Избранные главы из книги Владимира Буковского

"СССР: от утопии к катастрофе".  

 

Издательство Robert Laffont, Париж, 1990 год. 

zFront.jpg

О "русских" сказках

 

Среди авторов книг о Советском Союзе распространилась глупая мода, заставляющая их предаваться размышлениям об истории России, о характере её ландшафта и о её бескрайних степях, о дурном характере русских царей и о страданиях, перенесённых народом. То ли из любви к экзотике, то ли из стремления к научным изысканиям, то ли в угоду интеллигенции, которая не хочет признавать законное дитя своих идей в советском уроде, но монголо-татарское иго всегда занимает в этих книгах больше места, чем научный социализм, как будто советское государство было основано Иваном Грозным, а национализация была проведена Петром Первым.

 

Трудно найти два события в истории, которые не были бы связаны друг с другом тем или иным образом. Если попытаться, можно с убедительностью доказать, что текущие экономические проблемы Англии восходят, например, к норманскому завоеванию, и что Генрих VIII подал пример, после которого количество разводов в стране начало увеличиваться. Хотя такое исследование и может быть интересным для историков, никому не придёт в голову опубликовать его в путеводителе по стране или в научно-популярном труде об Англии, а правительство не будет основывать свою социально-экономическую политику на таком анализе.

 

Глупую моду, о которой я пишу, постигла иная судьба. Несомненно, потому, что она удобна как для советской власти, так и для тех на Западе, кто пытается ей угодить. Играя на руку и тем, и другим, она оправдывает режим таким же образом, как провинциальный адвокат на суде оправдывает поведение своего клиента-уголовника его несчастным детством. Жаждущим социализма эта мода приносит утешение: в нашей цивилизованной стране социализм принесёт другие результаты. А для подавляющего большинства людей, которые не знакомы предметом, такое объяснение более доступно, чем все запутанные тезисы Гегеля или Бебеля. Конечно, в наше время людей мало волнуют идеи, бывшие модными в прошлом веке, а многие представляют себе Советский Союз как своего рода Гаити времён Дювалье. На самом деле, для них не имеет значения, где "нарушаются права человека" -- здесь или там...

 

Но зачем осуждать обывателя, когда ведущие политики Запада не намного лучше осведомлены и, судя по всему, со всей серьезностью рассматривают коммунизм как к своего рода вариант традиционного русского деспотизма? Известный французский политик объясняет вторжение в Афганистан традиционным стремлением русских к теплым странам, а Маргарет Тэтчер, после двух разговоров с генсеком Горбачевым, объясняет нам, что это "честный и смелый" человек, которому можно доверять и с которым можно "вести дела”.

 

Трудно поверить, что никого не оказалось рядом с г-жой Тэтчер, кто бы объяснил ей, что СССР -- не монархия, а Горбачев -- не царь, и что, даже если он производит хорошее впечатление, дела ведутся с системой, а не с отдельным человеком. И в чём, собственно, заключается его смелость? В том, что он пытается спасти Советский Союз от разорения? Ленин также проявил в своё время "смелость" и провозгласил НЭП в 1921 году, когда страна стояла на краю пропасти. Нельзя отказать и Сталину в смелости, так как он вновь открыл церкви в 1941 году, когда русский народ не захотел защищать его концлагеря и колхозы от немецких войск. Не будем забывать и Хрущева, всё правление которого было сплошным подвигом. Неужели так сложно увидеть, что приступы храбрости охватывают советских лидеров каждые двадцать лет и неизбежно совпадают с очередным кризисом системы?

 

Дело не столько в незнании, сколько в удобстве, которое западные политики видят в такой точке зрения. Если эти мифические "русские" были такими с незапамятных времен, если они, уставшие от прозябания в сибирских льдах, стремятся к теплым странам и морям, то тут ничего не поделаешь и некого в этом обвинять. Остаётся только дождаться появления в России хорошего, просвещённого монарха, с которым можно будет "вести дела". 

 

Эта точка зрения неизбежно заканчивается утверждением, что русские, если они не могут порвать со своим многовековым варварством и вечно жаждут тепла, то по отношению к интересам Запада они могут быть настроены только враждебно. Коммунистическое руководство СССР является чем-то вроде естественного союзника Запада в борьбе с этим варварством, особенно в те периоды, когда становится более цивилизованными благодаря контактам со своими западными коллегами и набирается смелости для того, чтобы покончить с варварскими инстинктами.

 

Прекрасно, не правда ли? Дело не только в беззастенчивом шовинизме этих идей, но и в их абсурдности, потому что мы становимся враждебны народу, и при этом поддерживая коммунизм, а потом удивляемся, как широко он распространяется по всему миру.

 

Около пятнадцати лет назад, когда мы находились в фазе "ослабления международной напряжённости", агрессивность советской системы объяснялась традиционной "русской паранойей", которая возникла в результате многочисленных вторжений, которым Россия подвергалась на протяжении своей истории. Вся надежда была возложена на кремлевских "голубей" во главе с маршалом Брежневым, и всем был дан совет поддерживать этих "голубей" в их борьбе с паранойей народа. Но как мы могли помочь этим "голубям"? Нам говорили, что "русские", если они получат военное превосходство, успокоятся, ослабнут и посвятят себя своим внутренним делам. Результаты этой помощи всё ещё ощущаются не только в Европе, но и во многих странах третьего мира, в последнее время наиболее отчетливо -- в Афганистане.

 

Прошло пятнадцать лет, и новый генеральный секретарь видит, что его снова приветствуют как спасителя человечества, провозглашают преемником Петра Великого, как реформатора и светоносца, который наконец-то может отстричь людям их грязные бороды и одеть их в западную одежду. В результате нам по телевидению представили полную чушь -- сериал про Петра, снятый совместно СССР и США, где российский император (чья любовь к кутежам, кстати, была прекрасно известна) произносит перед людьми горбачёвские речи об умеренности, воздержании и рентабельности производства.

 

Мы уверены, что сейчас недостаёт лишь малого. Мы, конечно, должны поддержать этого нового героя в его неравной борьбе, и тогда он подарит нам долгожданный мир. Таким образом, осуществится идиотская полувековая мечта, состоящая в том, что СССР (перефразируя слова молодого человека, пытавшегося успокоить свою беременную подругу) в конечном итоге "рассосётся". 

 

Проще говоря, мы имеем дело с универсальной теорией, постулаты которой ничем невозможно поколебать. Я не знаю, насколько западный читатель знаком с дискуссиями, которые ведут американские специалисты на эту тему. Они давно свелись к изучению русского национального характера, но сейчас достигли такой степени изощренности, что я перестал их понимать.

 

Противники политики разрядки и другие "ястребы" отстаивают свою позицию, используя аргумент, что "русским нельзя доверять" из-за их вероломности и многовекового деспотического гнёта. Однако сторонники разрядки и прочие "голуби мира" пытаются нам доказать, что "русские", по сути, ничем не отличаются от американцев и, следовательно, с ними можно иметь дело. Однажды президент Рейган объяснил нам, что в русском языке нет слова "свобода" и одновременно увидел причину российской экспансии в том, что русское слово "мир" обозначает одновременно "отсутствие войны" и "вселенную". С другой стороны, многочисленные ораторы наводнили телевидение документальными фильмами о своих поездках в СССР, которые доказывают, что "русские" тоже ходят на двух ногах, любят своих детей, озабочены их будущим и, прежде всего, стремятся к миру, и что они все, от самых влиятельных до самых незначительных, думают так же, как и мы. Из этого делается вывод, что мы должны понять этих русских, должны сесть с ними за стол переговоров, преодолеть национальные предрассудки и сделать так, чтобы все недоразумения исчезли как можно скорее. Посмотрите на французов -- они едят лягушек (отвратительно, правда?), а ведь с ними можно жить в мире…

 

Это видение, пропагандируемое образованными классами Америки, становится невероятно популярным по мере улучшения отношений с СССР, а на встречах в верхах оно принимает масштабы национальной катастрофы. Тот, кто не посещал Америку в периоды эйфории, вызванной этими саммитами, с трудом может представить себе масштабы катастрофы. Надо быть свидетелем и очевидцем этой волны инфантильного, сводящего с ума энтузиазма, нужно слышать слова всех этих невероятных идиотов -- бесчисленных специалистов по дружбе с русскими. Была бы моя воля, я бы издал специальный закон, запрещающий всё это точно так же, как запрещена продажа алкоголя несовершеннолетним. Потому что нет ни таких союзников, ни таких принципов, которые великий американский народ не был бы согласен предать, опьяненный своей собственной прогрессивностью и задавшись целью угодить своим новым братьям.

 

Храни нас бог от такой восторженной дружбы и отзывчивости, но нужно признать, что обратное тоже не лучше. Достаточно вспомнить, как после крушения корейского Боинга посетители били бутылки водки в барах (бутылки водки, заметьте, а не советские консульства), и что русские эмигранты всерьез опасались погромов. Такое поведение толкнёт вас против вашей воли в стан "защитников" и "адвокатов".

 

Но что можно ожидать, если даже самая маленькая, но несколько более сложная идея не хочет влезать в американские головы, причем не только посетителей баров, но и журналистов, профессоров, политиков? Это приводит к абсурдным ситуациям. Однажды я был приглашён в качестве участника на теледебаты, темой которых был вопрос "Можно ли вы доверять русским?". Сбитый с толку, я пытался объяснить, что моё участие попутает карты других участников, но организаторы не поняли моих возражений. Или я ошибся насчет цели, с которой меня пригласили?

 

Ещё труднее что-то объяснить университетским профессорам. Представьте себе, что марсианин случайно оказывается участником дискуссии о жизни на Марсе. Его появление, конечно, не положит конец спорам. После небольшого замешательства они снова вспыхнут, как ни в чём не бывало. Большинство участников сдали экзамены, написали книги и заслужили определенное общественное уважение именно потому, что отстаивают определённую теорию. Различные общественные интересы выстроились вокруг этого вопроса и пронизывают его насквозь, и никто не заинтересован в прекращении такого комфортного для всех положения дел только потому, что какой-то дурак свалился на землю.

 

На нашей бедной земле поиски истины давно перестали быть целью дебатов, а превратились в способ заработать себе на жизнь. Что хорошего в такой старомодной вещи, как Правда? В наш прагматичный век всё, что приносит пользу, -- правда. Например, Маршал Шульман, очень влиятельный профессор Колумбийского университета, так объясняет взаимную враждебность, характерную для советско-американских отношений:

 

"Враждебность не является результатом какой-либо врождённой антипатии между нашими двумя народами, но со временем каждый из наших народов убедился в том, что у другого есть в отношении него дурные намерения, и в итоге теперь трудно разобрать, что есть факт, когда речь идёт друг о друге, а что есть фантазия". (Маршалл Шульман, "Чего на самом деле хотят русские", Harpers, апрель 1984 г.).

 

Неужели от нас ждут, что мы поверим, что уважаемый профессор никогда не слышал о марксизме-ленинизме и о законах классовой борьбы? Конечно, он слышал и о том, и о другом, но он и ему подобные считают коммунистическую идеологию несущественной и устаревшей, а советское руководство, как говорит другой, ещё более почётный профессор, а именно знаменитый Джордж Кеннан, состоит из:

 

"...совокупности вполне обычных людей, в определенной степени жертв (...) идеологии, на которой они воспитаны, но в большей степени сформированных дисциплиной, которую на них налагает ответственность (...) их роли руководителей большой страны (.. .), вынужденных беспокоиться в гораздо большей степени о сохранении нынешних границ своей политической власти, чем об их расширении (...), и чьи мотивы, на самом деле, -- оборонительные (...), и чьё внимание, в первую очередь, сосредоточено на постоянно открытых проблемах экономического развития страны”. (Джордж Кеннан, "Ядерная иллюзия: советско-американские отношения в век ядерного оружия", NY Pantheon, 1982).

 

Отметим, что это было написано в 1982 году, во времена Брежнева, до того, как на сцене появился Горбачёв со своими реформистскими речами. В наши дни профессор Кеннан не должен стесняться уже вообще ничего. Если бы он смог увязать такой взгляд на СССР и его руководство со вторжением в Афганистан, а также с поддержкой Советским Союзом многочисленных убийц, то он сумел бы тогда объяснить поведение обанкротившейся советской системы исключительно как свидетельство доброй воли, чувства ответственности и склонности советской власти к самоограничению.

 

Хотите -- называйте их жертвами, хотите -- первопроходцами, несущими свою идеологию, это не имеет большого значения. Ленин дал точное определение тому, на какой компромисс коммунист может пойти в отношении классового врага, а какой компромисс для него невозможен. Допустим, говорит он, вооруженные бандиты останавливают вашу машину и под угрозой смерти забирают ваши деньги, документы, револьвер (без которого Владимир Ильич, очевидно, не мог представить себе никакую поездку) и вашу машину. По его словам, это тот компромисс, от которого не откажется ни один здравомыслящий человек, поскольку он позволяет вам впоследствии свести счеты с бандитами. В других случаях, по мнению вождя мирового пролетариата, компромисс с классовым врагом является изменой.

 

Хорошее воспитание 

 

В результате одна и та же идеологическая норма воспитала добрые три поколения советских руководителей. И они получили хорошее воспитание, которое пулей в голову устраняло любого, кто плохо усваивал различия между приемлемыми и неприемлемыми компромиссами, и таким образом становился предателем. Выясняется, что подобного рода травмы длятся долго, и что компромисс с наследниками Ленина станет возможен только если приставить им к груди пистолет. Какая разница -- верят они в коммунистические идеи или нет -- если в их постоянной борьбе за власть у них нет ни малейшего права пренебрегать идеологическими нормами? Вне зависимости от того, принимаем ли мы этих людей за "жертв" или за "последователей доктрины", за простых людей или за рыцарей мировой революции, коммунистическая партия Советского Союза не объявляла перемирия своим классовым врагам.

 

Тем не менее, для того, чтобы цитировать Ленина сегодня, нужно быть марсианином-экстремистом. Потому что Ленин, как сейчас говорят, жил давно, слишком давно, чтобы влиять на нынешний советский политический курс. Сейчас не времена Петра Великого или Ивана Грозного. Удивительно, но связь между марксизмом-ленинизмом и нынешним советским государством с его внутренней и внешней политикой игнорируется или даже полностью отрицается американскими университетскими профессорами, как консерваторами, так и либералами. Чем больше мир узнаёт о преступлениях советского режима, чем худшее впечатление производит Советский Союз, тем больше эта тема становится табу. Уважающий себя американский профессор говорит о коммунизме как о покойном коллеге: либо ничего, либо хорошо. Иногда, когда нужно высказаться в не совсем хорошем ключе, вы делаете это сдержанно и приносите свои извинения. Это своего рода моральное табу, похожее на правило, что в доме повешенного не говорят о веревке, и тот, кто это правило нарушит, не найдет никого, кто бы хотел с ним полемизировать -- вокруг него образуется вакуум. Следовательно, противник умершего старается быть особенно внимательным, ведь каждое нехорошее слово из его уст может будет понято окружающими как нарочитая грубость.

 

Действительно, именно люди, которых считают консерваторами и "которых нельзя заподозрить в симпатиях к коммунизму", изобрели следующую легенду, в которую многие сегодня верят:

 

"Ответ на многие загадки в поведении Советов можно найти не в звездах, а в царях ("tzars, not stars"). Их тела лежат в усыпальницах Кремля, но их дух продолжает жить в его залах. Во многих отношениях революция, которая привела коммунистов к власти в России, принесла не столько изменение царских порядков, сколько их усовершенствование и укрепление. Россия никогда не переставала быть экспансионистской державой. Кроме того, за исключением нескольких коротких месяцев в 1917 году, она никогда не переставала быть ни авторитарным, ни тоталитарным государством. В Советском Союзе нет традиций внутренней свободы и концепции ненападения. Территориальная экспансия для России так же естественна, как охота для льва или ловля рыбы для медведя".

 

"Советское полицейское государство восходит к татарскому игу. … Жестокое использование неограниченной власти, подчинение личности государству, безжалостное использование всех ресурсов для целей государства, идея, что страна находится в состоянии постоянной, непрекращающейся войны -- всё это уходит корнями в глубокое прошлое России, в ужасы монгольского правления и горький опыт борьбы с татарскими полчищами".

