zBackground01_edited.jpg
zPrague_edited_edited.jpg
MayakFinal01_edited_edited.jpg

"Мой муж знал,

  что такое отвага".

Роз-Мари Дебекер вспоминает своего мужа Уильяма Коула — американского журналиста, защитника прав человека в СССР.

WilliamCole03_edited.jpg

Автор: Николя Милетич

 

В августе 1968 года в Москву прибыл 46-летний американский журналист Уильям Коул. Советский Союз только что вторгся в Чехословакию, чтобы положить конец либерализации, шедшей на волне Пражской весны. Несколько диссидентов были арестованы за демонстрацию на Красной площади против этого вмешательства. Четырьмя месяцами ранее диссиденты Юрий Галансков, Александр Гинзбург и Вера Лашкова были приговорены к срокам от одного до семи лет лишения свободы.

 

Таким образом, инакомыслие становилось темой первостепенной важности для западных корреспондентов, аккредитованных в Москве. Со своей стороны, советские власти регулярно высылали из страны журналистов, чьи контакты с диссидентами представлялись им слишком тесными.

WilliamCole05.jpg.jpg

Уильям Коул.

Билл Коул, ставший новым корреспондентом CBS — одного из трёх крупнейших американских телеканалов, — быстро понял это, потому что всего через два месяца после его прибытия в Москву, в октябре 1968 года, его коллега Рэймонд Андерсон, корреспондент "Нью-Йорк Таймс", был выдворен из СССР. "Вина" Андерсона заключалось в том, что он опубликовал на страницах своей газеты статью академика и будущего лауреата Нобелевской премии Андрея Сахарова "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе".

 

Коул сам будет выслан из страны в июне 1970 года за свои связи с диссидентами. За месяц до этого был арестован его друг Андрей Амальрик. Владимир Буковский — ещё один друг Коула — будет арестован несколько месяцев спустя, снова отправлен в лагерь, а затем депортирован на Запад в 1976 году в результате обмена на лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана.

 

Во времена СССР многие иностранные журналисты помогали диссидентам, в том числе переправляли на Запад их документы и материалы. Но Билл Коул, несомненно, занимает особое место в памяти работавших в Советском Союзе западных корреспондентов. Последствия интервью, проведённых Коулом с Буковским, Амальриком и Петром Якиром были огромными: миллионы людей посмотрели эту передачу CBS 

в США и ряде других стран, а её стенограмма была опубликована во многих печатных изданиях Америки и Европы. 

 

Интервью с Буковским (снятое Коулом на камеру в подмосковном лесу) позволило, в частности, предать огласке среди широкой общественности на Западе практику помещения диссидентов в психиатрические больницы, где они подвергались "лечению" с помощью химических препаратов.

 

Программа CBS стала кульминацией ещё одной необычной истории: в мордовском лагере, где он отбывал наказание вместе с другими политзаключёнными, правозащитник Александр Гинзбург сумел записать свою передачу на магнитофонную плёнку. Не кто иной как охранник, работавший в лагере, зная о репутации Гинзбурга как мастера на все руки, беспечно попросил его починить магнитофон.

 

Обращение, записанное Гинзбургом, начиналось следующим образом:

 

Голос Александра Гинзбурга: Здравствуйте, дорогие друзья. Наш микрофон — в политическом лагере номер семнадцать. Наша литературная передача из цикла "Поэзия народов СССР" посвящена творчеству латышского поэта Кнута Скуениекса.

 

Эта исключительная трансляция заканчивалась пять минут спустя на ироничной ноте, подчёркивая весёлый характер Гинзбурга:

 

Голос Александра Гинзбурга: На этом мы заканчиваем нашу литературную передачу из лагеря, где начальником майор Анненков. Пишите нам по адресу: Мордовская АССР, станция Потьма, почтовое отделение "Озерный", почтовый ящик ЖХ 385/17-а. Передача была организована по недосмотру администрации. Вел передачу Александр Гинзбург. 

