Швейцарский поэт Жиль Сильберстин о Юрии Галанскове

в предисловии к книге

"Youri Galanskov: Le Manifeste Humain",

1982 год. 

Говоря о Советском Союзе, возможно ли будет когда-нибудь написать историю борьбы, которая во второй половине двадцатого века столкнула горстку людей, вооруженных лишь своим упорством и храбростью, с машиной ужасающей силы, на которую многие из нас отказываются взглянуть? Будет ли когда-нибудь возможно это сделать? Ответ не очевиден, учитывая слабость Запада и снятие им с себя своих обязанностей. Но если когда-нибудь это всё-таки станет возможным, мы, без сомнения, вспомним имена самых ярких из тех, кто нанёс системе ответный удар -- доблестно, и подчас сотни раз -- в ответ на удары, нанесённые им системой в их собственной стране за то, что они осуждали преступления, голод, тотальную цензуру, беспощадные преследования и извращение совести. Речь, конечно же, идет о таких гигантах, как Александр Солженицын и Андрей Сахаров. Мы будем говорить об Александре Зиновьеве, другом гиганте, который без устали открывал нам глаза на изменения, которым практически на наших глазах были подвергнуты миллионы мужчин и женщин, для того, чтобы породить новое жалкое племя: homo sovieticus, который является двоюродным братом крысы и свиньи. Но также есть и другие, о которых нам нужно будет говорить, чья борьба и чьи свидетельства, возможно, позволят нам более ясным взглядом начать рассматривать доктрину, которая когда-то была придумана для освобождения человека, но которая породила полное отчуждение людей друг от друга. И не только для того, чтобы рассмотреть этот коммунистический идеал, но и ужасающие отклонения в менталитете, которые привели население к активному участию в собственном унижении -- либо из страха, либо, согласно некоторым теориям, по более зловещим причинам. Я имею в виду Владимира Буковского, Александра Гинзбурга, Владимира Максимова, Андрея Амальрика, Эдуарда Кузнецова, Леонида Плюща, Наталью Горбаневскую, Лидию Чуковскую, Павла Литвинова, Александра Есенина-Вольпина; недавно скончавшегося замечательного Варлама Шаламова и искреннего Петра Григоренко.

 

И затем, рядом с теми немногими, кто благодаря обстоятельствам и собственной стойкости стали лидерами движения, нам нужно будет рассмотреть бесчисленное количество других, павших в той же битве, пострадавших в том или ином лагере, и  говоря о судьбах которых только что названные люди горячо выступали в качестве свидетелей. Мы должны будем вспомнить -- когда время закончит стирать все следы, оставленные их судьбами -- через какие испытания и мучения они прошли, если это вообще будет возможно.

 

Среди всех тех, кто в Советском Союзе был осуждён, арестован, публично оклеветан, депортирован и, наконец, убит (если их не ликвидировали тут же, на месте, без суда); среди всех, чьи надежды рухнули под их ногами, есть один человек, имя которого в памяти людей, тем не менее, должно будет присоединено к наиболее значительным фигурам диссидентского движения. Практически неизвестный на Западе Юрий Галансков для молодых людей СССР -- тех, кто пытается избежать правила больших чисел -- является символом почти сверхъестественной храбрости и открытого противостояния. Являясь блистательным примером, он своей силой вдохновлял многих заглянуть в будущее, которое казалось почти немыслимым, настолько великой была опасность, которую влекли за собой такие надежды в атмосфере враждебности со стороны подавляющего большинства. Не будем забывать, что надрывающие сердце, а иногда и виртуозные стихи этого поэта, однажды услышанные ошеломлённой толпой на площади Маяковского, с горячим чувством декламировались в небольших кругах ещё долго после его смерти. Не забудем и роль, которую этот яростный свидетель и поэт сыграл как редактор самиздата; как теоретик; как предтеча правозащитного движения в СССР. Наконец, мы вспомним отношение, которое этот осознавший свой долг гражданин, постоянно помогавший другим, проявил в трудовых лагерях -- отношение, которое неизменно отличалось братской и деятельной преданностью окружающим людям, о чём свидетельствовали все, кто его знал.