 

"Первый 'царь всея Руси' Иван Грозный был также первым царём, сделавшим из террора государственную политику. Истоки как царской тайной полиции, так и нынешнего КГБ можно провести непосредственно к нему. … В нашем веке Иосиф Сталин олицетворял собой царское наследие России. Его династией была партия, а не семья, но, как и 'великие' цари до него, он установил русское господство на огромных новых территориях. … Как и Иван Грозный, Сталин создал свою собственную тайную полицию и использовал террор в качестве основного инструмента государственной политики. Как и Пётр, он ценил полезность западных технологий для создания современных военных машин".

 

(Ричард Никсон, "Настоящая война", Warner Books, 1980).

 

О сегодняшних советских лидерах, более просвещенных благодаря контактам с такими людьми, как Никсон или Киссинджер, можно говорить только с сочувствием:

 

"Хрущёв и его преемник Брежнев далеко продвинули Россию к цели превращения её в по-настоящему европейскую страну. Можно сказать, что Сталин, как и Мао, был приемущественно националистом, а Хрущёв, как и Чжоу, -- интернационалистом. Сталин редко покидал Советский Союз, но Хрущёв путешествовал по всему миру, совершив 52 поездки за границу за 11 лет своего правления. Сталин был азиатским деспотом, берущим пример с востока, а Хрущев и Брежнев оба ориентировались на Запад".

 

(Ричард Никсон, "Лидеры", Plan, 1984).

 

Хорошо ли нам от того, что Хрущёв и Брежнев так пристально всматривались в Европу, -- это другой вопрос. В любом случае, они продолжали быть русскими и, следовательно, оставались похожими на обоих царей.

 

Я позволю нашим высокоучёным авторам нести свою собственную ответственность за столь экзотические взгляды на российскую историю, но хотелось бы понять, как такие зловещие и реакционные традиции самодержавия пережили революцию большевиков. Как мы знаем, были уничтожены не только физические носители этих традиций -- аристократия, офицерский корпус, интеллигенция, купцы, церковные сановники, но и все русские традиции были переписаны и превращены в историю классовой борьбы. Было даже решено создать совершенно новую, "пролетарскую" культуру, в которой прошлое было представлено лишь несколькими революционно настроенными писателями. Таким образом, несколько поколений были воспитаны на борьбе с "пережитками", и настолько действенно, что когда Сталин в 1941 году решил реабилитировать некоторых слуг царизма, чтобы поднять народный дух, комиссарам пришлось объяснять изумлённым слушателям кто такие были все эти Суворовы, Кутузовы и прочие Александры Невские. Кто и каким чудесным образом сумел бы продолжать традиции, которые стали запрещёнными?

 

Ответ на этот вопрос с радостью предоставляет другой американский мыслитель, не столь консервативный и более достойный, чем предыдущие. Всё дело, оказывается, в русском крестьянстве, которое Сталин, несмотря на все свои усилия, не смог полностью истребить. Крестьянство страдает от наихудших последствий подчинения монгольскому игу и крепостному праву, при которых они "пытались выжить ... полагаясь не на защиту закона и морали, а на свою собственную хитрость и упорное преследование своих личных интересов". И это крестьянство составляет "практически всю элиту советского правительства". В результате, по мнению нашего учёного автора, "подавляющее большинство населения России" несёт в себе бациллу тоталитаризма:

 

"Сочетание различных элементов исторического опыта создает особый образ мышления, в котором акцентированы лукавство, корысть, привычка полагаться на силу, умение эксплуатировать других и, как следствие, презрение к тем, кто не может постоять за себя".  (Ричард Пайпс. Разрядка: Мнение Москвы, 1977 г.)

 

Если бы наш гарвардский профессор не был так скуп на эпитеты, если бы он добавил к этому очаровательному букету определений ещё несколько, то перед нами возникло бы классическое описание иудаизма, присутствующее в определенного типа литературе -- литературе, которая ставит перед собой задачу убедить нас в ведущей роли евреев в коммунистическом движении. Надо признать, что две тысячи лет диаспоры, унижений и преследований не намного лучше, чем четыреста лет крепостного права, и невозможность "полагаться на защиту закона и морали" -- это не следствие каких-то характеристик определённого этноса. Следует ли начать полагать, что чернокожие нам тоже вскоре начнут мешать, так как они тоже получили свободу всего через четыре года после русских крепостных? Не говоря уже о цыганах: можно ли доверять цыганам?

 

Надо сказать, что подобный аргумент, исходящий из уст американских "ястребов" приходится на руку их оппонентам, "голубям", поскольку сближает "ястребов" с теми радикалами, которые после истории с корейским Боингом били бутылки с водкой. Кроме того, если Россия является своего рода огромным гетто, вопрос начинает принимать привычный оборот для американских либералов. Отсюда множество исходящих от них рецептов в стиле законопроекта о гражданских правах, "позитивной дискриминации", "десегрегации" и требований "понять" другую сторону.

 

Но какой выход можно предложить, если наш консервативный профессор выхода практически не видит?

 

"Ничто кроме гигантского катаклизма, который бы однозначно продемонстрировал, что импульсы, коренящиеся в истории России, больше не применимы к современности, не повлияет на коллективное мировоззрение русской нации и не изменит его, таким же образом, как поражение заставило немцев или японцев перестать поддерживать диктатуру, и таким же образом, как нацистские расправы заставили евреев отказаться от своего традиционного пацифизма". (Ричард Пайпс. "Разрядка: Мнение Москвы", 1977 г.)

 

Однако, невозможно направить национальную гвардию, чтобы она пресекла "исторические импульсы" этого огромного Гарлема, обладающего ядерным оружием. Если без Хиросимы было бы трудно победить Японию, то не может быть и речи о победе над сегодняшним СССР без ядерной войны.

 

И это ещё один аргумент в пользу "голубей", уверяющих, что их рецептам нет альтернативы, что единственная альтернатива -- это мировая война. Таким образом, научная дискуссия продолжается уже полвека в атмосфере гармонии и взаимной поддержки. И чёрт не разберёт, кто из них сейчас либерал, а кто консерватор. Карта мира меняется, народы и нации исчезают с лица земли, но остается неизменной лишь суть дискуссии. Некоторые, например гоголевский Манилов, мечтают построить мост, который соединил бы их с соседом с беседкой посередине, в которой происходили бы приятные встречи и велись приятные разговоры. Другие, как Собакевич, делят покоренные народы на классы, проводя различия между свиньями и злодеями.

 

Действительно, украинцы -- это русские или нет? С одной стороны, кажется, что нет, потому что русские оккупировали их территорию. С другой стороны, украинский крестьянин тоже знаком с крепостным правом, а с законопослушностью -- нет. Их история тоже была нелёгкой: поляки, турки и татары по очереди уделяли им слишком много внимания. Кстати, те татары, от которых идёт всё зло, не лучше русских. А болгары? Как можно не стать злодеем, перенеся турецкое иго? Вьетнамцы тоже плохи, это понятно. Они всегда были агрессорами. Что касается афганцев, то мы ещё точно не знаем, но говорят, что это жестокий и коварный народ, у которого имеются хорошие шансы стать русским народом.

 

Только кубинцы представляют из себя проблему: они никогда не знали крепостного права, находятся слишком далеко от татар, но, тем не менее, ведут себя, как русские. Загадочная нация. Конечно, многое можно объяснить влиянием России, но кто заставляет их подчиняться этому влиянию? Так откуда берутся все эти Фидели?

 

В самом деле, откуда берутся все эти русские крестьяне в этом мире? Каким образом их количество умножились до такой степени, что во Франции, в самом сердце европейской цивилизации, коммунисты получили почти 25 процентов голосов, а в Италии -- 33 процента? Возможно, у каждого народа (в том числе и у русских) есть своя доля "русских", которых Карл Маркс в своем незабываемом манифесте призвал объединиться:

 

"Коммунистической революцией руководит класс, который сам является выражением распада всех классов, всех национальностей".  (Ричард Пайпс. "Разрядка: Мнение Москвы", 1977 г.)

 

Если благоприятны климат и почва...

 

Если мы, наконец, позволим праху русских царей упокоиться с миром, то, возможно, вскоре начнём замечать, что в по залам Кремля бродит совсем другой призрак. Тот призрак, который бродил по Европе во времена Маркса и с тех пор прекрасно адаптировался к другим континентам. Возможно, следует обратиться к библейской мудрости и признать, что вначале было слово, в данном случае -- марксистско-ленинское учение, которое рассказывало русским людям каждой национальности, что следует сделать для всеобщего счастья.

 

"Ни за что, никогда!" -- отвечают нам учёные мужи с презрением, ибо, подобно доктору Фаусту, они не склонны придавать словам такое большое значение. Но как будто они не знали! Как будто это не их работа -- произносить слова! Что бы произошло, если бы им пришлось отвечать за каждое слово? Но лучше пусть глупцы разбивают бутылки водки:

 

"Мой ответ на эти вопросы таков: идеи не приводят к каким-либо важным политическим или социальным изменениям, в лучшем случае они им способствуют, то есть они имеют влияние только в том случае, если климат и почва для этого благоприятны. Суть проблемы не в природе предлагаемых идей, а в том, как их принимают". (Ричард Пайпс. "Разрядка: Мнение Москвы", 1977 г.)

 

Я признаю, что в этом есть доля правды. Но что делать, когда в моменты кризиса почва для определённого типа идей всегда подготовлена, а их последствия всегда предсказуемы? Согласитесь, профессор, что определенные идеи могут быть интерпретированы двояко, особенно если они адресованы определенному классу населения, если имеют благородный оттенок, если говорят об исторической необходимости и утверждают, что всеобщее счастье зависит от их реализации. Также не следует забывать, что есть люди, которые воспринимают слова тех, кто образован, с гораздо большим благоговением, чем это делают наследники Фауста, и что эти идеи нацелены именно на них. Что остаётся делать? Должны ли мы признать, что эти "идеи" хотя бы частично, хотя бы только наполовину, имеют какое-то отношение к своим последствиям? Неужели это не так? Даже такие "идеи" как "Смерть евреям!" или "Смерть буржуям!"? Неужели и тут ничего нельзя поделать?!

 

"Это правда, что марксизм содержит в себе зародыш тоталитаризма (поскольку он содержит либеральные элементы), но как же так получилось, что это учение, зародившееся в Западной Европе, не привело к тоталитаризму на своей родине?”. (Ричард Пайпс. "Разрядка: Мнение Москвы", 1977 г.)

 

Конечно! Если вместо "Смерть буржуям!" торжествует другая идея, это не меняет суть дискуссии о слове и деле. Стремился немецкий пролетариат к национальному или интернациональному социализму после объединения, или не стремился -- всё не имеет никакого отношения к татарскому нашествию, но вёл он себя так же плохо -- под влиянием идеи -- как и русские, и это важно понять. Должны ли мы рассматривать "Майн Кампф" как небольшую невинную книжку, которую каждый интерпретирует в соответствии со степенью своей испорченности?

 

Странно ссылаться на то, что не произошло в истории, для того, чтобы объяснить происходящее сегодня. В нашей истории многое не произошло: англичанин Локк изобрёл разделение властей, которое в то время было применено на практике в Америке, а не в Англии. Русские Бакунин и Кропоткин изобрели анархизм, который стал популярен в Испании, а не в России. Китайцы изобрели порох, но его использование в военном деле началось в Европе.

 

А что касается евреев, в чьей среде зародилось христианство, то они, как ни странно, не стали исповедовать эту религию. Должны ли мы поэтому начать думать, что англичане любят неограниченную власть, что испанцы более анархисты, чем русские, что китайцы более миролюбивы, чем европейцы, и что евреи неспособны к милосердию?

 

Если бы всё произошло наоборот, наши ученые стал бы доказывать нам обратное и не с меньшим рвением. Если бы коммунисты пришли к власти во Франции, а не в России, можно было бы вспомнить традиции абсолютизма, террор революции и наполеоновских войн. Как фантастичен мир!

 

В конце концов, русские не выбирали коммунизм. Он был им навязан в конце гражданской войны. Мы знаем, что в 1917 году во всей России насчитывалось не более сорока тысяч большевиков, настолько малое число, что их -- увы! -- никто не воспринял всерьёз, даже после октябрьского переворота. Потому что все ожидали, что они сами "рассосутся".

 

Кстати, где те "либеральные элементы" марксистского учения, о которых нам говорили? Почему они не проявились ни в одной стране, ни в одной нации, ни на одном континенте, где коммунисты захватили власть? Оставим вопрос о том, где и по каким причинам к власти пришёл коммунистический режим, на каких исторических предпосылках, на основе каких традиций. Утвердившись, он развивался дальше и действовал согласно догме --  настолько, насколько позволяли обстоятельства.

 

Что нас больше интересует, когда мы хотим понять перспективы течения болезни: тип бациллы, вызвавшей её, или то, каким было детство больного?

 

"Мысль о том, что нация с населением, превышающим десять миллионов человек, с тысячелетней документированной историей, может быть коренным образом изменена и за несколько десятков лет и будет вести себя возмутительным образом под влиянием неких 'извращенных идей', поражает своей фантасмагоричностью. ... Суть в том, что один и тот же народ, который населяет одну и ту же территорию, говорит на одном языке, обрабатывает одну и ту же землю и наследует одну и ту же тысячелетнюю историю, не смог бы развить две разные политические системы, которые не имеют между собой ничего общего, даже если приложить всё возможное воображение. Разные биологические организмы подергаются глубочайшим естественным мутациям, но подобное явление немыслимо в рамках истории". (Ричард Пайпс, журнал Encounter, апрель 1980 г.)

 

Всё зависит от автора и его воображения. Нам остается только пожалеть его или утешить советом Козьмы Пруткова: "Если на клетке слона прочтешь надпись 'буйвол', не верь глазам своим".

 

Воображение биолога не было бы настолько потрясено такой поразительной мутацией -- не до такой степени, чтобы он начал отрицать её. А это означает следующее: всего лишь несколько мутаций отделяют различные виды организмов друг от друга, а биологи отличаются от историков тем, что они исследуют, а не отрицают увиденное. Какая польза была бы науке, если бы увидя мутацию, мы пытались бы доказывать с пеной у рта, что никаких изменений не произошло? Наука позволяет нам измерять и взвешивать. Это не история и не политика, где царит плюрализм шарлатанов: вы думаете так, а я думаю иначе.