 

Став частью телевизионного репортажа Коула "Голоса русского подполья", эта запись, вывезенная контрабандой из лагеря (и переданная Коулу Буковским, как последний позже опишет в своих мемуарах), была услышана миллионами людей.

zWColeStill02.jpg.jpg
zVoicesDocumentaryStill.jpg.jpg

Слева и справа: кадры из передачи Уильяма Коула "Голоса русского подполья".

В своих мемуарах "И возвращается ветер" и "Записки диссидента" Буковский и Амальрик вспоминают своего американском друга и описывают, в частности, как интервью, которые они дали Коулу, стали важной частью обвинения в ходе судов над ними. 

 

Уильям Коул умер в 2006 году в штате Теннесси в возрасте 84 лет. Но его наследие остаётся частью истории России. Его репортажи о карательной психиатрии в СССР положили начало кампании, которую возглавили известнейшие представители западной интеллигенции — в их числе Том Стоппард, Айрис Мердок, Иегуди Менухин и Ванесса Редгрейв. Его разоблачение практики использования психиатрии в целях подавления инакомыслия в СССР способствовало в середине 80-х годов отказу от пыточного метода "укруток" в советских психиатрических больницах. В 1989 году психиатрия перестала быть методом политических репрессий в СССР. Соответствующие законы были изменены, и советские власти признали, что помещение правозащитников в психиатрические больницы имело политическую мотивировку.

 

В ноябре этого года сайт "Уроки советской истории" связался с Роз-Мари Дебекер — бывшей женой Уильяма Коула. Она живет в Испании и любезно согласилась поделиться своими воспоминаниями о поразительном времени, которое её семья застала в Москве. 

 

 

Николя Милетич: Когда вы прибыли в Советский Союз?

 

Роз-Мари Дебекер: Мы прибыли в Москву в августе 1968 года, сразу после оккупации Чехословакии советскими войсками. Я сопровождала мужа, который поехал делать репортаж в Академгородок -- город в Сибири, где находилось много научных институтов. Там нас хотел видеть один учёный и хотел поговорить с нами. Это он рассказал нам о вторжении в Чехословакию. Прежде мы не знали об этом.

 

Н.М.: Был ли у вашего мужа особый интерес к России и к СССР до того, как он приехал работать в Москву?

 

Р.М.Д.: Абсолютно никакого.

 

Н.М.: Он говорил по-русски?

 

Р.М.Д.: Ни он, ни я не говорили по-русски, когда приехали в Москву. Во время нашего пребывания у него не было времени учить русский язык. Со мной же дело обстояло иначе — у меня было свободное время. Я хотела начать обучение в университете, но мне это не позволили. Так что преподавательница приходила к нам домой. Она посвящала время обучению меня грамматике, в то время как я больше хотела расширить свой словарный запас, для того, чтобы общаться с людьми.

 

Н.М.: Какой была ваша жизнь в Москве в то время?

 

Р.М.Д.: Мы жили в домах, отведённых для иностранцев, где жили и многие другие журналисты. У входа был пропускной пункт с охраной, которая никого не впускала. У нас были советские друзья, которых мы не могли пригласить к себе домой, потому что их не пускали в наш дом. Мы могли встречаться только на улице, но не внутри нашего здания. Нам нужно было приходить к ним домой, чтобы повидать их.

 

Диссиденты, однако, могли попадать к нам в дом. Мы приходили к ним, сажали их в нашу машину, и когда въезжали, охрана не могла нас остановить. Но власти, тем не менее, прекрасно знали, кто находился в машине.

 

У нас была горничная по имени Шура. Почти все люди, работавшие у иностранцев в то время, были ветеранами Второй мировой войны. Часто это были люди, совершившие в своё время невероятные вещи. И Шура была тоже невероятной: она участвовала в Сталинградской битве, когда ей было всего 16 лет, и получила несколько наград. Это была очень приятная женщина, очень русская, классический образ русской женщины. Она была на этом рабочем месте уже несколько лет и работала у многих бывших корреспондентов CBS. Она была чем-то вроде "горничной журналистов CBS". Первый год у нас с ней всё складывалось хорошо. А потом начались проблемы — с того момента, как муж начал встречаться с диссидентами.