 

Юрий Галансков скончался 4 ноября 1972 года в возрасте тридцати трех лет в больнице лагеря 17А (Мордовия) и представлял в этом мире всё самое цельное, ясное, мужественное и щедрое. Поэтому, публикуя эту книгу в память о нём, мы отдаём дань справедливости. 

 

***

 

Появление Галанскова и этого особого типа поступков, которые он совершал как в одиночку, так и вместе с другими, то, как он заставлял себя выслушивать, как он публично призывал власти к ответу, или как он с едкой энергией обращался с обвинениями к Шолохову, лауреату Нобелевской премии 1965 года по литературе -- всё это невозможно понять вне конкретного контекста. Поэтому мы должны сначала вернуться к контексту, хотя и ненадолго.

 

И, прежде всего, к пятому марта 1953 года, когда произошло немыслимое. По Московскому радио Юрий Левитан объявил о смерти Иосифа Сталина, "кремлёвского горца", чьи "толстые пальцы, как черви, жирны" (как написал Осип Мандельштам), который вселял в людей больший страх, чем сам Яхве. Вернёмся к смерти верховного организатора беспрецедентных чисток, одно имя которого приводит в ужас. В течение следующего отрезка времени, после того, как общенародное потрясение прошло, после того, как потоки искренних или притворных слез иссякли, означая, что жизнь продолжается, народ, вдохновлённый обещаниями Никиты Хрущёва, ощутил себя готовым к началу нового периода -- периода, полного надежд. Надежд на улучшение материальных условий для людей в стране, экономика которой находилась в полном упадке и где невозможно было получить даже самое необходимое без тысяч уловок и ухищрений. Надежда на ослабление цензуры для того небольшого меньшинства, которое сохранило свои убеждения, за которые они сами или их близкие уже заплатили огромную цену. Гигантские статуи рухнули, а горстка поэтов набралась храбрости, чтобы прочитать пару стихов, критикующих умершего властителя. Было сказано: "Сталин был просто сумасшедшим, который думал, что он Сталин". Но что же на самом деле произошло с ожидаемой "оттепелью"?

Хрущёв совершенно справедливо считал, что настал момент произвести на Запад -- эту прекрасную дойную корову -- более благоприятное впечатление. Можно ли предположить, что он даже был искренне убеждён в том, что определенные реформы имеют смысл? Его отстранение от должности в 1964 году похоже на хорошее тому доказательство. Как бы то ни было, во всей этой неразберихе ему было легко использовать литературу в качестве оружия -- он совершенно правильно понимал, что политическая философия государства измеряется прежде всего свободой выражения мнений, преобладающих в нём. Затем несколько смелых голосов получили возможность быть услышанными, в том числе, во-первых, Владимир Померанцев, а затем Виктор Некрасов, Илья Эренбург и Борис Слуцкий, которые пытались изменить дурную репутацию "социалистического реализма" искренностью, которая до того времени была строго запрещена, и появление которой вызвало возмущение среди литературных чиновников.