ConversationPhoto.jpg
"Мы, родившиеся и выросшие в атмосфере террора, знаем только одно средство защиты прав: позиция гражданина". Владимир Буковский в июне 1979 года в Институте Американского Предпринимательства. 
FinancialTimes.png
"Запад дал миллиарды Горбачеву, и сейчас из них невозможно найти ни одного доллара". Интервью Владимира Буковского газете The Financial Times, 1993 г. 
Boekovski1987.jpg
"Мир как политическое оружие". Владимир Буковский о связях компартии СССР и движением за мир в США и Западной Европе. 
zzzseven.jpg
"В Советском Союзе только человек, которому грозит голодная смерть, решится на такую крайность, как забастовка". Выступление Владимира Буковского на конференции Американской федерации труда. 
bells.jpg
"Звон множился в гранях росы, тонул в тумане и вызывал умиление в сердцах православных". Рассказ Владимира Буковского, опубликованный 1967 году в журнале "Грани".
delaunay.jpg
"А тебя потопят в анекдотах,
Как свое гражданство в фарисействе."
Вадим Делоне Владимиру Буковскому.
darknessatnoon.jfif
"Чем труднее достичь цели, тем больше жертв нужно принести, и тем ужаснее средства, которые становятся оправданными". Предисловие Владимира Буковского к книге Артура Кёстлера "Слепящая тьма".
havel7.jpg
Альберт Жоли -- бизнесмен, общественный деятель, друг Джорджа Оруэлла и соратник Владимира Буковского по организации Resistance International -- вспоминает о Буковском в своей книге "A Clutch of Reds and Diamonds".
nabokov.jpg
"Героическая речь Буковского в защиту свободы, произнесенная во время суда, и пять лет его мучений в отвратительной психиатрической тюрьме, будут помниться еще долго после того, как сгинут мучители, которым он бросил вызов." В. Набоков.
valladares.jpg
"До тех пор, пока существует символ, народ не побеждён. Пуля в спину -- не решение, потому что символы бессмертны". Владимир Буковский об Армандо Вальядаресе.
bujak.jpg
"В Вас я нашёл человека, который является и русским, и, одновременно, европейцем". Збигнев Буяк в переписке с Владимиром Буковским. 
kaminskaya.jpg
"Героизм становится естественной, единственно возможной для человека формой его поведения. Это дано немногим. Владимиру это было дано". Адвокат Дина Каминская о Владимире Буковском.
VBBirthday.jpg
"Буковский был таким гигантом, что даже в самой толще тюремного мрака встречал темноту светом. Такой силы был его огонь, что долго находиться рядом и оставаться прежним не было возможным". Алиса Ордабай о Владимире Буковском.
Pankin.jpg
"С окрашенным миролюбием скепсисом он подержал в руках и полистал паспорт, который я ему протянул после обмена обычными для первых минут знакомства фразами". Борис Панкин, посол России в Великобритании, вспоминает о Буковском.
krasnov.jpg
 "В 1967 году следователь, закончив дело о демонстрации, главным инициатором которой был Владимир, сказал: 'Если бы я мог выбирать сына, я выбрал бы Буковского' ". Анатолий Краснов-Левитин о Владимире Буковском.
WP.jpg
"Длинная тень пытки". Статья Владимира Буковского в газете Washington Post о тюрьме Гуантанамо Бэй и причинах, по которым ни одна страна не должна изобретать способы легализировать пытки.
yeltsin.jpg
"Старая номенклатура руководит всеми исполнительными функциями этого предположительно нового "демократического" государства". Аналитическая статья Владимира Буковского о первых ста днях правления Ельцина.  
pacifists2.jpg
"Пацифисты против мира". Владимир Буковский о "борьбе за мир" как о мощном оружии в руках коммунистов. 
NinaI.jpg
"Тремя днями ранее, два офицера КГБ, мужчина и женщина, пришли в квартиру Нины Ивановны и сказали ей, что их депортируют вместе с сыном, и что у неё три дня, чтобы собрать вещи". Репортаж Людмилы Торн из первого дома Буковских в Швейцарии. 
bethell.jpg
"Он стал одним из её советников по Советскому Союзу, подспорьем в её готовности бросать вызов коммунизму при любой возможности." Лорд Николас Бетэлл рассказывает о том, как познакомил Владимира Буковского и Маргарет Тэтчер.
Kontinent[6913].jpg
"Западные СМИ рассматривают своих сотрудников не как приказчиков в лавке, а как людей, отдающих свои творческие силы делу". Письмо Буковского руководству радиостанции "Свобода" о недопустимости вводимой ими цензуры. 
korchnoi.jpg
"Мир готов уступить во всем, лишь бы мировой бандит наконец насытился и угомонился". Вступление Владимира Буковского к книге гроссмейстера Виктора Корчного. 
svirsky.jpg
"Благодаря Володе остались жить и Плющ, и Горбаневская, а скольких миновала страшная чаша сия?" Писатель Григорий Свирский о Владимире Буковском и Викторе Файнберге в своей книге "Герои расстельных лет".
Frolov.jpg
"Почему брак между американкой и русским рассматривается как измена родине?" Предисловие Владимира Буковского к книге Андрея и Лоис Фроловых "Against the Odds: A True American-Soviet Love Story".

Предостережение Гёте 

 

Человеку потребовались сотни тысяч лет эволюции и мутаций, чтобы выйти из животного состояния. Чтобы вернуть человека обратно в животное состояние, не требуется ни одной мутации, достаточно лишь удара по голове. С цивилизацией дело обстоит ещё проще, потому что она не оставляет следов в генах. Абсолютно цивилизованные английские школьники, заброшенные судьбой на необитаемый остров, легко превращаются в дикарей. Дети, отрезанные от своих родителей барьером ненависти, а от всех прошлых традиций -- пропагандой, легко превращаются в хунвейбинов, солдат SS, или Павликов Морозовых. Повелитель Мух дремлет в каждом из нас, выжидая своего часа. Вы думаете, что вы лучше, чем они, господин профессор? Поскребите себя, и под гарвардским лоском вы непременно обнаружите своего внутреннего русского. 

 

Не поразительно ли, что в ХХ веке, после Камю и Ионеско, Брехта и Булгакова, Оруэлла и Замятина, мы до сих пор верим сказкам и колыбельным о хороших и плохих народах? Но зачем ограничиваться нашим веком? Разве Гетё не создал первую антиутопию, показав, что внутри каждого из нас обитает мятежный и тревожный дух, доктор Фауст, страдающий от несовершенства людей и несправедливости, царящей на Земле?

 

Взгляни на царство: будто тяжкий сон

Увидишь. Зло за злом распространилось,

И беззаконье тяжкое в закон

В империи повсюду превратилось.

 

Какой другой остаётся выбор, кроме как восстать против силы слова, которая создала и увековечила этот мировой порядок? Воистину:

 

Словами диспуты ведутся,

Из слов системы создаются;

Словам должны мы доверять:

В словах нельзя ни йоты изменять.

 

Да, действительно, действие -- основа существования. Без действия, без прогресса, невозможно изменить условия жизни, что делает счастье невозможным.

 

Но действие само по себе не может созидать без слова, потому что не обращается к вопросу "Что?". Богу было легко; он сказал: "Да будет свет", и появился свет. Если пытаться действовать без слова, то таким образом можно только разрушать, но нельзя созидать.

 

Однако проблема эта легко решается: где человек, там и Дьявол, всегда готовый поддержать наши благородные порывы. До тех пор, пока наши страсти будут сильны настолько, чтобы заставлять нас заключать с ним сделки, Дьявол будет иметь это в виду. Фауст знает только то, чего он не хочет -- он не хочет старого мира с его бесплодными страстями:

 

Кляну, что в грезах лицемерно славу пророчит, имя на века,

Кляну любую льстивую забаву,

Будь то ребенок, плуг, слуга,

И обладанье женщиной кляну я,

Мамон, что к подвигам зовет,

Будь проклят он, что праздностью чаруя 

Подушку радостно несет.

Проклятие бальзаму винограда 

И преклонению любви,

Как высшей и божественной усладе

Проклятье не остановить.

Проклятие и вере, и надежде.

Всему, чем я обманут был,

И главное - всего сильней и прежде 

Кляну терпенье, что есть сил. 

 

Этот список проклятий позволяет нам легко представить себе мир, в котором хотел бы жить Фауст: мир, в котором больше не правят материальные ценности -- эти развратители душ -- где больше нет ни власти, ни семьи, ни постоянной тревоги о том, как обеспечить себя -- мир, в котором ни суетная роскошь, ни что-то святое, ни эгоистичное стремление к славе, ни даже бесконечное ожидание не отвлекают человека от вечного счастья. Короче говоря -- смерть.

 

Тогда сказал бы я: мгновенье!

Прекрасно ты, продлись, постой!

И не смело б веков теченье

Следа, оставленного мной!

 

Согласитесь, что это желание принимает до странности привычные формы. То, что происходит дальше, только подтверждает это. После долгого периода скитаний, исканий и многочисленных приключений, ни одно из которых, конечно, не приносит Фаусту удовлетворения, ему в голову приходит грандиозная мысль: укротить высокомерный гнев моря, украсть часть его владений и создать там мир своей мечты. Что ж, очевидно, что если твой помощник -- Дьявол, то "сказано -- сделано". На том месте, где кипела седая бездна, "бесплодная, бесплодье порождая",

 

В красивом месте; лес, холмы и нивы

В парк превратил бы пышный и красивый.

 

[...]

 

От берега бушующую влагу

Я оттесню, предел ей проведу,

И сам в ее владенья я войду!

За шагом шаг все выяснил себе я

В задаче этой. Вот моя затея.

 

Кроме того, гавань может благосклонно встречать торговые суда. Но Дьявол -- это Дьявол, и именно он управляет материальной стороной жизни в нашем земном раю, он наполняет сундуки сокровищниц морской добычей, и суда в эту гавань не прибывают сами по себе. Моральные принципы, которые дьявол привнес в этот рай, звучат тоже знакомо:

 

В ком больше силы - тот и прав. 

Никто не спросит: "Чье богатство? 

Где взято и какой ценой?" 

Война, торговля и пиратство - 

Три вида сущности одной. 

 

Еще одна знакомая черта: жить по соседству с этим раем Фауста опасно:

 

Там, где он соседом сядет,

Преклоняйся все кругом!

 

Неподалеку мирно живут благочестивые старики, что, по-видимому, не должно мешать Фаусту радоваться величию своего творения. Но нет!

 

Бельмо в глазу, заноза в пятке!

О, если б прочь отсель уйти!

[...]

Мне портит власть над миром целым

Одна та кучка лип чужих!

 

В результате на дьявола возложена миссия по переселению стариков. Нет, не так! Без жестокости и не нарушая права человека! Единственное требование -- переселить их в красивую усадьбу, предназначенную исключительно для них одних, на территории какого-нибудь рая, где они были бы во много раз счастливее и имели всё, чего только пожелают. Но Дьявол остаётся верен себе:

 

Не много было тут возни:

От страха умерли они,

А гость, который был там скрыт

И вздумал драться, был убит.

Борьба окончилась сейчас,

Но невзначай один из нас

Рассыпал уголья - и вдруг

Солома вспыхнула вокруг.

И запылало всё костром,

На горе жертвам нашим трём.

 

Что остаётся поделать? Фауст смиряется, не смотря на своё недовольство. Он решает построить высокую башню, с высоты которой сможет созерцать свои владения.

 

Но он всё равно не знает душевного покоя. Вот он, могущественный безгранично, мудрый без меры, владелец несметного богатства, корифей всех наук и лучший друг мореплавателей, но счастливым он себя не чувствует. Забота мучает его: его работа стоит на месте, его творение несовершенно.

 

​Между прочим, сложно сказать, счастливы ли люди, населяющие рай Фауста. Мы мало о них знаем. Мы знаем только, что у Дьявола есть три помощника, "трое сильных": Догоняй, Забирай и Держи-Крепче, функции которых полностью соответствуют функциям армии, КГБ и партийного аппарата. Ещё мы видим дежурного пограничника на вершине башни. Он счастлив всегда и не перестаёт петь. Просто поёт, чтобы испытывать от этого радость, как акын: воспевает то, что видит перед собой. В частности, он поёт о том, что мир прекрасен и что он любит этот мир.

 

Что касается Фауста, находящегося под бременем Заботы, он погружён в хозяйственные планы.

Вставайте, слуги! Все трудолюбиво

Мой смелый план исполнить пусть спешат!

Машин побольше, заступов, лопат!

Что я наметил, пусть свершится живо!

Порядок строгий, неустанный труд

Себе награду славную найдут;

Великое свершится - лишь бы смело

Рук тысячью одна душа владела!

 

Он приказывает вырыть канал, общественная значимость которого важна, но не до конца ясна. Этот канал вырыт Лемурами, то есть беспокойными духами или злыми тенями (на удивление похожими на зеков), надзирателем которых, конечно же, является Дьявол.

 

Сюда, сюда! Смелей, дружней,

Дрожащие Лемуры,

Из жил и связок и костей

Сплетённые фигуры!

 

Разве это не похоже на выезд из лагеря на место работы? Всё, что осталось сделать этим Лемурам -- это напиться чифиря.

 

Однако, ослеплённый Заботой, Фауст даже не подозревает, что они роют не канал, а его могилу. Но Фауст наконец-то чувствует себя счастливым. Звон лопат приятен его слуху, и план, состоящий в том, чтобы "заставить волны принять свои границы" снова увлекает его. Он наседает на Дьявола, приказывает ему требовать приложения больших усилий от рабочих (хотя Дьявол прекрасно знает, что его родитель Нептун вскоре полностью вернёт себе эту красивую строительную площадку). 

 

До гор болото, воздух заражая,

Стоит, весь труд испортить угрожая;

Прочь отвести гнилой воды застой -

Вот высший и последний подвиг мой!

Я целый край создам обширный, новый,

И пусть мильоны здесь людей живут,

Всю жизнь, в виду опасности суровой,

Надеясь лишь на свой свободный труд.

 

Что за жалкий слепой старик, который, находясь на краю могилы, представляющей из себя величайшее его достижение, продолжает произносить выспренние речи о всеобщем счастье и "свободном труде" в этом земном раю, который обязательно расцветёт средь "его" земель.

 

Дитя, и муж, и старец пусть ведёт,

Чтоб я увидел в блеске силы дивной

Свободный край, свободный мой народ!

 

Ну вот, всё ясно! Приступайте к работе, человеки, и стройте всю вечность этот земной рай (вашу братскую могилу) и будьте довольны своей судьбой. Для Фауста главное, чтобы:

 

Не смело б веков теченье

Следа, оставленного мной!

В предчувствии минуты дивной той

Я высший миг теперь вкушаю свой.

 

Вот и всё. Пылкой пропаганде Фауста пришел конец. Лемуры, или зэки, тащат его тело в могилу, отпуская омерзительные шутки. Дьявол ошибся, это правда. Он не забирает душу Фауста, но это уже другая история, у которой нет ни начала, ни конца, и которая в лучшем случае обещает дать начало многочисленным сюжетам, порожденным противоречиями между Словом и Действием, между целью и средствами, между созиданием и разрушением. История человечества на этом не заканчивается.

 

Но скажите мне, каким образом, более ста лет назад Гёте так точно предсказал современный СССР во всей его полноте, с его Беломорканалом и его зеками, его международной торговлей и его "покорением природы", идеологией коллективного труда и его "тремя сильными", его культом личности и его вечно пьяным пограничником? Разве это не доказывает убедительнейшим образом, что не особенности развития той или иной нации, а сама природа человека делает так, что его лучшие намерения оборачиваются скорбью?

 

Ещё один вопрос: каким образом поколения революционеров, у которых "Фауст" лежал на прикроватной тумбочке, умудрились не понять его мрачное пророчество? Они умудрились его не понять из-за последнего аргумента человеческого разума, который озвучивает Фауст:

 

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день за них идёт на бой!

 

Эти слова стали девизом революционеров, их боевым кличем, а для некоторых -- самоцелью. Но, как и Фауст, ослепленный Заботой, они не заметили зияющую могилу на месте ожидаемого рая.

 

Наконец, как они не могут понять, эти гарвардские профессора и западные политики, которые низводят вечную трагедию Человека к банальным словам о "плохих" нациях? Если только мы, конечно, не превратили себя в рабов красивых слов, к радости Дьявола, провозглашая, что с действия начинается существование. 

 

Другой модный подход, столь же глупый, как и предыдущий, и имеющий к нему отношение, заключается в утверждении, что революционеры, особенно русские, исказили идеи социализма, неверно истолковали их и применяли их на практике не так, как было прописано в заповедях западных властителей их дум. Каждый человек видит эти искажения по-своему, в соответствии со своими представлениями о социализме. По мнению некоторых, первым исказил эту прекрасную идею Маркс, идеи которого, по мнению других, были искажены Лениным, идеи которого, в свою очередь, по мнению третьих, были искажены Троцким, Сталиным, Мао и так далее. Можно предположить, что некоторые христиане секты делали то же самое и считали, что апостолы предали Христа, в то время как другие согрешили против апостолов, а третьи -- против отцов церкви, Экуменического совета, или того или иного папы.

 

Однако показательно, что неверующие в обоих случаях не замечают никаких искажений. Несомненно, логичнее говорить об эволюции идей в дарвиновском смысле, то есть допустить, что искажения (или мутации) появляются последовательно, выживают, а те, которые лучше всего адаптируются к реальным условиям, распространяются. Для биолога не имеет значения, обозначим мы жирафа или зебру как искажения или улучшения лошади. Только непримиримые любители арабских скакунов будут возмущены видом лошади Пржевальского.

 

Тем не менее, соглашаясь с этой вульгарной легендой, современные исследователи, соблюдая осторожность, никогда не назовут Советский Союз социалистическим государством, а неизменно будут говорить о "восточноевропейском социализме" или, что ещё хуже, о "советской модели социализма". Очевидно, что не существует объективного списка этих искажений, кроме того очевидного факта, что результаты социалистических экспериментов повсюду оказались противоположны ожиданиям. Таким образом предполагалось создание царства свободы, а появился большой концлагерь; вообразили бесклассовое общество, а в результате возникла беспрецедентная дифференциация между классами; государство должно было отмереть, а на самом деле оно было усилено и достигло небывалой степени сосредоточения силы; предсказывалось, что благодаря высвобождению рабочей силы произойдёт беспрецедентный рост производительности, настанет изобилие, начнётся непреоборимый технический прогресс, исчезнут социальные болезни, а вместо этого мы стали свидетелями формирования бедного и отсталого государства с его пустыми магазинами и процветающим чёрным рынком, чрезвычайным уровнем преступности, с его коррупцией, с его алкоголизмом. Наконец, мы должны были стать свидетелями объединения наций, торжества мира и творчества, а на деле мы получили тюрьму народов, в которой царит межнациональная ненависть, крайняя милитаризация общества и постоянная угроза начала резни планетарных масштабов. "Это то, что вы называете социализмом?" -- возмущаются социалисты.