Хотя многие поверили в перемены, и, несмотря на то, что на XX съезде партии в 1956 году новый хозяин Кремля публично признал "серьёзные ошибки", совершённые его предшественником, перемены эти имели поверхностный характер. Как, на самом деле, мог Советский Союз мириться с существованием действительно независимой литературы, которая означала бы появление нежелательного голоса, с которым рано или поздно пришлось бы бороться? Собственно, первый большой скандал разразился совсем скоро, после совершенно неожиданной публикации издательством Feltrinelli (Италия) шедевра Бориса Пастернака "Доктор Живаго" -- скандал, за которым год спустя последовал второй: Нобелевская премия 1958 года, которая была присуждена этой замечательной книге. В этих условиях стало ещё более удивительным то, что, по настоянию Александра Твардовского (главного редактора на то время самого либерального и прогрессивного литературного обозрения "Новый мир") Хрущёв смог дать зелёный свет выходу книги Александра Солженицына "Один день Ивана Денисовича", -- рассказу, описывающему 24 часа из жизни заключённого советского концлагеря. Тем не менее, по мере того, как интеллигенция приходила во всё более сильное состояние взволнованности, когда стало известно, что два писателя под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак, без ведома властей, опубликовали во Франции свои литературные труды, у верблюда сломалась спина. Эпоха "искренности", которую невозможно было больше сдерживать в фиксированных рамках, обязана была быстро закончиться. И так начались великие процессы шестидесятых, то есть процесс Синявского-Даниэля (двух "наследников Смердякова", согласно официальнейшей из официальных "Литературной газете") в феврале 1966 года; суд над Буковским, Делоне и Кушевым в сентябре 1967 года; на Гинзбургом, Галансковым, Добровольским и Лашковой в январе 1968 года; и над Литвиновым, Ларисой Даниэль, Бабицким, Делоне и Дремлюгой в октябре 1968 года.

Чтобы дополнить картину тех лет и, следовательно, понять смысл этой серии арестов среди молодых интеллектуалов, необходимо также прояснить, почему лёгкая либерализация коснулась не только небольшого количества официальных журналов. В то время, на волне воодушевления, связанным с появлением менее угрюмых перспектив, возникла целая серия небольших коллективов, где вслух читались, конечно, собственные стихи, но также и стихи великих предшественников: Осипа Мандельштама, Марины Цветаевой, Анны Ахматовой, Николая Гумилева и Бориса Пастернака. Но происходило и не только это. Помимо сделанных в домашних условиях записей Булата Окуджавы и Александра Галича, неофициальным образом стали распространяться различные машинописные тексты  -- "самиздат". Эти тексты, изначально безобидные, постепенно приобрели содержание, которое власти сочли проблемным, особенно после подавления восстания в Венгрии, которое позволило многим молодым людям прояснить для себя свои личные цели. И хотя изначально "самиздат" печатал исключительно поэзию, как это было в случае с "Синтаксисом", за который Александр Гинзбург получил два года лагерей в 1960 году, или "Бумерангом" Александра Осипова, вскоре в этих сборниках стали смешивать прозу, стихи и манифесты, как в "Фениксе" Галанкова или "Хронике текущих событий", которой Наталья Горбаневская придала новый импульс. Ко всему происходящему было добавлено ещё одно обстоятельство, которое окончательно сплотило различные группы в единое целое, получившее название "Поколение 56": открытие летом 1958 года памятника Владимиру Маяковскому в Москве.

Пишет Владимир Буковский в свой замечательной книге "И возвращается ветер": "На официальной церемонии открытия памятника официальные советские поэты читали свои стихи, а по окончании церемонии стали читать стихи желающие из публики. Такой неожиданный, незапланированный поворот событий всем понравился, и договорились встречаться здесь регулярно. Поначалу власти не видели в том особой опасности, в одной московской газете даже была опубликована статья об этих сходках с указанием времени их и приглашением приходить всем поклонникам поэзии. Стали собираться чуть не каждый вечер, в основном -- студенты. Читали стихи забытых и репрессированных поэтов, свои собственные, иногда возникали дискуссии об искусстве, о литературе. Создавалось что-то наподобие клуба под открытым небом, вроде Гайд-парка. Такой опасной самодеятельности власти не могли терпеть дальше и довольно скоро прикрыли собрания".

Но было слишком поздно. За очень короткое время эти молодые люди, высвободившиеся из тисков комсомола (коммунистической молодёжной организации), поняли, что единственный способ эффективно бороться с угнетением -- это не секретность, а публичные действия; и что в этой борьбе лучшим союзником станет ни что иное, как закон, прописанный в советской Конституции. Возникло что-то новое, и заставить это новое замолчать было непросто. Александр Есенин-Вольпин, сын глубоко трогательного поэта Сергея Есенина, сыграл фундаментальную роль на этом этапе: вооружённый знанием законов, этот яростный правовед на своем примере показал, как следует требовать то, на что человек имеет законное право. Надо сказать, что его вмешательства часто творили чудеса. Несмотря на ограничения, люди собирались сначала друг у друга на квартирах, а затем уже у знаменитого памятника. Очень скоро была сформирована этика, моральное сопротивление, которое разрушило изоляцию, в которой находились небольшие литературные круги. Благодаря этому авторы и слушатели вместо того, чтобы существовать как незначительные изолированные индивидуумы, которых можно бы было легко осудить за подпольные действия, смогли стать гражданами, борющимися за свои гражданские права. Лидерами этого движения стали Юрий Галансков и Владимир Буковский, который был на три года моложе его, и я ещё раз процитирую его слова, которые, кажется, отражают идеалы того времени:

- Почему именно я? -- спрашивает себя каждый в толпе. -- Я один ничего не сделаю. 

И все они пропали.

- Если не я, то кто? -- спрашивает себя человек, при­жатый к стенке. 

И спасает всех. 

Таким образом, через два года после первой волны, вдохновлённые Буковским и двумя его друзьями-студентами, поэтические вечера возобновились на "Маяке", как называлась площадь Маяковского, знакомя новичков со старыми завсегдатаями 1958 года. Среди организаторов и чтецов были, в том числе, Галансков, Хаустов, Осипов, Эдуард Кузнецов, Анатолий Щукин, Ковшин, Михаил Каплан, Виктор Калугин, Носов, Вадим Делоне… Ситуация становилась неприемлемой для властей, тем более что деятельность СМОГа ("Самое молодое общество гениев" -- довольно ироничное название), к которому принадлежал ряд этих молодых интеллектуалов, набирал популярность в Ленинграде, Киеве, Одессе и на Урале. Поэтому было решено с помощью провокаторов из комсомола и КГБ помешать проведению этих собраний, превратить их в драки. И первые аресты последовали быстро, а вскоре последовали уже упомянутые судебные процессы.

***

Юрий Галансков -- в некотором роде пресс-секретарь и лидер этой правозащитной группы, -- которая основывала свои действия на принципе законности, был арестован 19 января 1967 года. Он предстал перед судом вместе со своим другом Александром Гинзбургом, а также Алексеем Добровольским и Верой Лашковой, 8 января 1968 года. Это произошло через четыре месяца после суда над Буковским, Делоне и Кушевым, которые все трое были осуждены за протесты против ареста своих товарищей. ("Даже если бы мне пришлось пойти туда одному, я бы это сделал", -- сказал Буковский своим друзьям перед демонстрацией. Галансков поступил бы так же, оказавшись на моём месте". Эти слова приводит Марк Кравец в своем большом досье "СССР: Писатели-диссиденты", опубликованном в 125-м номере “Magazine Litteraire" в июне 1977 года).

 

Здесь не место передавать подробности этого громкого и скандального дела, которое, совершенно незаконным образом, слушалось за закрытыми дверями и за несколько месяцев до зловещей Пражской весны закончилось вынесением огромных сроков -- верный признак общего ужесточения политики под руководством господ Косыгина, Брежнева и Подгорного, этих новых лидеров 1964 года. Жан-Жак Мари и Кэрол Хед сделали это за меня -- собрали все подробности -- и я могу отослать вас к их прекрасному сборнику документов. Скажем так: за свою знаменитую "Белую книгу", в которой собраны все доказательства, относящиеся к процессу Даниэля-Синявского, Гинзбург был приговорён к ещё пяти годам лагеря, закончив своё последнее слово следующим образом: "Я прошу только одного от суда -- чтобы они не назначили мне более мягкого наказания, чем то, которое получит Галансков". Добровольский же, рецидивист, поскольку ранее был приговорен к шести годам исправительных работ, не был отправлен в лагерь, так как экспертная комиссия признала его невменяемым и отправила его в ленинградскую "специальную" психиатричеcкую больницу. Обвинённый по статье "антисоветская агитация и пропаганда", он, к сожалению, сломался во время следствия и весьма прискорбным образом начал обвинять своих товарищей Гинзбурга и Галанскова в причастности к НТС, единственной борющейся с советской властью политической организации, находящейся за рубежом. Что касается Веры Лашковой, машинистки подпольных изданий, то её заставили заплатить за свою деятельность одним годом лагерей.