 

Между тем западноевропейская модель, хотя и не привела к концентрационным лагерям, но обанкротилась повсюду, и, как следствие, принесла результаты, противоречащие ожиданиям. Избиратели повсеместно, даже безработные, голосуют против социализма, и в тех странах, где по местным причинам социалисты пришли к власти (Франция, Австралия, Новая Зеландия), они -- добровольно или нет -- были вынуждены проводить политику, противоречащую предписаниям социализма.

 

Где же тогда наши чистокровные арабские скакуны? Наш неискажённый социализм? Что ж, в ближайшее время мы обязательно начнём строить его в Никарагуа (как нам сообщают, под присмотром советских и кубинских советников). Швеция -- ещё одна страна, где побеждает социализм, -- не кажется обреченной на банкротство. То же самое и с островом Мадагаскар, который, судя по всему, достиг беспрецедентного уровня справедливости. Но даже если шведы обанкротятся, идея чистого, неискажённого социализма сохранится в народной памяти. Люди будут говорить, что это прекрасная идея, просто люди пока её не достойны.

 

Нет ничего абсурднее этой манеры оправдывать теорию и отрицать практику. Не существует такой вещи, как промышленная эстетика, который была бы красива сама по себе, отвлечённо от практических нужд, без учета материалов, доступных для её реализации. Правило недействительно, если оно не учитывает возможные ошибки тех, кто будет ему следовать. Искажение утопических идей так же неизбежно, как энтропия, с той оговоркой, что третий закон Ньютона тут неприменим, поскольку сопротивление материала всегда будет одерживать верх над силой идеи.

 

В самом деле, покажите мне хотя бы одну утопическую идею, которая не привела бы к результату, противоположному желаемому. Невозможно привести ни один такой пример, в то время как примеров обратного предостаточно, даже сегодня. Зачем поднимать пыль истории, если на наших глазах, к примеру, участники борьбы с расовой дискриминацией в Америке в конечном итоге потребовали обратной дискриминации -- против белых -- которую они застенчиво назвали позитивной, как будто прилагательное способно изменить характер явления? Безграничный гуманизм сторонников прав животных или нерожденных детей превратил их в террористов, закладывающих бомбы в клиниках и лабораториях; что касается поборников ислама, то они убили больше мусульман, чем враги ислама за всю историю.

 

Вы можете сказать, что это исключения, эксцессы со стороны крошечного меньшинства экстремистов, которое существует в любом социальном движении. Но экстремисты являются просто самыми последовательными реализаторами Идеи, и именно поэтому они руководят этими движениями. Без них нет движения. Само появление утопической идеи есть проявление экстремизма, отвергнутого большинством, и поэтому идея соблазняет в первую очередь потенциальных экстремистов. В результате, для тех, кто в идею не верит, фанатичные приверженцы утопической идеи являются экстремистами, а для тех, кто верит -- героями, святыми, примером для подражания.

 

Как только цель достигается, утопическое движение, если оно сумело навязать свои идеи большинству, изменяется -- переходит из рук экстремистов к конформистам. Именно задачей последних будет доведение исходной идеи до абсурда.

 

В течение последних нескольких дней я слышу по радио объявления о раздаче бесплатных презервативов в качестве прелюдии к поп-концерту. "Ну и ну, -- говорю я себе, -- по логике вещей, нужно раздавать их не до, а вместо концерта". Как начиналась эпоха "сексуальных революций", безграничного счастья и поп-музыки? Помните?

 

"All you need is love", -- пели нам ангелы шестидесятых, и, вдохновлённое этим откровением, поколение хиппи бросилось переделывать скучный мир своих родителей -- домохозяек и служащих. Зачем, на самом деле, иметь деньги, работу, правительство, науку, образование, всю эту гигиену и дисциплину, зачем все эти изобретения нашего неупорядоченного мира, если все проблемы можно решить, предавшись всеобщей любви, мгновенному блаженству, предоставляемому наркотиками, если все проблемы поможет решить оглушительный рёв музыки? "We don't need no education!".

 

В нашем нетребовательном мире никто не может запретить вам организовывать революции или получать удовольствие от жизни. Однако, видите ли, рано или поздно невидимый официант приносит вам счёт. Извините, но он не принимает кредитные карты. И, спустя двадцать лет, наше порядком подвявшее "поколение цветов" вновь выходит на улицы. А сейчас что они хотят? Денег. О! Вам, не смотря ни ни на что, нужны деньги? Зачем? На исследования по борьбе со СПИДом и разработку вакцины. То есть наука и образование всё же нужны? И правительство, видимо, тоже нужно, потому что деньги они требуют у него, возмущённые тем, что правительство выделяет так мало. Стадионы всё ещё заполнены, но сейчас уже конформистами, а не идеалистами, как это было на Вудстоке. А перед началом праздничного действа вам бесплатно напоминают: одной любви не достаточно, нужны ещё и презервативы.

 

Таким образом, за одно поколение выродились "революционные" идеи, оставив после себя только ритуализированные формы, смысл которых утерян. И даже в то время они выживали исключительно благодаря мощи индустрии развлечений. Стоит ли нам удивляться тому, что сегодняшние поп-звезды -- это искусственные продукты рекламы, движимые лишь соблазном легкой наживы, -- безголосые, бездарные, без единой новой идеи, способные демонстрировать только электронные спецэффекты? Какое в этом для нас может быть удовольствие -- смотреть, как другие люди становятся богатыми? Если бы не конформизм, мы бы просто положили эти бесплатные презервативы в карман и мирно разошлись бы по домам.

Идеи более сложные и глубокие, чем те, которые не привели ни к чему, кроме как к появлению поколения нарциссов, обычно продолжают существовать дольше и приводят к противоположным результатам спустя гораздо более длительное время. Жизненный цикл древних цивилизаций измерялся веками, если не тысячелетиями. Как известно, бурное развитие социалистических идей в течение последних двух столетий было реакцией на кризис христианства. Сами эти идеи восходят к классической античности, но попытка создать радикально новую цивилизацию, пусть и основанную на этих старых идеях, -- явление совершенно новое.

 

Внешние причины этого кризиса не имеют большого значения для нашего анализа. Будь они последствием Реформации или политической борьбы против абсолютизма, выраженной как отказ от монархизма, при котором один человек находится на троне по праву "помазанника Божьего", или будь то быстро растущий авторитет науки, понимаемой как торжество разума над верой, или все эти причины вместе взятые, вопрос этот -- чисто академический. В чём бы ни состояла причина, но неизменность космического порядка, берущего начало от Слова Божьего, подверглась сомнению, и это сомнение зародилось давно: либо мир был сотворён и поэтому изменить его нельзя, либо он появился в результате причинно-следственных связей, образующих из себя некий процесс, и поэтому мир можно радикально изменить. Либо Добро и Зло приходят к нам свыше -- Добродетель и Порок уже сформировались в нас при рождении, -- либо они формируются под влиянием внешних обстоятельств, как часть процесса эволюции. Следовательно, либо человек волен выбирать между добром и злом, либо его выбор предопределён.

 

Одним словом, были пересмотрены сами принципы христианского учения: так же, как и доктор Фауст, мыслители Просвещения восстали против первой строки первой страницы Евангелия. И чем больше развивалось это восстание "Действия против Слова", тем больше страниц отбрасывалось. Мы не должны удивляться, что, два века спустя, цивилизация, основанная на социалистических идеях, будет столь же радикально отличаться от христианской цивилизации, как геометрия Лобачевского от геометрии Евклида.

 

Мы можем думать, что каждая эпоха порождает свои собственные предрассудки, и если вера в колдовство характеризовала Средневековье, то для современной эпохи характерна слепая вера в магию науки, что понятно, учитывая, что наука достигла абсолютно осязаемых результатов. Идея утопического общества могла вдохновлять мыслителей на протяжении тысячелетий, равно как и другие навязчивые идеи -- к примеру, идея вечного двигателя или философского камня, -- но только успехи науки смогли инспирировать социальный эксперимент. Наука может делать всё, и, в частности, она может создавать условия существования, способные сделать человека совершенным. Учёные, естественно, меньше всего были склонны к широким обобщениям, которыми занялись студенты и философы. И таком образом абсолютно научные наблюдения, демонстрирующие эмпирическую природу человеческого разума, были использованы в эпоху Просвещения в качестве доказательства изначального равенства людей, хотя такой вывод никоим образом не следует из научных наблюдений.

 

Действительно, мыслители Просвещения, будь их идеи умеренными или нет, исходили из убеждения, что человеческий разум -- это чистый лист, который заполняет опыт. В результате, считалось, что все люди рождены свободными, будь то в королевской семье или среди замученных бродяг, но их жизненный опыт приводит их к разным жизненным результатам. Здесь мы говорим не столько о предрасположенностях к той или иной профессии, общей культуре или элегантности манер, сколько о моральном портрете и о формировании личности. Вернее, всё это рассматривается вместе, как уникальный процесс заполнения "чистого листа". Следовательно, для Руссо человек по природе добр, а плохим его делает общество. Разумным образом сформировав благоприятные внешние условия -- дав образование -- можно создать общество возвышенных и добродетельных людей.

 

Такое общество, как нас уверяют, существовало в прошлом, на заре человечества, когда люди подчинялись законам природы, являясь сами её частью. Стоит ли нам добавлять, что они ничего не знали ни о господстве друг над другом, ни о богатстве, но о бедности, но о насилии? Чтобы вернуться к этому счастливому положению дел, необходимо уничтожить неравенство и несправедливость, которые возникли за это время, и, в первую очередь, их источник: частную собственность.

 

Конечно, не все мыслители эпохи Просвещения разделяли такую крайнюю точку зрения. Локк, например, являлся ярым сторонником частной собственности и не видел в ней опасного источника неравенства. Но, как я уже сказал выше, именно самые логичные рассуждения приводят в действие общественные движения. И именно Руссо с его проповедями об "общей воле", ради которой нужно пожертвовать всеми личными правами, дабы построить абсолютно счастливое общество, был предшественником научного социализма. В рамках отношений со своими гражданами, государство берёт под свой контроль всю их собственность.

 

Следовательно, философы французской революции были вдохновлены наиболее радикальными идеями своих учителей-энциклопедистов, иногда доводя их до абсурда. Гельвеций, оказавший огромное влияние как на своих современников, так и их потомков, уже считал, что все индивидуальные различия происходят из-за различий в полученном образовании. По его словам, таланты и склонности являются результатом обучения, а гениальность -- просто дело случая. Если бы Шекспир, говорит он нам, не был пойман за руку, занимаясь незаконным промыслом, он стал бы торговцем шерстью.

 

В любом случае, эта идея не более абсурдна, чем изображение человека в виде чистого листа. Трудно отделить развитие в человеке талантов от процесса формирования личности, а "гениальность" -- от других черт характера. Согласитесь, привитие "характерных черт строителя коммунизма" целому народу на протяжении семидесяти лет -- не менее абсурдное занятие, чем попытки поднять литературу какой-либо нации на более высокий уровень путем организации поисковых отрядов, отлавливающих браконьеров. В течение этих семидесяти лет, или жизни трех поколений, со склонностью к обладанию собственностью боролись всевозможными методами: как с помощью закона, так и другими способами, -- от тюрьмы и казней и до материального поощрения самых бескорыстных людей. А что потом? По оценкам советских экономистов, оборот чёрного рынка сейчас достигает девяноста миллиардов рублей, или 15 процентов ВВП, а количество нелегальных миллионеров составляет не менее нескольких тысяч. Но не смотря на это, на нашей планете живёт множество людей, которые полагают, что частная собственность является источником всего зла, а её устранение или, по крайней мере, подавление неравенства в её распределении облагородило бы человечество.

 

Но довльно о собственности. Назовите хотя бы одну страну, где учителя не верят в то, что они занимаются полезным делом, когда прививают своим ученикам элементарные истины о честности и трудолюбии, или где адвокаты не защищают своих клиентов, рассказывая об их трудном детстве. Как правило, ни учитель, ни адвокат, не помнят доктрину, из которой возникли эти убеждения, как, вероятно, не помнят и социалисты. Предрассудки по-прежнему сохраняются в социальных структурах, в привычках, иногда в целых странах.

 

Любопытно, что наука, которая изначально так много сделала для распространения этих предрассудков, довольно быстро пришла к противоположным выводам. В настоящее время даже физиология больше не защищает эмпирическую природу восприятия, а вместо этого настаивает на механизмах централизованного управления процессом или, проще говоря, на том факте, что мы воспринимаем то, что хотим воспринимать, избирательно. Некоторые наблюдения за однояйцевыми близнецами, разлученными при рождении, десятилетия спустя продемонстрировали поразительное сходство вкусов, наклонностей, талантов и даже мелких черт характера. Ни археологи, ни историки не обнаружили никаких следов золотого века у древнейших из известных нам цивилизаций. Нет необходимости ограничиваться нашей эпохой, потому что теория эволюции Дарвина, приветствуемая социалистами как самый последний триумф разума, категорически опровергает идею естественного равенства людей. Действительно, естественный отбор невозможен, если различия между взрослыми полностью определяются образованием.

 

Однако, всё это прошло незамеченным или, по крайней мере, не впечатлило тех, кому не терпится построить город, населённый идеальными людьми. В наше время, когда от школьников требуется знать основы генетики, группа учёных-феминисток в Беркли провела серию экспериментов с целью доказать, что различия в поведении между мужчинами и женщинами являются результатом полученного ими образования. В течение нескольких лет они содержали группу новорожденных обоих полов в строго равных условиях, одевая их в одну и ту же одежду, заставляя их играть с одними и теми же игрушками, заставляя их петь одни и те же песни. Результат легко было предугадать: у них ничего не вырастало и не отваливалось, девочки тянулись к куклам, мальчики -- к игрушечным солдатикам. Какой феноменальной притягательностью должна обладать идея естественного равенства, чтобы американский университет мог проводить такие эксперименты в конце ХХ века? Воистину, это несокрушимая мечта. Не так давно в джунглях Филиппин жулик, представлявшийся исследователем, "обнаружил" примитивное племя, в языке которого не было слов, обозначающих оружие, врага или войну. В эту басню сразу поверил весь мир. Даже такой серьёзный журнал, как National Geographic, опубликовал рассказ об этом открытии. Афера раскрылась лишь позже, после изгнания Маркоса, с которым мошенник, оказывается, дружил.

 

Стоит ли удивляться тому, что мечтатели XVIII-XIX веков были ещё менее способны к восприятию действительности? Генетика ещё не была изобретена, и учёные ещё не пришли к единому мнению о том, как наследуется характер. Конечно, и в те времена существовали однояйцевые близнецы, за которыми можно наблюдать без специального оборудования, и которых гораздо проще изучать, чем проводить социальные революции. Если бы Маркс или Ленин вместо этого направили свою энергию на близнецов, возможно, человечество избежало бы многих бед. Но эта задача, должно быть, показалась им слишком скромной по сравнению с придумыванием такой фальшивки как научный социализм.

 

Всему своё время, и каждой эпохе -- свои герои. В наш гипер-прагматический век образованные люди морщатся от самого слова "концепция": простите, уважаемые господа, за расплывчатость определений. Лучше давайте внимательно изучим факты. Сегодня более принято говорить о механизмах, моделях и функциях. Полтора века назад любой уважающий себя интеллектуал, такой как Кант или Гегель, стремился создать не что иное, как глобальную систему, предназначенную для строгого объяснения всего -- от макрокосма до микрокосма, с помощью единой концепции.

 

Следует признать, что если вместо Бога-Создателя мы имеем дело с процессом развития, то в таком случае совершенно правильно изучать его законы с такой тщательностью, с какой древняя метафизика изучала природу божеств. Пусть так и будет. Мы признаем, что никогда не было Слова Божьего, но, безусловно, у истоков творения должно было быть какое-то маленькое слово. Если Ньютон открыл законы физики, а Дарвин -- законы эволюции видов, почему бы эволюции человеческих обществ тоже не иметь своих законов?