 

И, хотя -- что совершенно удивительно -- толпа протестующих, собравшаяся вокруг здания суда, требовала публичного слушания (в соответствии с советской Конституцией), Галансков получил самый суровый приговор -- семь лет лагерей усиленного режима, несмотря на язвенную болезнь двенадцатиперстной кишки, от которой он очень сильно страдал, нуждаясь в медицинской помощи. И всё же, хотя он и давал поводы для того, чтобы власть была им недовольна, в чём можно было его упрекнуть с точки зрения закона, чтобы оправдать такой приговор? Исключенный из Московского университета за взгляды и поступки, которые, строго говоря, не были политическими, мог ли он быть осужден за организацию собраний (таких, как протест 4 марта 1966 года), направленных на то, чтобы выбить из колеи тех, кто желал реабилитировать Сталина? Могли ли его осудить за то, что он присутствовал на вечерних собраниях на площади Маяковского? Но право собраний было гарантировано, и эти действия никоим образом не были антисоветскими. Можно ли было его судить за два выпуска его журнала -- "Фенкис-61" и "Феникс-66"? Действительно, там было несколько язвительных статей, в том числе его разгромное письмо, адресованное отвратительному Шолохову в ответ на его выступление на XXIII съезде, во время которого, клевеща на Даниэля и Синявского, Шолохов посетовал на легкость приговора, вынесенного этим "оборотням": "Слишком дорого заплатил наш народ за завоевания Октября, за победу над фашизмом, за кровь и пот, пролитые ради Родины, чтобы безучастно отнестись к этим двум подонкам". Но, кроме того, что Галансков и его друзья всегда подписывали свои тексты своими именами и поэтому не могли считаться "хулиганами", работающими вне публичного пространства, Юра всегда имел под рукой свод законов и охотно цитировал статьи, устанавливающие законность его действий. В то время как другие стали бы разыгрывать из себя кающихся нарушителей закона, Галансков, как и Владимир Буковский, имел смелость опровергать обвинения на основании Конституции и предъявлять обвинения самому суду.

 

Поэтому было необходимо выдвинуть обвинения другого рода, достаточно сомнительные, которые дискредитировали бы его, как личность. Возникло абсурдное дело по обмену валюты: Галансков, обвинённый в обмене долларов на чёрном рынке, был признан виновным по статье 88 (!). Очевидно, это был всего лишь вводный маневр, направленный на то, чтобы изобразить подсудимого подозрительным и хитрым, вопреки его собственным заявлениям. Это первый шаг повлёк за собой гораздо более опасные последствия. В результате того, что им манипулировали во время следствия, беззащитный Добровольский -- противоречивый молодой человек -- убеждённый в том, что, его приговор будет смягчён, если он признается в своей связи с НТС и оговорит своих друзей, решил дать против них показания.

 

И для дальнейших доказательств в пользу этой версии во время судебного процесса был упомянут загадочный человек, якобы член НТС, который был чудесным образом арестован, чтобы сбить с толку подсудимых. Что касается предмета, обсуждаемого на этом маскараде -- который выглядел бы довольно комично, если бы только не касался жизней таких замечательных людей -- то он был полностью сфабрикован КГБ. Я передаю слово генералу Петру Григоренко, чьи мемуары, помимо того, что чрезвычайно поучительны в отношении истории Советского Союза, также рисуют хороший портрет Добровольского, который был его сокамерником.

 

"А в зале, меж тем, подсудимые и адвокаты разносили и щепки здание, построенное обвинением. Суд вынужден был и изорачиваться, и лгать. Будучи не в силах доказать ни одного пункта обвинения, он пошел на трюк, стремясь с помощью внешнего эффекта произвести впечатление на общественность. На суд привозят прибывшего из Европы и арестованного органами КГБ "туриста" Брокс-Соколова. С упоением показывают бывший на нем во время ареста "шпионский пояс" – пояс, в который заложены литература и деньги. Но у этого пояса, вернее, у его хозяина оказался весьма слабый "пунктик". И этот "пунктик" был немедленно вскрыт. Адвокат Гинзбурга Золотухин задал весьма скромный вопрос: "Какое отношение все это имеет к моему подзащитному?". На этот вполне уместный и тактичный вопрос судья отвeтил злобно, грубой репликой, решительно обрывая все возможные вопросы такого характера". (П. Григоренко, "В подполье можно встретить только крыс"). 

 

В ходе любого нормального судебного разбирательства (если бы такой фарс вообще был возможен), люди бы рассмеялись. И обвинению осталось бы только отказаться от этого пункта, поджав хвост. Но это был Советский Союз, и зал суда был пуст на три четверти (всего в нём было более 170 мест). Единственной допущенной "публикой" -- помимо сотрудников КГБ, дружинников, комсомольцев и некоторых чиновников, состоявших в штате судебной системы -- были несколько человек с пропусками, полученными от местных отделений коммунистической партии. В таких обстоятельствах дело было предрешено -- вскоре такие издания как "Известия" и "Комсомольская правда" начали печатать сообщения с таким накалом сенсационности, с таким потоком фальшивой информации и клеветы, с такой ненавистью, что общественное мнение легко заглушило голос протестующих, требовавших "публичного осуждения этого позорного процесса и наказания виновных". Несмотря на многочисленные и мужественные вмешательства, в том числе Сахарова, Ларисы Даниэль, Павла Литвинова, Бориса и Юрия Вахтиных, А. Якобсона, Евгения Кушева, Григоренко и Анатолия Левитина-Краснова (написавшего пронзительное письмо), осуждённые были отправлены отбывать назначенные им наказания. 

 

***

 

Мало что остаётся добавить. Но то, что осталось, тоже следует знать. Вместе с его другом Аликом (Гинзбургом) Юрия Галанскова перевели в лагерь 17А, Мордовия. В сороковых годах стало известно, что в лагерях Колымы, Воркуты и Тайшета политзаключённые беспощадно истреблялись. Несмотря на то, что времена изменились, условия, тем не менее, оставались крайне тяжёлыми. Во-первых, из-за ограничений в питании: положенный там рацион, состоящий из 2413 калорий (что составляет минимум для здорового, сидячего человека, живущего в нормальных условиях) соблюдался лишь изредка и в любой момент может быть сокращён в виде наказания. Особенно в карцере, где рацион снижается до 1300 калорий. Учитывая, что три разрешённые посылки в год (которые обычно у заключённых отбираются) не содержат никаких продуктов питания, не удивительно, что большинство заключённых страдаeт проблемами желудка. В бараках, где с наступлением осени температура колеблется между 10 и 12 градусами, холод также истощает людей -- тем более, что дополнительная пытка состоит в том, что тёплую одежду у заключённых отбирают. Также заключённым разрешается в год одно "личное" свидание, три свидания под наблюдением охраны и два письма в месяц, которые могут быть конфискованы по желанию начальства. (Всё ведение этих процедур предоставлено ​​тюремным охранникам, которые часто угрюмы и агрессивны, и в основном неграмотным офицерам, которым поручено давать заключенным уроки политической информации). Такой -- среди прочего -- была жизнь в этом лагере.

 

Несмотря на эти условия, которые могли только серьёзно ухудшить и без того слабое его здоровье, Галансков с ошеломляющей эффективностью организовал всевозможные акции, направленные либо на протест, либо на помощь какому-либо конкретному заключённому. Голодовки, призывы, сбор средств для больных… он не жалел сил. Не останавливаясь на том, что он утешал, помогал, требовал, он также был первым, кто создал сеть, регулярно отправлявшую очень компрометирующую лагерное начальство информацию во внешний мир. Столкнувшись с такой решимостью, его друзья не были способны убедить его прекратить свою деятельность. Его физические силы постепенно покидали его, и после многих лет описанного выше режима он был вынужден согласиться на то, чтобы посетить лагерную больницу, к которой он относился с большим подозрением. 