 

Человек, желающий создать идеальных людей, должен точно знать условия и результаты, которые из них последуют, и разработать цепочку условий с максимальной осторожностью, опасаясь последствий, которые могли бы ошеломить самого доктора Франкенштейна. Иначе, легко можно свести свою деятельность к ловле браконьеров, которые потом станут поэтами, которых, как известно, Платон изгоняет из своего идеального города. Давайте поговорим о таких людях, как Фурье со своими фаланстерами или Оуэне со своими кооперативами. Что необходимо, так это научная основа, точное знание социального процесса, который мог бы действовать веками и позволял бы рассчитать мельчайший элемент существования с такой же точностью, как и в небесной механике. Как нам перейти от эксплуатации труда для получения прибыли к вдохновенному труду, призванному принести счастье всему обществу? Сможем ли мы достичь этой цели путём увещеваний или взывая к людской совести?

 

Давайте не будем вдаваться в детали споров между философами и социалистами того времени, ведь мы не собираемся составлять подробную историю марксизма. В наши дни люди не имеют достаточного понимания природы этой дискуссии и того, что ставилось в то время на карту. Мы не понимаем должным образом царившую тогда веру в неизбежность прогресса, в законы истории и ещё более сильную веру во всемогущество науки. Столь важное в то время расхождение между материализмом и идеализмом теперь полностью лишилось своего смысла, и чтобы понять причины, побудившие Маркса "поставить Гегеля снова на ноги", пришлось бы уничтожить много из написанного им. Грубо говоря, если Гегель признавал законы диалектики только в отношении работы разума и мысли, то Маркс и другие распространили диалектику на всю природу, на весь "материальный" мир, потому что, по их мнению, мысль является всего лишь отражением процессов, общих для всей природы.

 

Приятно отметить, что подобный метод использовался схоластами для доказательств существования Бога. И, кстати, если мысль -- это всего лишь отражение реальности, откуда взялась эта стойкая идея Бога, появлявшаяся у всех народов на протяжении всей истории?

 

В наши дни такие доказательства явно кажутся фантастическими. Чем больше мы узнаём, тем большими скептиками мы становимся, предпочитая выражать гипотезы в терминах вероятности, и фигура Сизифа, начиная с Камю, значительно ослабила наш оптимизм касательно истории. Мыслители прошлого всё ещё боролись с Библией. И, в своем желании освободить разум от оков религии, не заметили, что всё закончилось тем, что они подчинили разум диктату "объективных законов развития". И если для Достоевского "если бога нет, то всё позволено", то для Маркса совсем наоборот -- "свобода есть осознанная необходимость". С этой точки зрения, "диалектический материализм" Маркса означал яснейшее верховенство Действия над Словом, что гарантировало ему поддержку современников.

 

Новый Фауст 

Откровенно говоря, мне не нравится Фауст и вся его уродливая порода. На поверхностном уровне, особенно на малоопытного человека, они могут произвести сильное впечатление, потому что говорят громко, убедительно, даже разумно, хотя порой уж слишком громко -- голосом, дрожащим от еле сдерживаемого чувства. Их монологи (поскольку они привыкли говорить монологами, даже когда ведут диалог) обычно посвящены высоким материям, общеисторическим и общечеловеческим проблемам. Они не снисходят до земных, мирских предметов, отказываясь, так сказать, пачкаться, соприкасаться с практическими вопросами. С другой стороны, на глобальном уровне, на котором они оперируют, они не имеют себе равных -- ни в осуждении наших слабостей и наших недостатков, ни в искусстве поиска верного решения для любой проблемы. Как не поддаться блеску их ума, широте их эрудиции и благородству их мысли? Они неотразимо действуют на юных леди и на подростков.

 

Однако, присмотревшись повнимательнее, мы начинаем понимать, что их знания довольно поверхностны, их благородство -- слишком универсально, их желание применять свои теории к живым, конкретным людям -- слишком слабо, а их рассеянность, якобы свойственная учёным, их отсутствие практичности, и простота, даже неряшливость их одежды -- это не столько результат бескорыстного образа мысли или тяжелой работы интеллекта, сколько недостаток в них практического чутья, своего рода форма бессодержательности или даже страха перед лицом реальной жизни. Своеобразный камуфляж, скрывающий паразита, находящегося внутри. Их окружение, однако, убеждено, что человек такого калибра не должен остаться незамеченным.

 

Какой же это потрясающий гений, показывающий нам так ярко и так доходчиво, как следует переустроить мир, но сам при этом не способный забить гвоздь или заработать достаточно денег, чтобы купить себе ботинки. Это, конечно, мы будем вбивать ему гвозди и покупать ему обувь. Хотя, нет, -- он умеет всё, но некоторые вещи считает ниже своего достоинства. Он был рождён для великих дел, для свершений глобального масштаба. Его задача -- "зажечь сердца людей огнем Слова", в то время как мы будем служить исполнителями его грандиозных замыслов, будем кормить и одевать его при его жизни и воздвигать ему памятники после смерти.

 

Короче говоря, мне не нравится Фауст. Я не верю, что человек, который не может сам себе купить обувь, может переустроить мир. Помню, в школьные годы, когда мы изучали Толстого, меня неописуемо раздражал Пьер Безухов. Он был одним из тех людей, которых полностью поглотили их собственные благородные чувства. У него, должно быть, было около пятисот тысяч крепостных; при этом он мечтал освободить всё человечество. Не должен ли он был сначала освободить собственных крестьян, убедиться, что они живут достойной жизнью и понаблюдать, каким образом это происходит? Но для него это было слишком сложно. Вместо этого он предпочёл думать о том, как реорганизовать весь мир. Если ему было настолько трудно изменить жизнь полумиллиона человек, почему он решил, что легче будет реформировать весь мир? И если человек не может переделать самого себя, зачем задаваться этой целью в отношении других?

 

Возьмём ещё одного героя русской литературы -- Чацкого. На протяжении всей пьесы он ничего не делает, кроме как бегает по салонам и бросает надменные обвинения присутствующим. Наверняка обитатели этих салонов были людьми неприятными, откровенно говоря -- грязными, но зачем тогда читать им лекции? Если какая-то компания тебе не по душе, найди другую. Какой смысл приходить к ним каждый день и рассказывать им, какие они плохие? Но нет, он больше ничем не занят на протяжении всей пьесы. Только в конце он решает, что нужно, наконец, уехать.

 

На Сенатской площади впоследствии оказались именно Чацкие и Безуховы. Громкие крики, возгласы, взаимные призывы к действию. "Хватит слов! Требуем свободы! Идём в народ!". Но, оказавшись на площади, они простояли там весь день, ожидая, когда же их, наконец, разгонят. 

 

Разве это не замечательно: с одной стороны, наш Фауст презирает слова, приветствует действие, а с другой -- на действие он не способен, зато знает, как произносить возвышенные речи. В этом нет ничего удивительного: в глубине души эти люди чувствуют себя демиургами, силой своих слов создающими и земную твердь, и воды. Слово -- это их действие. Каждый из них верил в силу своего слова, как средневековые колдуны верили в силу своих заклинаний. Это другие должны действовать -- те, кому они адресуют свои слова. Проще говоря, каждый Фауст ищет своего Дьявола.

 

Очевидно, что большинство из них совершенно безвредны для человечества, и что, не сделав ничего примечательного, они обычно находят себе мирную и преданную спутницу, склонную к самопожертвованию (среди молодых девушек, опьяненных их словами) и узкий круг поклонников; короче говоря -- микрокосм, в котором они становятся главными мыслителями. Женщина, конечно же, растит детей, занимается домашним хозяйством, изо всех сил старается растянуть скудный семейный бюджет (совершенно, конечно, не протестуя), а друзья-почитатели регулярно вносят свои небольшие пожертвования, оставляя их в тайном, заранее оговорённом месте, пока наш Фауст сочиняет своё великое произведение, которое на этот раз не преминет потрясти человечество и переделать мир. Можно биться об заклад, что работа, о которой идет речь, никогда не будет завершена. Но все эти маленькие люди, кажется, живут только ради великой цели, соприкасаясь таким образом с бессмертием и в готовности пожертвовать собой ради неё. В доме царит благочестивая тишина, дети ходят на цыпочках, а Бог-Отец клюёт носом над своей рукописью. "Тише, дети, папа работает!". И глаза матери сияют непоколебимой верностью идеалу.

 

Дело обстоит иначе в тех случаях, когда Фауст находит своего Дьявола. Это то, что может произойти либо при его жизни, либо посмертно, благодаря огромному труду, в результате которого друзья-поклонники опубликуют его опус в виде подписного издания после его кончины. Этот огромный труд может пылиться на полках библиотек десятками лет, но, как только какой-нибудь молодой дьявол овладеет им, начнётся такая карусель, такой шабаш, что мы пожелаем всем Фаустам гореть в аду. 

 

Нет смысла притворяться. Из этих двоих я гораздо больше симпатизирую дьяволу. Он циничен и реалистичен (и в этом нет ничего плохого), он труженик, он не отказывается выполнять любую работу для достижения цели. И -- самое главное -- он не отрицает своих недостатков, не уклоняется от своих обязанностей и с величайшим терпением выносит вечные проклятия, летящие в его сторону. Кроме того, так ли велики его недостатки, как мы думаем? На него, мне думается, просто клевещут, утверждая, что он из злого умысла уродует все благородные замыслы Фауста.

 

Присмотритесь получше, и вы увидите, что он никогда и никоим образом не уклоняется от поставленной ему задачи, и что он не добавляет ничего от себя. Напротив, его, пожалуй, можно было бы обвинить в чрезмерном догматизме, в раболепном следовании словам Фауста. Верно и то, что он мало над этими словами раздумывает, как и то, что он мало внимания уделяет средствам, и что он не слишком щепетилен. Но сам Фауст убежден, что издержки окружения, к котором он находится, во многом компенсируются величием результата. В любом случае, он никогда не поправляет Дьявола, никогда не говорит ему, каким образом что-то следует сделать. Он просто сообщает ему, что нужно выполнить. И поскольку Дьявол не Бог, он не может творить чудеса -- он только претворяет в жизнь замыслы, задуманные другими. Он не виноват в том, что мир так несовершенен и не в состоянии претворить в жизнь замысел, с которым он был создан. Невозможно вбить гвоздь, не проделав дыру в стене. Невозможно приготовить омлет, не разбив яиц. Даже Дьявол на это не способен.

 

Заметьте -- Дьявол постоянно извиняется, не отрицает своих недостатков, хотя, повторяю, они не так уж и страшны. А как насчет Фауста? Он поступает наоборот. Он соблазняет очень молодую девушку, убивает её брата, отравляет её мать, но он не виноват! Все вокруг него виноваты, кроме него самого. Прежде всего виноват этот несчастный Дьявол (но он, же, Фауст, не знал, с кем имеет дело), ​​затем виновато прогнившее общество (Фауст не знал, в каком мире живёт), и, наконец, виновата его жертва, несчастная женщина, которая осталась и не сбежала (хотя он сам ускользнул и оставил её одну, чтобы она предстала перед судом).

 

Оставляя с стороне средневековых мракобесов, даже гражданский суд Москвы осудил бы это со всей строгостью социалистического законодательства. Но Фауст, видите ли, мечтал о возвышенной жизни и поэтому не должен брать на себя ответственность за последствия. Возможно, ему следовало бы взять на себя вину и остаться с девушкой? Как бы не так! Он уходит с Дьяволом, чтобы продолжить свои эскапады уже в другом месте.

 

Честно говоря, меня раздражает не столько Фауст, сколько наша традиция, всегда оправдывающая его и обвиняющая Дьявола во всех бедах. Мы готовы хвалить нарциссических болтунов, которые, якобы, являются оплотом нашей свободы, а на самом деле похожи на террористов, которые прячутся за спинами своих заложников. Настало время увидеть в каждой идее её суть, что она на самом деле из себя представляет, какой вред может причинить, и руководствоваться при этом здравым смыслом. Жители "Вороньей слободки" высекли мыслителя Васисуалия Лоханкина, при этом не нанося вред остальному миру и свободе мысли. Из-за его рассеянности и эгоизма пострадали его "филейные части", и правильно. У каждого есть право быть мечтателем, но мечтать нужно за свой счёт и при этом выключать свет в туалете, которым пользуешься не только ты, но и другие жильцы. Почему окружающие должны расплачиваться за твои глубокие мысли?

 

Итак, зачем преследовать дьявола? Он всего лишь техник, специалист, обслуживающий политрука Фауста. Сам по себе он никогда бы не стал ничего делать. Его вина бесконечно менее серьёзна, как и вина палача, приведшего в исполнение ошибочный приговор, по сравнению с преступлением судьи, этот приговор вынесшего. Неужели Ставрогин и Верховенский будут менее виновны, чем Федька Каторжный? И будут ли те, кто придумал "окончательное решение", нести меньшую ответственность, чем Эйхман?

 

В этом отношении наши традиции бездумны и несправедливы. Почему? Потому что они были изобретены другими Фаустами -- великими мыслителями и законодателями интеллектуальных мод. А Дьявол? Он не великий писатель и не склонен к пространным монологам. Возможно, в преклонном возрасте, находясь не в ладах со всем миром, он возьмется в гордом одиночестве писать свои мемуары, имея мало шансов их закончить. А между тем мы ставим памятники Фаусту, проклиная Дьявола. 

 

Проблема в том, что, в отличие от средневековья, когда Фаусты были немногочисленны и редки, и, следовательно, менее разрушительны, в Европе в конце XIX века это племя разрослось до такой степени, что начало вызывать самую острую неприязнь. Там они стали отдельным социальным классом, а в России стали социальной катастрофой. Человеческая толпа не особенно приятна, но представьте себе толпу Фаустов, самый скромный из которых является Богом-Отцом, не меньше, а также Истиной в последней инстанции, сосредоточенной в одном человеке, и кладезем знаний. Должны ли мы удивляться их крайней нетерпимости, их ненависти друг к другу? Один из них, зоркий наблюдатель с острым языком, описал нравы этой фауны около ста лет назад:

 

Слишком долго сидела моя душа голодной за их столом; не научился я, подобно им, познанию, как щёлканью орехов.

 

Простор люблю я и воздух над свежей землёй; лучше буду спать я на воловьих шкурах, чем на званиях и почестях их.

 

Я слишком горяч и сгораю от собственных мыслей; часто захватывает у меня дыхание. Тогда мне нужно на простор, подальше от всех запылённых комнат.

 

Но они прохлаждаются в прохладной тени: они хотят во всём быть только зрителями и остерегаются сидеть там, где солнце жжёт ступни.

 

Подобно тем, кто стоит на улице и глазеет на проходящих, так ждут и они и глазеют на мысли, продуманные другими.

 

Если дотронуться до них руками, от них невольно поднимается пыль, как от мучных мешков; но кто же подумает, что пыль их идёт от зерна и от золотых даров нивы?

 

Когда выдают они себя за мудрых, меня знобит от мелких изречений и истин их; часто от мудрости их идёт запах, как будто она исходит из болота; и поистине, я слышал уже, как лягушка квакала в ней!

 

Ловки они, и искусные пальцы у них - что моё своеобразие при многообразии их! Всякое вдевание нитки и тканье и вязанье знают их пальцы: так вяжут они чулки духа!

 

Они хорошие часовые механизмы; нужно только правильно заводить их! Тогда показывают они безошибочно время и производят при этом лёгкий шум.

 

Подобно мельницам, работают они и стучат: только подбрасывай им свои зёрна! - они уж сумеют измельчить их и сделать белую пыль из них.

 

Они зорко следят за пальцами друг друга и не слишком доверяют один другому. Изобретательные на маленькие хитрости, подстерегают они тех, у кого хромает знание, - подобно паукам, подстерегают они.

 

Я видел, как они всегда с осторожностью приготовляют яд; и всегда надевали они при этом стеклянные перчатки на пальцы.

 

Также в поддельные кости умеют они играть; и я заставал их играющими с таким жаром, что они при этом потели.

 

Эта бесконечная внутренняя ссора никоим образом не является препятствием для сплоченной защиты интересов их "корпорации", её авторитета или господствующей на тот или иной момент идеи, или, скорее, интеллектуальной моды. А точнее -- не является препятствием для защиты несокрушимой мечты всех Фаустов всех времен и всех народов, намеревающихся перестроить мир, чтобы он стал "разумным". Разногласия между ними устраняются, чтобы сформировать единый фронт против врагов разума и прогресса.