 

Там, глубоко потрясённый страданиями, царящими в этом мире, подавленный, лишённый сил, после стольких дел, требовавших от него постоянного самопожертвования, он пришёл к вере. Здесь невозможно не вспомнить о Симоне Вейль, её духовном пути, невероятном пламени, которое она излучала и которое привело её, когда-то находившуюся на пороге смерти, к познанию Бога. И когда, после операции, проведённой военным врачом, чьи хирургические навыки ограничивались знанием только техники ампутации, он умирал в ужасной боли, ему, скорее всего, помогли мысли о Христе.

 

"Пухом земля тебе, мученик и герой правозащиты". (Пётр Григоренко).

 

***

 

Спустя десять лет после смерти Юрия Галанскова мы представляем здесь его стихи, манифесты и письма. Юрий Галансков олицетворяет всё, что цельно, ясно, смело и щедро. Пусть эта книга даст полное представление о том, каким он был: с его пылкостью, смелостью, а также его добротой и его заботой обо всех живых существах. В конечном итоге, Юра предстаёт перед нами проводником: иногда хрупким и ненадежным проводником в повседневной жизни, но -- тем не менее -- проводником, чей очевидный моральный пример тем более трогателен и доступен для понимания. Не желая доминировать над себе подобными, Галансков поднялся до роли маяка во имя слова. Слова, которое жило в нём, чтобы радовать и утешать близких ему людей в их борьбе. Он делал это с исключительным смирением, с даром провидения, с любовью. И заплатил за это жизнью. 

 

Чтобы сделать эту дань памяти более полной и сделать так, чтобы эта книга стала и свидетельством, и знаком верности, мы попросили четырёх человек, которые знали Юру и сейчас живут в изгнании, рассказать о нём. Слова этих четырёх имеют большое значение: мы хорошо знаем цену, которую заплатили Владимир Буковский, Наталья Горбаневская, Александр Гинзбург и Эдуард Кузнецов за то, чтобы их услышали. 

 

И, наконец, ещё одна вещь: мы бы хотели, чтобы эта книга через Галанскова была адресована всем тем людям, которые сейчас страдают в разных лагерях и из-за апатии Запада могут присоединиться к Юре в могиле. Именно им мы посвящаем свои усилия. Юрию Федорову, Алексею Мурженко, Анатолию Марченко и всем тем, чьи имена мы даже не знаем и чья судьба висит на волоске каждый день.

 

Существует желание обвинять в провале коммунизма заблуждающихся и коррумпированных деятелей. Теперь пора осознать, что есть только один коммунизм: коммунизм Леонида Брежнева, коммунизм Карла Маркса, коммунизм Ленина, Сталина, Хрущёва и любого Иванова, попавшего в ловушку этой машины. Коммунизм может быть эффективно реализован только через гниение миллионов людей, которые являются сырьём, необходимым для этой чудовищной алхимии: если кто-то хочет, как хотел Карл Маркс, отменить государство, семью, собственность и религию -- явления, вписанные в саму суть человека -- тогда следует объявить, что резня находится в рамках закона. Каждая резня, организованная для достижения этих целей. Но внезапно, в результате резни, вырисовывается не тот новый человек, которого любой ценой желают создать и в ожидании которого все средства были приемлемы, а скотоподобные, вероломные, бесхребетные и жадные люди, приспосабливающиеся к жизни в унизительном болоте, в то время как меньшинство мыслящих, ответственных людей подвергаются безжалостной травле. Прежде чем эта болезнь истребит всех наших братьев на Востоке, прежде чем она нападёт на нас, наш долг -- сказать правду, чтобы искоренить эту болезнь. Повсюду. При любых обстоятельствах. Но справится ли вовремя с этой задачей уставший Запад?

 

"Знаю одно: основу подлинно человеческого бытия составляет правда. Правда о себе. Правда о других. Беспощадная правда. Борьба за нее и против нее – самая глубинная и ожесточенная борьба в обществе. И уровень развития общества с точки зрения человечности будет отныне определяться степенью правдивости, допускаемой обществом. Это самый начальный и примитивный отсчет. Когда люди преодолеют некоторый минимум правдивости, они выдвинут другие критерии. А начинается все с этого". (Александр Зиновьев). 

 

Перевод Алисы Ордабай-Хэттон.

Лагерный портрет Юрия Галанскова. Художник Юрий Иванов. Архив Международного Мемориала.

Юрий Галансков - первый слева. 

"Мы, родившиеся и выросшие в атмосфере террора, знаем только одно средство защиты прав: позиция гражданина". Владимир Буковский в июне 1979 года в Институте Американского Предпринимательства. 
FinancialTimes.png
"Запад дал миллиарды Горбачеву, и сейчас из них невозможно найти ни одного доллара". Интервью Владимира Буковского газете The Financial Times, 1993 г. 
Boekovski1987.jpg
"Мир как политическое оружие". Владимир Буковский о связях компартии СССР и движением за мир в США и Западной Европе. 
zzzseven.jpg
"В Советском Союзе только человек, которому грозит голодная смерть, решится на такую крайность, как забастовка". Выступление Владимира Буковского на конференции Американской федерации труда. 
"Буковский был таким гигантом, что даже в самой толще тюремного мрака встречал темноту светом. Такой силы был его огонь, что долго находиться рядом и оставаться прежним не было возможным". Алиса Ордабай о Владимире Буковском.
Pankin.jpg
"С окрашенным миролюбием скепсисом он подержал в руках и полистал паспорт, который я ему протянул после обмена обычными для первых минут знакомства фразами". Борис Панкин, посол России в Великобритании, вспоминает о Буковском.
krasnov.jpg
 "В 1967 году следователь, закончив дело о демонстрации, главным инициатором которой был Владимир, сказал: 'Если бы я мог выбирать сына, я выбрал бы Буковского' ". Анатолий Краснов-Левитин о Владимире Буковском.
WP.jpg
"Длинная тень пытки". Статья Владимира Буковского в газете Washington Post о тюрьме Гуантанамо Бэй и причинах, по которым ни одна страна не должна изобретать способы легализировать пытки.
"Старая номенклатура руководит всеми исполнительными функциями этого предположительно нового "демократического" государства". Аналитическая статья Владимира Буковского о первых ста днях правления Ельцина.  
pacifists2.jpg
"Пацифисты против мира". Владимир Буковский о "борьбе за мир" как о мощном оружии в руках коммунистов. 
NinaI.jpg
"Тремя днями ранее, два офицера КГБ, мужчина и женщина, пришли в квартиру Нины Ивановны и сказали ей, что их депортируют вместе с сыном, и что у неё три дня, чтобы собрать вещи". Репортаж Людмилы Торн из первого дома Буковских в Швейцарии. 
bethell.jpg
"Он стал одним из её советников по Советскому Союзу, подспорьем в её готовности бросать вызов коммунизму при любой возможности." Лорд Николас Бетэлл рассказывает о том, как познакомил Владимира Буковского и Маргарет Тэтчер.
"Западные СМИ рассматривают своих сотрудников не как приказчиков в лавке, а как людей, отдающих свои творческие силы делу". Письмо Буковского руководству радиостанции "Свобода" о недопустимости вводимой ими цензуры. 
korchnoi.jpg
"Мир готов уступить во всем, лишь бы мировой бандит наконец насытился и угомонился". Вступление Владимира Буковского к книге гроссмейстера Виктора Корчного. 
svirsky.jpg
"Благодаря Володе остались жить и Плющ, и Горбаневская, а скольких миновала страшная чаша сия?" Писатель Григорий Свирский о Владимире Буковском и Викторе Файнберге в своей книге "Герои расстельных лет".
Frolov.jpg
"Почему брак между американкой и русским рассматривается как измена родине?" Предисловие Владимира Буковского к книге Андрея и Лоис Фроловых "Against the Odds: A True American-Soviet Love Story".