 

Таким же образом дела обстояли и с нашими русскими аферистами, духовными чадами этих "никчемностей" (никчемностей не потому, что в стране не хватало работы, а потому, что эти люди не умели ничего, кроме как произносить испепеляющие монологи), которые ничем не уступали своим европейским аналогам по претензиям и уровню негодования.

 

К их огорчению, наши цари-ретрограды не хотели их слушать и не желали перестраивать общество по последней моде. Так что отчаяния они надели лапти и пошли "в народ", чтобы проповедовать там идею социализма, которая, по их мнению, была издревле присуща русскому народу. Народ, однако, увидел в их именно никчемностей -- пресыщенных и капризных барчуков и повсеместно отдавал их в руки полиции. Другие, более скромные люди, задумались бы и пришли к выводу, что необходимо пересмотреть свои идеи, поскольку и правительство, и общество единогласно их отвергают.

 

Но для этого потребовалась бы хотя бы капля смирения. Но теперь это была наша "элита", провозгласившая себя общественным мнением. Общественным мнением, в котором было меньше идей, чем мечтаний и снов, заимствованных у Веры Павловны, где всё было пропитано заимствованными из-за границы учениями -- горькими плодами претенциозных философских течений, привезенных из туманной Германии, и поэтому было решено, что прогрессивные идеи не должны подвергаться сомнению, а необходимо побороть отсталость и отсутсвие культуры у народа, который нужно "разбудить", а также побороть мракобесие самодержавия, которое нужно уничтожить.

 

Таким образом, революция оказалась единственным выходом и стала идеей фикс в головах наших мыслителей. От либералов, видевших в ней "очищающую бурю", призванную искупить их собственный первородный грех, до террористов, которые считали её лишь первым шагом к построению идеального общества -- вся образованная толпа мечтала о революции. На этой чуши и на мистической вере в народ выросло несколько поколений -- не в тот народ, что сдавал смутьянов в полицию, а в другой, "стихийно социалистический", который достаточно только "разбудить". 

 

Однако цари проводили либеральные реформы, развивали промышленность, расширяли железные дороги. Всё это было плохо, бесполезно. Им нужна была революция, иначе они навсегда остались бы никчемностями.

 

В итоге они разбудили народ -- себе на погибель. И виновны были все, кроме них самих: народ, отказывавшийся принять идеи социализма; цари, не проводившие достаточно реформ. История не отдала им должного, страна оказалась отвратительной -- слишком медленной, не желающей развиваться. В очередной раз они обвиняли друг друга в "искажениях" и "отклонениях", при этом ни разу не подвергнув сомнению собственную идею "разумной реконструкции" общества и его социальных классов. Ведь они были всего-навсего мыслителями, озабоченными счастьем этого бедного человечества.

 

Я слышу весёлое рычание: "Это русское варварство, русская нетерпимость, особенности российской истории. У нас, цивилизованных европейцев, свои социалисты, и наш социализм гораздо более умеренный". Несомненно: Фаусты всегда будут прятаться за спиной Дьяволов. 

 

Переводчик: Артур Беард

Редактор: Алиса Ордабай.

 

Противоречия Маркса

 

 

Широко распространено мнение, что Карл Маркс был просто миролюбивым и просвещенным экономистом, который, хотя и сильно запутался в своей теории, не мог нести ответственность за дьяволов, которые извратили эту теорию в отдельно взятой стране, к тому же очень далекой. Ленин, который в данном случае выступает в роли дьявола, обвиняется в том, что внес в марксизм три идеи, чуждые догме:

 

1. Революционное действие;

 

2. Переход к социализму в промышленно слаборазвитой стране;

 

3. Партия "нового типа" как авангард пролетариата.

 

На мой взгляд, эти три обвинения не выдерживают критики. Отказ видеть революционные цели марксизма, заявлять, что Маркс представлял себе постепенный переход от капитализма к социализму, само по себе является "искажением" или, если хотите, поздним пересмотром идей Маркса. Нет смысла блуждать, обсуждая этот вопрос; сами цитаты из трудов Маркса и Энгельса служат достаточным доказательством. Маловероятно, чтобы сторонник постепенной эволюции мог использовать такие выражения, как "экспроприация экспроприаторов", "диалектический скачок" или "диктатура пролетариата" для описания мирного ненасильственного процесса. Более того, центральная доктрина безжалостной классовой борьбы вряд ли является признаком какого-либо пацифизма, даже если не упоминать тот подозрительный энтузиазм, с которым Маркс реагировал на такие формы локальных и довольно незначительных беспорядков, как Парижская Коммуна. Короче говоря, если Маркс был сторонником "мирного метода", он старался хорошо скрыть этот факт, и поэтому Ленин имел полное право интерпретировать его идеи в революционном смысле (что он и сделал наиболее убедительно в своем труде "Государство и революция", переполненным цитатами из Маркса и Энгельса).

 

Любопытнее всего другое: почему такое количество людей ощущали необходимость искать опору в трудах Маркса, излагая свою точку зрения? Зачем было использовать определенные цитаты из Маркса, а не любые другие, в любых дискуссиях относительно грядущего будущего? Потому что, в то время как экономисты не обращали ни малейшего внимания на теории Маркса, вполне справедливо считая их ненаучными, его теории приобрели почти неоспоримый авторитет в социалистических кругах. Историки объясняют это тем, что организации рабочих и международное социалистическое движение, возникшие в то время, нуждались в объединяющей доктрине, и марксизм с его доктриной o гегемонистской роли пролетариата подходил для этой цели. Ясно, что "научность" марксистского социализма придала ему определенный авторитет, и труды Маркса стали учебниками для начинающих социалистов и лежали на прикроватных тумбочках убежденных социалистов, точно так же, как труды Дарвина являлись обязательным чтением для естествоиспытателей той эпохи.

 

С одной только разницей: даже в XIX веке натуралистам и в голову бы не пришло обосновывать свои открытия ссылками на Дарвина, рыться во всем, вплоть до его писем, чтобы найти цитаты, опровергающие аргументы своих оппонентов. Это логично: настоящая наука изучает свой объект, а не работы избранного "авторитета". Эти работы представляют интерес для историков науки, но не для самих ученых, для которых доказательства важнее "авторитетных" аргументов. Более того, даже если результаты эксперимента или наблюдения противоречат теории Дарвина, экспериментатор в результате этого не перестает быть ученым, и его работа, по сути, вызовет повышенный интерес со стороны коллег. Это то, как устроена наука. "Научный социализм", несмотря на свое название, никогда не был ничем другим, кроме как разновидностью теологии, где комментарии к священным текстам заменяют доказательства. Подвергнуть сомнению основы марксизма означало отлучение от "церкви" и получение в свой адрес проклятий со стороны коллег. В лучшем случае позволялось обсуждать, что Маркс имел в виду в той или иной статье или в том или ином письме. Если кто-то, например, приходил к выводу, что, возможно, не было необходимости прибегать к "пролетарской революции", то лучше этому человеку было бы не упоминать о таком своем "нелепом" открытии. Это могло было только привести к тому, что его бы обвинили в том, что он предает пролетариат. Совсем иначе дело бы обстояло, если бы он провел сравнение между "первым" и "последним" Марксом, тем самым обнаружив подлинный смысл его идей, который, конечно, совпал бы с его собственными выводами. Знаете ли вы биологов или физиков, интересующихся "первым" Дарвином или "последним" Ньютоном?

 

Одним словом, в социалистических кругах марксизм стал догмой и идеологией задолго до прихода Ленина и не без участия самого Маркса, что еще более важно. Естественно, он пытался заработать себе репутацию бесстрастного ученого, заинтересованного в обнаружении объективной реальности, выходящей за рамки критериев Добра и Зла, и проделал это с таким успехом, что эта легенда сохранилась до наших дней, хотя он не представлял из себя ничего подобного. И его теория, и его поведение изобилуют непоследовательностями и явными противоречиями. Он хотел показать, с одной стороны, что эволюция капитализма неизбежно приведет к его падению и приходу социализма в соответствии с объективными экономическими законами, независимыми от людей. В результате экономическая эксплуатация являлась не столько аморальной, сколько, в конечном итоге, довольно невыгодной. Но при этом понятие "эксплуатации" в его трудах представлено как универсальное Зло, которое он клеймит и решительно критикует, как провинциальный проповедник. Это могло бы быть забавно, если бы не привело к крайней степени нетерпимости. Отрицая все общечеловеческие ценности, чтобы заменить их классовыми, он в конечном итоге морально оправдал все, что было "в интересах пролетариата" и его победы. Согласно той же логике, любая идея, любая теория, любая точка зрения, являясь обязательно "классовой", становилась "буржуазной", как только она начинала отклоняться от подлинно пролетарских взглядов. Естественно, к классовым врагам нельзя было испытывать ни в малейшей "терпимости": их нужно было разоблачить и уничтожить.

 

На первый взгляд, если "открытые" таким образом "законы" объективно регулируют эволюцию общества и если предсказанные результаты неизбежны, то, похоже, нет причин для паники. Или обвинений. Или для того, чтобы ощетиниваться в гневе. Тем не менее, трудно представить себе более упорную и агрессивную борьбу, чем та, которую вел Маркс против других социалистических движений с целью навязать свой авторитет, не брезгуя ни интригами, ни клеветой (как против Бакунина в Интернационале). Герцен, который заодно тоже подвергался нападкам, называл марксистов своей эпохи, "серными дьяволами". Прудон напрасно взывал к Марксу:

 

"Давайте вместе заниматься поиском, если хотите, законов, по которым существует общество, способов, согласно которым эти законы реализуются, процессов, с помощью которых нам удастся их обнаружить; но, ради бога, после разрушения все априорных догматизмов, давайте не будем, в свою очередь, мечтать о том, чтобы вбивать новые догматизмы в головы людей; не позволяйте нам становиться похожими на вашего соотечественника Мартина Лютера, который, свергнув католическое богословие, сразу же с помощью отлучений и анафем приступил к основанию протестантского богословия. В течение последних трех столетий Германия была в основном занята развенчанием низкопробной работы Лютера; давайте не будем завещать человечеству подобного рода беспорядок, с которым ему придется разобраться в результате наших усилий. Я всем сердцем аплодирую вашей идее о том, чтобы донести до людей все мнения; давайте продолжим добрую и благонамеренную полемику; давайте покажем миру пример ученой и дальновидной терпимости, но давайте не будем, просто потому, что мы возглавляем движение, становиться лидерами новой нетерпимости, давайте не будем изображать из себя апостолов новой религии, даже если это религия логики -- логики разума". (Цитата из книги А. Райт "Socialisms, Theories and Practices", издательство "Oxford University Press", 1986 г, стр. 1-2).

 

Если бы только! Но именно этим и хотел быть Маркс: апостолом новой религии. В результате, чем больше марксизм утверждался в качестве пролетарской идеологии в рамках более широкого общественного движения, тем более нетерпимыми и догматичными становились его идеологи. Традиции привязывания к позорному столбу и фальшивой эрудиции передались от Первого Интернационала Второму, а затем и Третьему. Карл Каутский, идеолог немецкой социал-демократии, демонизировал анархистов; Ленин негодовал по поводу "этого отступника Каутского"; каждый проводил свои "чистки" в своих рядах, и, если людей еще не сжигали на кострах, то только потому, что "пролетариат" к тому времени еще не пришел к власти. У идеологии классовой ненависти не было другой возможной развязки, независимо от того, пришел он к власти "мирным" или революционным путем.

 

Теперь, когда эта идеология истребила десятки миллионов людей, стерла с лица земли целые народы и разорила самую богатую страну в мире, стало модно говорить, что не Маркс, а Ленин (или, по мнению других, Сталин) несет за это ответственность. Что, на самом деле, он явно был бы враждебен любой идеологии, тогда как Ленин создал ее вопреки Марксу, сознательно разрушив гармонию марксистской мысли. Ведь Маркс использовал слово "идеология" только в уничижительном смысле, говоря о буржуазной идеологии. Зачем ему нужна была идеология, ведь социализм сам по себе неизбежен, независимо от воли самого пролетариата:

 

"Речь идет не о том, что представляет себе в качестве цели тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат. Речь идет о том, что он есть, и что он сообразно этому бытию исторически вынужден делать. Его цель ... неумолимо определяется условиями его жизни и всей организацией современного буржуазного общества". (Карл Маркс, "Святое семейство", цитируется Леонардом Шапиро, в книге "Russian Studies", London, 1986, стр. 161).

 

Более того, иронично говоря о простодушном Бакунине, считавшем, что социалистические идеи должны быть доведены до народных масс, Маркс писал:

 

"Для них рабочий класс -- это необработанный материал, хаос, которому нужно дыхание их Святого Духа, чтобы обрести форму". (Там же, стр. 161).

 

Казалось бы, все это ясно и понятно. Но в таком случае почему он создал Интернационал, написал Манифест Коммунистической партии, боролся за свое влияние в немецкой социал-демократической партии? Кому адресован этот знаменитый призыв: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!"? Уж точно не Бакунину! И какой смысл в этом призыве, если самое бытие все равно заставит их это сделать?

 

С одной стороны, он демонстрирует превосходное, поистине фаустовское пренебрежение к словам и культ действия, с другой -- начинает вести открытую войну из-за малейшего слова:

 

"Каждый шаг настоящего движения имеет большее значение, чем дюжины программ". (Там же, стр. 161), -- пишет Маркс своим последователям в немецкой социал-демократической партии и сразу же после этого яростно оскорбляет их за то, что они согласны с Фердинандом Лассалем (лидером социалистов, который в 1863 году основал Всеобщую ассоциацию немецких рабочих) и его сомнительной программой. Как он может примирить эти две идеи? Совершенно ясно: чужие слова достойны презрения, но не слова самого Маркса.

 

"Теоретические положения коммунистов ни в какой мере не основываются на идеях, принципах, выдуманных или открытых тем или другим обновителем мира. Они являются лишь общим выражением действительных отношений происходящей классовой борьбы, выражением совершающегося на наших глазах исторического движения". (К. Маркс и Ф. Энгельс, "Манифест Коммунистической партии", 1888 год).

 

Вот это и есть святой дух, который, в отличие от духа Бакунина, нужен массам. Кто способен его в них вселить? Именно те "буржуазные идеологи", которые перешли на сторону пролетариата, которые помогают ему и обучают его, то есть снабжают его оружием для борьбы с буржуазией, потому что они "поднялись до уровня теоретического осмысления происходящего исторического движения". (Там же). Другими словами: такие поистине замечательные люди, как Маркс, Энгельс и их последователи.

 

Верно, что Маркс ничего не говорит о "пролетарской идеологии". Это понятно, потому что с исчезновением классов в его теоретических построениях нет места идеологии. Но мы, конечно, помним, что все это происходит не в мгновение ока, что нужно пройти через фазу "диктатуры пролетариата", через период, когда пролетариат будет правящим классом и, следовательно, будет иметь свою собственную идеологию, потому что: "Главенствующие идеи каждой эпохи всегда были идеями правящего класса". (Там же).

 

Тем не менее, в Манифесте он говорит нам, например, что всю теорию коммунизма можно выразить одним предложением: "Отмена частной собственности". Разве это не идеология? Легко сказать -- "отмена частной собственности". На практике же мы видим множество трудностей: следует ли упразднить всю собственность или только средства производства? А что является средством производства? Следует ли, например, коллективизировать домашнюю птицу? Товарищ Сталин этого не сделал, и это, безусловно, было ошибкой. В конце концов, курица производит яйца ex nihilo. Следует ли позволить такому источнику собственности существовать в руках отдельных лиц?

 

Отмена! Очень хорошо! А если люди не захотят отказываться от своего имущества? Стоит ли прибегать к применению силы? И следует ли нам забирать имущество у всех или выбирать, у кого? К примеру, нужно ли отобрать все у пролетариата? Если нет, то необходимо дать четкое определение тому, кто такой пролетарий. Одним словом, как мы могли оставить такое множество диалектических проблем на волю случая, полагаясь на стихийное классовое чутье людей, которые, как мы уже видели, никогда бы без Маркса не подумали о "соединении" для борьбы с буржуазией? Если вы начнете впитывать идеи сумбурно, с излишним энтузиазмом и иррационально, то это конец настоящего социализма. Давайте не будем забывать, что для Энгельса "политическая власть над людьми [превращается] в управление вещами и направление производственных процессов". (Ф. Энгельс, "Анти-Дюринг", издательство "Иностранные языки", Москва, 1954 г., стр. 358).

 

Но кто будет всем этим заниматься? Кто, к примеру, будет контролировать производство? Конечно, не пролетарии, а такие люди, как Энгельс. Здесь, по крайней мере, требуется определенный уровень подготовки. Энгельс, например, пишет Бебелю, что "пролетариату нужно государство не для гарантии свободы, а для подавления своих противников; как только появится возможность говорить о свободе, государство как таковое перестанет существовать".

 

Но кто будет определять, кто такие "враги" пролетариата? Пролетарии, сообща? Как можно не задрожать от ужаса при мысли о таком положении вещей? Тем более, что, согласно Марксу: "Мы имеем здесь дело не с таким коммунистическим обществом, которое развилось на своей собственной основе, а, напротив, с таким, которое только что выходит как раз из капиталистического общества и которое поэтому во всех отношениях, в экономическом, нравственном и умственном, сохраняет еще родимые пятна старого общества, из недр которого оно вышло". (К. Маркс, "Критика Готской программы" в "Маркс / Энгельс: Избранные произведения, том третий", издательство "Прогресс", Москва, 1970 г., стр. 22).

 

Другими словами, Новый Человек еще не появился, а старого типа людей все еще очень много -- таких, какими их воспитал капитализм: жестоких, несправедливых, корыстных, жадных и лживых. Давайте представим себе толпу этих людей, яростно "отменяющих частную собственность", сокрушающих своих "врагов", "контролирующих производство", и мы ясно увидим, почему государство исчезнет "само по себе". Скорее всего, вместе с населением, его составляющим. Если, конечно Маркс и Энгельс "родимые пятна" капитализма несут на себе все, кроме пролетариев.

 

Нет сомнений в том, что Маркс и Энгельс посвятили себя своей деятельности в качестве партийных организаторов не для того, чтобы их последователи били баклуши в ожидании неизбежной исторической необходимости. Они планировали совсем не это, когда стали интеллектуальными наставниками немецких социал-демократов, превратив их в крупнейшую марксистскую партию конца века, получившую почти 20 процентов голосов в 1890 году. Цель была не сделать из них пассивных свидетелей классовой войны, а сделать их ее лидерами. Вот что имел в виду марксистский идеолог немецкой партии Карл Каутский, критикуя программу своих австрийских коллег:

 

"Cовременная экономическая наука настолько же является условием социалистического производства, как и современная, скажем, техника, а пролетариат при всем своем желании не может создать ни той, ни другой. […] Носителем же науки является не пролетариат, а буржуазная интеллигенция […] Таким образом, социалистическое сознание есть нечто извне внесенное в классовую борьбу пролетариата, а не нечто стихийно из нее возникшее”. (Neue Zeit, 1901–1902, т. XX, № 3).

 

Но на самом деле неудивительно, что это противоречит теории самого Маркса. Это противоречие не возникает из-за искажения или ошибочной интерпретации, а коренится в самой теории, в ее непоследовательности, в ее эклектизме. Когда вы берете на себя задачу анализировать историю человеческого общества с диалектической точки зрения, вы не можете просто выбросить диалектику по своей прихоти и перейти к социализму. Диалектика к этому просто не приводит, вот в чем проблема. Историю можно представить как конфликт противоположностей, скажем, старого и молодого поколений, мужчин и женщин, правящих классов и тех, кем правят, но она никогда не может привести к полному уничтожению одной стороны во благо и ради процветания другой. Если противоположности, о которых мы говорим, действительно диалектичны, борьба должна разрешаться миром, а противоречия -- гармонией, даже если это приведет к новым противоречиям и борьбе. Диалектика не может просто уничтожить себя, как это происходит у Маркса, но если, как он также утверждает, противоречие неразрешимо, то оно может быть разрешено только всеобщим разрушением, закончиться смертью организма, крахом общества.

 

На самом деле, диалектика никоим образом не предполагает неизбежного прогресса, обогащения или улучшения, и пресловутый "диалектический скачок" не обязательно ведет вверх, он может с таким же успехом привести к падению, смерти, переходу от живой материи к неодушевленной. Эволюция вида также может привести к его деградации и исчезновению. Атом может расщепляться на составляющие элементы, вызывая ядерный взрыв, точно так же, как он может объединяться с другими атомами, образовывая альбумины. История хранит память о целых народах, даже о целых цивилизациях, которые полностью исчезли с лица Земли.

 

Также не является непреложным фактом, что эти "скачки" и "падения" обязательно должны происходить в результате внутренних противоречий. Мир существует столько миллионов лет, что эти "непримиримые противоречия" -- если они когда-либо существовали в каких-либо системах -- давно так или иначе нейтрализовали друг друга. Большинство существующих атомов не будут спонтанно расщепляться, если внешняя сила не нарушит баланс, установленный внутри них силами притяжения и отталкивания. Большинство видов, существующих на Земле, не вымрут сами по себе, если только непредвиденная катастрофа не затронет их, придя из-за пределов системы, регулирующей их существование. Само собой разумеется, что любое событие имеет причину, но эта причина не обязательно будет находится внутри рассматриваемой системы.

 

Теория Маркса не только ненаучна, но и противоречива и сбивчива. С одной стороны, он принимает сторону абсолютного детерминизма, а с другой -- материалистического детерминизма. По его словам, развитие непременно обуславливается законами "движения материи", а развитие общества -- эволюцией "производительных сил". Человеческое сознание вроде как играет при этом просто пассивную роль: оно, как говорит нам Маркс, детерминировано бытием. Тем не менее, эти "силы" созданы человеческим сознанием, развитием науки и техники, которые никоим образом не определяются каким-либо "общественным существом". Люди наблюдали, как падают яблоки и кипят котлы в течение тысяч лет, не открывая законов гравитации и не изобретая паровой двигатель. Сам Маркс не осмелился бы утверждать, что мысли Ньютона или Ватта определялись их "социальным существом". Мы, конечно, можем предположить, что рано или поздно кто-то достиг бы тех же результатов, но это не что иное, как гипотеза, следовательно, вероятность, а не результат детерминизма.

 

Такое противоречие подрывает идею неизбежного перехода к социализму. В действительности, как мы видели в предыдущих цитатах Маркса и Энгельса, разница между "поздним" капитализмом и "ранним" социализмом незначительна; она заключается только в "социалистическом сознании рабочих", сформированном их предыдущим существованием и, в частности, их контролем над средствами производства. Это, в свою очередь, должно привести к бурному развитию производительных сил и так далее. В результате и переход от капитализма к социализму, и создание социалистического общества опираются на "сознание" пролетариев. Следовательно, сознание определяет бытие так же, как бытие определяет сознание.

 

Несмотря на свой детерминизм, Маркс не отрицает свободы, но определяет ее как "осознанную необходимость". Это один из основных элементов его доктрины, согласно которой человек совсем не пассивен. Он приручает природу и ставит ее себе на службу. Человек творит историю. Люди любят повторять, что философы пытались объяснить мир тысячей разных способов, в то время как суть дела в том, чтобы "изменить" его. Согласно Марксу, "сами люди являются и творцами и актерами своей исторической драмы". (К. Маркс, "Нищета философии"). Фактически, социализм приведет человека в "царство свободы", освободив его от материальных зависимостей.

 

Однако человек свободен не сам по себе, а лишь постольку, поскольку он "осознает необходимость". То есть он понимает объективные законы природы. В результате, чем лучше мы понимаем законы природы, тем больше сил мы можем поставить себе на службу и тем меньше мы будем рабами этих сил. Следовательно, чем лучше мы понимаем объективные законы общественного развития, тем больше мы способны изменить общество, освободившись от порабощения, в которым общественное бытие держит нашу совесть.

 

Это утверждение многое объясняет. "Объективные законы общественного развития" были "открыты" Марксом, поэтому, игнорируя его, мы не можем войти в "царство свободы". Проникнуть в это загадочное место, конечно, способен не каждый, да и не всем следует идти по этой тропе. Например, пролетарий войдет в этот рай в силу исторической необходимости, которую он не может и не обязан в обязательном порядке осознавать, и, следовательно, не так важно, чтобы он полностью понимал конечную цель своей борьбы. Его проводниками и факелоносцами будут люди, ставшие свободными благодаря своему пониманию "объективных законов", из тех "буржуазных идеологов", которые, как пишет Маркс в своем "Манифесте", встали на сторону пролетариата и достигли теоретического понимания исторического прогресса.

 

Стоит ли удивляться незыблемой популярности марксизма среди интеллектуалов? Это их религия, их шанс оказаться среди избранных, искупить "первородный грех" служением пролетариату. Но это также едва скрываемая надежда на получение власти над афазной массой, получение власти, гарантированной Словом. Власти, предназначенной к тому, чтобы привести к всеобщему блаженству, в царство разума и вечной гармонии, то есть к смерти. И тут мы получаем договор Фауста с дьяволом!

 

Таким образом Маркс разрешает противоречие между детерминизмом и свободой, что, по его мнению, позволяет ему положить конец диалектике и сразу же перейти к социализму. Переход от научного фатализма к революционному фанатизму происходит через обучение: бытие, в конце концов, не определяет любое сознание, а только непосвященное сознание, в то время как посвященное сознание определяет бытие. Как только диалектика изучена, человек больше не порабощен ею, и ее можно использовать в своих целях. Детерминизм важен для безмозглых масс, в то время как те, кто осознают необходимость, могут делать все, что захотят.

 

 

Ученик по имени Ленин

 

После всего этого утверждать, что Ленин исказил марксизм, совершенно бессмысленно. Он порвал с Каутским, потому что немецкая партия, радуясь успеху на выборах, изобрела "парламентский путь к социализму", который Маркс явно не планировал. Здесь он увидел тенденцию отхода от марксизма и был прав: немецкие социал-демократы отказались от марксизма, и только тогда они пришли к власти на выборах. Само собой разумеется, что, оказавшись у власти, они не сделали ничего из того, что предписывал Маркс, не установили социализм и, кроме того, не остались у власти.

 

Еще ранее, в 1914 году, стало очевидно, что европейская социал-демократия проповедовала марксизм только на словах и отказалась от него на практике. Таким образом первый серьезный вызов -- начало Первой мировой войны -- привел к расколу Интернационала, из-за того, что партии, из которых он состоял, предпочли поддержать военные усилия своих стран. Ленин был совершенно прав, говоря, что партия, которая ставит интересы нации выше классовых интересов, никоим образом не является марксистской: Маркс, в конце концов, призывал пролетариев объединиться в борьбе против классового врага, а не убивать друг друга, защищая интересы тех, кто их эксплуатировал. Напомним, что у пролетариев "страны нет". 

 

Следовательно, мы можем обвинять реформистов в предательстве марксизма, а не Ленина. Согласно Марксу, классовая борьба должна обостриться и, достигнув своего пика, разрешиться уничтожением капитализма, а не примирением классов путем компромисса и реформ. Однако ни первые, ни вторые не ставят под сомнение необходимость руководства пролетариатом, и их интерпретация "неизбежного прихода социализма" превращает эту необходимость в "историческую вероятность". "Реформисты" обвиняют "революционеров" в том, что те недооценивают "стихийность" пролетариата, а "революционеры" обвиняют "реформистов" в пренебрежении ролью "сознания" вождей. Это ссоры из-за нюансов, а не принципов. Казалось бы, если бы социализм был так же неизбежен, как солнечное затмение, не было бы причин для такой суеты. "Реформисты" не должны быть в состоянии препятствовать ему, точно так же как и революционеры -- ускорить его приближение. Необходимость ни в коем случае нельзя испортить. Но если рассуждать в категориях вероятностей, Ленин, безусловно, был прав. Энгельс тоже писал в 1874 году, когда Маркс был еще жив и, видимо, с его одобрения:

 

"Особая обязанность руководителей состоит в том, чтобы достигать все более четкого понимания теоретических проблем, все больше и больше освобождаться от влияния традиционных фраз, унаследованных от старой концепции мира, и постоянно помнить о том, что социализм, став наукой, требует такого же отношения, как и любая другая наука -- его необходимо изучать. Задача руководителей будет заключаться в том, чтобы доносить понимание, приобретенное и проясненное таким образом, до трудящихся масс, распространять его с возрастающим энтузиазмом, сплачивать партийные организации и профсоюзы с еще большей энергией. […] Если немецкие рабочие будут действовать таким образом, они, возможно, не возглавят движение -- не в интересах движения, чтобы рабочие одной страны возглавляли его -- но они займут почетное место на линии фронта и будут вооружены для боя, в те минуты, когда другие неожиданные серьезные испытания или важные события потребуют повышенной степени мужества, повышенного упорства и воли к действию". (Ф. Энгельс, "Крестьянская война в Германии", Издательство "International Publishers", Нью-Йорк, 1966, стр. 12).

 

Словом, если Ленина и можно в чем-то винить, то скорее в его догматизме, в его раболепной преданности Марксу. И действительно, важно не выдвигать эти обвинения слишком быстро, поскольку мы должны помнить, что в то время марксизм действительно считался наукой, единственной доктриной научного социализма. А с наукой шутить нельзя. Инженер, строящий мост, не может интерпретировать законы гравитации "недогматическим" образом или сомневаться в точности формул, касающихся сопротивления материалов. Разница в том, что Ленин, человек, совершенно лишенный чувства юмора, действительно верил в эту "науку", тогда как его противники, более нормальные люди, восприняли ее с некоторой долей скептицизма, которую они, конечно, избегали проявлять.

 

На самом деле, если мы верим, что только точное знание законов общественного развития позволит нам изменить общество, мы не можем мириться с малейшим нарушением этих законов. Инженер должен точно следовать формулам науки, а рабочие должны слепо следовать инструкциям инженера. Следовательно, марксистская партия -- этот учитель и вожак слепой силы пролетариата -- должна быть дисциплинирована и централизована до предела, чтобы свести к минимуму вероятность ошибок со стороны тех, кто выполняет приказы. Если проблема представлена ​​таким образом, то не может быть и речи о "парламентском пути", который обязательно предполагает компромиссы, договоренности и попытки привлечь большинство избирателей. Установить таким образом марксистское общество так же невозможно, как решить уравнение с помощью тайного голосования.

 

Если человек движим такой целью, то, конечно, ему необходим инструмент, никак не похожий на традиционные политические партии. Здесь важно качество, а не количество: здесь нужны не отзывчивые попутчики, а несгибаемые борцы, агитаторы и профессиональные организаторы, целиком преданные делу социализма. Это не столько партия, сколько офицерский корпус будущей армии, специально подготовленный для ведения классовой войны. Напомним, что войска не могут постичь конечных целей кампании, но офицеры должны быть закалены и до мелочей разбираться в военной науке.

 

Вот каким образом Ленин сформулировал свою практическую программу, перефразируя знаменитое изречение Архимеда: "Дайте мне организацию профессиональных революционеров, и мы перевернем Россию".

 

"Мы сказали, что социал-демократического сознания у рабочих не могло быть. Оно могло быть принесено только извне. История всех стран свидетельствует, что исключительно своими собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское, т. е. убеждение в необходимости объединяться в союзы, вести борьбу с хозяевами, добиваться от правительства издания тех или иных необходимых для рабочих законов и т. п. (В. И. Ленин, "Что делать?", издательство "Martin Lawrence, Ltd.", Лондон, 1930 год, стр. 32-33).

 

"Организация рабочих должна быть, во-первых, профессиональной, [...]. Наоборот, организация революционеров должна обнимать прежде всего и главным образом людей, которых профессия состоит из революционной деятельности [...]. Пред этим общим признаком членов такой организации должно совершенно стираться всякое различие рабочих и интеллигентов, не говоря уже о различии отдельных профессий тех и других. Эта организация необходимо должна быть не очень широкой и возможно более конспиративной. Остановимся на этом трояком различии". (Там же, с. 104-105).

 

"Сколько-нибудь талантливый и "подающий надежды" агитатор из рабочих не должен работать на фабрике по 11 часов. Мы должны позаботиться о том, чтобы он жил на средства партии, чтобы он умел вовремя перейти на нелегальное положение, чтобы он переменял место своей деятельности, ибо иначе он не выработает большой опытности, не расширит своего кругозора, не сумеет продержаться несколько, по крайней мере, лет в борьбе с жандармами. Чем шире и глубже становится стихийный подъем рабочих масс, тем больше выдвигают они не только талантливых агитаторов, но и талантливых организаторов и пропагандистов и "практиков" в хорошем смысле (которых так мало среди нашей интеллигенции, большей частью немножко по-российски халатной и неповоротливой). Когда у нас будут отряды специально подготовленных и прошедших длинную школу рабочих-революционеров (и притом, разумеется, революционеров "всех родов оружия"), — тогда с этими отрядами не совладает никакая политическая полиция в мире, ибо эти отряды людей, беззаветно преданных революции, будут пользоваться также беззаветным доверием самых широких рабочих масс". (Там же, стр. 124).

 

Только это ополчение, состоящее из носителей социалистического сознания, объединенное коллективом, освобожденное от капиталистических производственных отношений (очищенное в результате этого от "родимых пятен" капитализма), может осуществить предсказанный Марксом "диалектический скачок". Фактически, они являются прообразом людей коммунистического будущего, этих идеальных существ, которые будут населять идеальное общество. Они -- авангард пролетариата, творцы истории, единственные свободные люди в царстве необходимости. Освобожденные от моральных ограничений простых смертных своим "классовым" сознанием и от всех других соображений как осознанием "исторической необходимости" своей победы, так и величием своей конечной цели, они представляют из себя самый уникальный инструмент политической борьбы, который человечество когда-либо знало.

 

"Мы пришли к чрезвычайно важному принципу всей партийной организации и партийной деятельности. Что касается идеологического и практического направления, движение и революционная борьба пролетариата нуждаются в максимально возможной централизации Но в отношении информирования центра о движении и о партии в целом, в том, что касается ответственности перед партией, нам нужна максимально возможная децентрализация. Движение должно возглавляться как можно меньшим числом наиболее однородных групп подготовленных и опытных революционеров. Но как можно большее число самых разнообразных и разнородных групп, взятых из самых разных слоев пролетариата (и других классов), должны принимать участие в движении. И в отношении каждой такой группы центр партии должен всегда иметь перед собой не только точные данные об их деятельности, но все самое полное знание их состава". (Цитата из Ленина в книге Бертрама Вулфа "Ленин и двадцатый век", Издательство "Hoover Institution Press", 1984 год, стр. 25).

 

Этот новый принцип организации, названный Лениным "демократическим централизмом", устанавливал безусловное подчинение "низших" элементов партии "высшим".

 

"Главный принцип демократического централизма состоит в том, что высшая ячейка избирается нижней ячейкой. Это обеспечивает абсолютную, обязывающую силу всех директив вышестоящей ячейки в отношении ячейки, подчиненной ей, и наличие командного партийного центра [авторитет которого] неоспорим для всех его руководителей в партийной жизни от съезда к съезду". (Там же).

 

Очевидно, что такая жесткая форма организации не была навязана Ленину кознями царской охраны (политической полиции при царе), как он первоначально утверждал. Охрана была мизерной по численности и неэффективной по сравнению с полицией даже демократических стран. Тот же самый организационный принцип был продолжен Лениным после 1917 года, после исчезновения тайной полиции, точно так же, как это было в период с 1907 по 1914 год, когда большевики абсолютно легально издавали свои газеты и выдвигали своих членов в Думу. Просто потому, что для реализации тоталитарной идеи требовалась тоталитарная организация.

 

Без сомнения, он был человеком, одержимым идеей революции, полностью поглощенным целью переделать мир, и который, следовательно, был безудержно жесток. Его цель оправдывала любые и все средства. "Мы никогда не отвергали террор в принципе", -- пишет он в майском номере "Искры" (орган российской социал-демократической партии) за 1901 год, обращаясь к своим последователям, но рекомендует массовый террор в рамках общей борьбы, а не индивидуальный террор в манере социалистов-революционеров. Отряды профессиональных революционеров необходимы для того, чтобы вести за собой безумную толпу и направлять ее разрушительную энергию в желаемом направлении.

 

"Великие вопросы в жизни народов решаются только силой. [...] А раз такое положение создалось, раз штык действительно стал во главе политического порядка дня [...], тогда конституционные иллюзии и школьные упражнения в парламентаризме становятся только прикрытием буржуазного предательства революции. [...]  Действительно революционный класс должен тогда выдвинуть именно лозунг диктатуры". (Ленин, "Что делать?").

 

Узнав о событиях 1905 года в России, находясь в Женеве, он бушует:

 

"Революция есть война. Из всех войн, известных истории, это единственная законная, справедливая, праведная, поистине великая война […] Каждый поодиночке будет напрягать все усилия, чтобы раздобыть себе ружье или хоть револьвер...". (Бертрам Вулф, стр. 48).

 

"Бомба перестала быть оружием одиночки-"бомбиста". Она становится необходимой принадлежностью народного вооружения. [...] Изготовление бомб возможно везде и повсюду. [...] Никакая сила не сможет противостоять отрядам революционной армии, которые вооружатся бомбами". 

 

Он с ужасом узнает, что его дорогие дети, эти группы "профессиональных революционеров", вместо того, чтобы бросать бомбы, продолжают пустословить в Санкт-Петербурге. (Там же, стр. 51):

 

"Я с ужасом, ей-богу с ужасом, вижу, что о бомбах говорят больше полгода и ни одной не сделали!". (Там же).

 

И он пишет это в то время как вооруженные отряды других организаций уже штурмуют тюрьмы, убивают полицейских, а царь вот-вот пожалует конституцию, которая восстановит порядок! В отчаянии он посылает инструкции и резолюции, требуя, что его отряды "должны вооружаться сами, кто чем может (ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога, веревка или веревочная лестница, лопата для стройки баррикад, пироксилиновая шашка, колючая проволока, гвозди (против кавалерии) и пр. и т. д.). Ни в каком случае не ждать со стороны, сверху, извне, помощи, а раздобывать все самим". (Там же).

 

Для стариков, женщин и детей найдутся подходящие задания: ведь они могут, по крайней мере, считает Ленин, шпионить за врагом, обливать c крыши кипятком или кислотой или бросать гвозди под копыта конной полиции!

 

Примечательно то, что, побуждая женщин и детей жертвовать своими жизнями, он даже не верил в победу этой революции, которую он видел просто как удобную возможность обучить массы посредством практических задач "искусству гражданской войны". 

 

"Это не значит, разумеется, что [...] нужно оставить в тени выдержанную подготовку и систематическое обучение истинам марксизма. Нет, но надо помнить, что теперь гораздо большее значение в деле подготовки и обучения имеют самые военные действия, которые учат неподготовленных именно в нашем и всецело нашем направлении. Надо помнить, что наша "доктринер­ская" верность марксизму подкрепляется теперь тем, что ход революционных событий дает везде и повсюду предметные уроки массе и все эти уроки подтверждают именно нашу догму. Не об отказе от догмы, следовательно, говорим мы... совсем напротив. Мы говорим о новых методах обуче­ния догме. Мы гово­рим о том, как важно теперь пользоваться наглядными уроками великих революцион­ных событий, чтобы преподавать не кружкам уже, а массам наши старые "догматиче­ские" уроки насчет, например, того, что необходимо слияние на деле террора с восста­нием массы." (Бертрам Вулф, стр. 50).

 

Позже, извлекая максимальную пользу из этих "уроков" и слабости государства, истощенного мировой войной, он действительно в конечном итоге основывает на терроре диктатуру пролетариата. Здесь его инструкции еще более кровавые, и он будет столь же тщательно перечислять, кого и где следует убить, таким же образом, каким он советовал детям, какой жидкостью они должны поливать того или иного противника.

 

"Необходимо провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города. Телеграфируйте об исполнении". Это послание он направил из Пензы 9 августа 1918 года. 

 

"В Нижнем, явно, готовится белогвардейское восстание. Надо напрячь все силы, навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти [sic] сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. п." (В тот же день). 

 

"Поощрять энергию и массовидность террора". (Петроград, 26 ноября). 

 

"Налягте изо всех сил, чтобы поймать и расстрелять астраханских спекулянтов и взяточников. С этой сволочью надо расправиться так, чтобы все на годы запомнили". (12 декабря).  

 

"Будьте безжалостны по отношению к левым эсерам и почаще держите меня в курсе". (Сталину, в Царицыне, июль 1918 г.)

 

"Что ему оставалось делать?", -- скажете вы мне. В то время шла гражданская война, враг был повсюду. Но он поступал таким же образом и со своим "собственным" народом, и после окончания гражданской войны тоже. 

 

"Немедленно начните беспощадную кампанию против халатности". (25 мая 1921 г.)

 

"Если после выхода советской книги ее нет в библиотеке, надо, чтобы Вы (и мы) с абсолютной точностью знали, кого посадить". (17 мая 1921 г.)

 

"Есть ряд постановлений СТО об ударности Гидроторфа. Явно они забыты. Это безобразие! Надо найти виновных и отдать их под суд". (10 февраля 1922 г.)

 

"Медленно оформляли заказ на водные турбины! В коих у нас страшный недостаток! Это верх безобразия и бесстыдства! Обязательно найти виновных, чтобы мы этих мерзавцев могли сгноить в тюрьме". (13 сентября 1921 г.)

 

Я жду возмущенных восклицаний: "Видите! Это не марксизм. Маркс не разжигал террор. Это опять эти русские варвары, эти Нечаевы, эти Заичневские, эти Ткачевы. (Русские революционеры, поддержавшие террор). Это из-за их влияния!". Я не принимаю этот аргумент.

 

"Существует лишь одно средство сократить, упростить и концентрировать кровожадную агонию старого общества и кровавые муки родов нового общества, только одно средство — революционный терроризм. Мы беспощадны и не просим никакой пощады у вас. Когда придет наш черед, мы не будем прикрывать терроризм лицемерными фразами. [...] Рабочие должны вынуждать демократов привести в исполнение их теперешние террористические фразы. […] Рабочие не только не должны выступать против так называемых эксцессов, против случаев народной мести по отношению к ненавистным лицам или официальным зданиям, [...] они должны не только терпеть эти выступления, но и взять на себя руководство ими". (Цитаты из Маркса в книге Б. Вулфа "Ленин и ХХ век", стр. 44).

 

Конечно, это слова "молодого" Маркса и поэтому, похоже, он вообще не считается Марксом. Видите ли, "зрелый" Маркс считал, что гвоздь сам пробьет стену в результате исторической необходимости (или исторической вероятности?). Он не учит малышей поливать полицейских купоросом. В его работах вы не найдете тряпок, пропитанных керосином, кастетов, ножей или другиx подобного рода ужасных вещей. Зачем же тогда пачкать руки практикой, если можно просто теоретически разработать "окончательное решение" всех социальных проблем? Как только это будет сделано, дьявол народной ярости сможет решить, кого следует чем полить. При чем тут бедный старый Маркс? Он был просто экономистом!

 

Но хватит шуток: на этих юношеских текстах тоже лежит ответственность. Тем более, что в его зрелых произведениях не присутствует ни единого честного отрицания его прежних взглядов. В третьем томе "Капитала" он не писал: "Пролетарии всех стран, простите меня, ради Бога! У вас нет причин торопиться или объединяться. Возвращайтесь к мирной работе!" Он также не обратился к потомкам, чтобы убудить их воздержаться от какого-либо террора. Конечно нет! Насколько зрелым бы он ни становился, он все равно изобретает свою знаменитую "диктатуру пролетариата". БОльшей зрелости человек не может достичь. В 1875 году. За восемь лет до смерти.

 

Сама концепция "исторической необходимости", как мы уже сказали, больше похожа на "историческую вероятность". Маркс делает предметом своего рассмотрения глобальное явление -- изменение системы -- что, естественно, не происходит в одночасье. Переход от рабства к феодализму длился века и в разных странах шел разными темпами. Мы можем говорить о необходимости таких изменений только в крайне абстрактных терминах, и мы должны признать, что различные события, в том числе поведение важных групп, могут либо ускорить развитие процесса, либо препятствовать ему.

 

"Двадцать лет равняются одному дню в великих исторических развитиях, хотя впоследствии могут наступить такие дни, в которых сосредоточивается по 20 лет". (Маркс и Энгельс, "Избранная переписка", издательство "Прогресс", Москва, стр. 131).

 

В таком контексте предложение "сократить кровожадную агонию старого общества" с помощью террора, предложение, которое впоследствии никогда не было отозвано, кажется весьма привлекательным. Идея исторической необходимости вовсе не исключает этого метода. Если и в самом деле мир грядущий явно лучше, чем жизнь земная, тогда убивая человека, мы будем оказывать ему одолжение…

 

Сегодня широко распространено мнение, что Ленин "немного опередил события", потому что Россия не была готова к социализму, она была слишком отсталой в промышленном отношении. Но это мнение никоим образом не подтверждается тем, что писал Маркс. Мы помним, что он обнаружил призрак коммунизма в Европе в 1848 году, призрак, который казался ему настолько реальным, что он немедленно призвал пролетариев объединиться и занялся созданием своего Интернационала. Но Россия в 1917 году была промышленно более развитой, чем Европа за семьдесят лет до того.

 

Некоторые будут все равно повторять, что это "молодой" Маркс. Тем не менее, он снова переиздал свой Манифест в 1871 году, в разгар Парижской Коммуны, а затем снова -- в 1872 году, доказывая, что зрелый Маркс не отказывается от своей очаровательной мечты. И Россия начала ХХ века была во многом похожа на Европу времен франко-прусской войны. Более того, Маркс в своем самом зрелом возрасте благословил революционные действия русских марксистов в письме к Вере Засулич в 1881 году. В любом случае, он признал возможность перехода к социализму в России благодаря неким особенностям сельской общины. Энгельс переписывался с русскими марксистами почти до конца своей жизни и всячески их поощрял. (См. Леонард Шапиро, "Коммунистическая партия Советского Союза", 1975 год).

 

Иными словами, вопрос остался без ответа и не был существенным для Ленина, который, в любом случае, не планировал устанавливать социализм только в России. Давайте не будем забывать, что для Маркса историческое событие в масштабе смены общественного строя неизбежно должно произойти в странах, находящихся примерно в одинаковой ступени развития. Его концепции капитализма и социализма, труда и капитала интернациональны. Поэтому он предусматривал изменение системы в промышленно развитой Европе, частью которой -- в промышленном отношении, -- несомненно, была Россия. Анализ европейских тенденций второго года Первой мировой войны убедил Ленина в том, что всеобщий кризис капитализма, предсказанный Марксом и такой долгожданный, наконец-то наступил. Крупнейшие страны индустриального Запада приближались к финальной стадии -- империализму, который характеризовался крайней концентрацией капитала, борьбой за источники сырья, слиянием финансового и промышленного капитала и, как следствие, разделением мира на колониальные империи.

 

И действительно, эта война -- самая безумная из всех -- серьезно потрясла Европу. Миллионы людей, брошенных в окопы, были оторваны от любой продуктивной деятельности, в то время как нужды войны пожирали ресурсы. Более того, само безумие этой бойни и колоссальные потери всех воюющих сторон, казалось, раз и навсегда разрушили веру в ценности старого довоенного мира. Такие понятия, как страна, демократия, патриотизм, звучали вульгарно, потому что их использовали для того, чтобы отправлять людей на бойню. Старое казалось гнилым, новое -- привлекательным и спасительным. То, что происходило, было настолько чудовищным, что человеческий разум не мог найти этому нормального объяснения и, таким образом, был более уязвим для марксистской пропаганды и ее идей монополистического заговора и классовой борьбы. Престиж религии упал: почти все церкви благословили эту бойню. Люди постепенно привыкли к крови, страданиям и смерти и поэтому стали равнодушными к насилию. Их жестокость пробудилась, а человеческая жизнь обесценилась. Однако это открытие сделал не Ленин: к такому же выводу пришли лидеры европейского социализма. Так, Рудольф Гильфердинг, теоретик немецкой социал-демократии, еще в 1910 году попытался определить точку начала последней стадии капитализма в своей книге "Финансовый капитал". В 1913 году это мнение было широко распространено. По собственному признанию Розы Люксембург, ”империализм является историческим методом для продления существования капитала, но он в то же время служит вернейшим средством, чтобы положить его существованию объективный предел". (Р. Люксембург, "Накопление капитала", издательство "Routledge and Kegan Paul Ltd.", Лондон, стр. 446). 

 

Капитализму, как нам хорошо известно, невероятно повезло: подумать только -- его неизбежный конец предсказывался каждые десять лет! Стоит ли удивляться тому, что Первая мировая война и вызванные ею разрушения казались концом эпохи? Если Маркс был прав, объявляя конец капитализма неизбежным, мог ли существовать более благоприятный момент для того, чтобы это событие произошло?

 

Перевод Артура Беарда и Алисы Ордабай.