 

 

 

 

Н.М.: Что заставило вашего мужа заинтересоваться диссидентами?

 

Р.М.Д.: Для него встречи с диссидентами были отдушиной. Он не выносил отсутствия свободы, не мог больше этого выносить, он обязательно хотел что-то сделать. Контакты с диссидентами стали средством, чтобы залечить его раны, в некотором роде способом выпустить пар.

 

На самом деле, моему мужу было очень плохо в Москве. И я чувствовала, что мало-помалу ситуация ухудшается. Каждый вечер в нашей квартире проходили встречи с другими иностранными журналистами, в частности с французами. Я видела, что мой муж впадает в депрессию. Он начал выпивать с другими журналистами, чтобы расслабиться. И с тех пор его здоровье и настроение начали ухудшаться.

 

Н.М.: Ваш муж больше, чем другие журналисты, был привержен делу поддержки диссидентов.

 

Р.М.Д.: Да, бесспорно. Для него свобода имела очень большое значение. Эта тема была действительно близка его сердцу. Вероятно, из-за его американского воспитания. Кроме того, он много жил в Европе и много путешествовал, поэтому был более открыт целому ряду вещей. Когда он приехал в Советский Союз, он был к этому совершенно не подготовлен. Он увидел целый мир, о существовании которого не подозревал! То, куда он попал, превосходило его воображение. Морально — и даже физически — это вызывало у него отторжение.

 

Н.М.: Как готовилась та встреча в лесу и как происходили съёмки интервью Буковского?

 

Р.М.Д.: Сначала нам нужно было найти предлог, чтобы избавиться от Шуры, нашей горничной, которая на самом деле шпионила за нами, наблюдала за всем, что мы делали дома, и мешала нашему водителю и нашему секретарю нормально работать. Мой муж решил, что мы больше не можем этого терпеть, и что нам нужно расстаться с ней. Она дала нам повод: однажды вечером, когда нас пригласили в театр, она приехала поздно, а на следующий день мы её уволили.

 

В итоге мы остановились на другой горничной, которая была совершенно невинная и совсем не была шпионкой. С тех пор у моего мужа стало больше свободы, у водителя и секретаря — тоже. Я не знаю, что произошло после нашей высылки с водителем и секретарем. Должно быть, не самые приятные вещи... Не то, чтобы они напрямую помогали нам, но они всё же оказывали нам содействие определенным образом — были за рулём машины, приводили людей... И они всё равно могли видеть всё, что происходило! Вероятно, они не полностью отчитывались перед КГБ. Должно быть, они делали отчёты, потому что вынуждены были, но, вероятно, не полные отчёты. Благодаря тому, что Шуры уже не было, мы смогли организовать ту встречу на поляне в подмосковном лесу.

 

Мне кажется, что это место нашли диссиденты. И выбрали хорошее место! Принять участие в той поездке было приглашено немало людей, чтобы КГБ было сложнее вести наблюдение. Это интервью снимал мой муж. Но диссиденты всё организовали. Для них это было важно.

 

Меня там не было. Мы с мужем подумали, что будет лучше, если я не поеду. В то время я заботилась о своей маленькой дочке в ​​Москве.

 

Н.М.: Как плёнка с интервью Буковского, Амальрика и Якира дошла до Запада?

 

Р.М.Д.: Здесь у нас возникла большая проблема. Потому что когда мы захотели вывезти фильм из страны, мы поняли, что все отказываются нам помочь. Все! Не было никого, кто позволил бы нам положить эту плёнку в их дипломатическую сумку. А нужно было сделать так, чтобы этот фильм был выпущен! Американское посольство не могло нам помочь, им было очень жаль, но они не могли. В то время у них было слишком много проблем с обвинениями в шпионаже.

 

Все отстранились от нас... Не оказалось никого, кроме — в конце концов — канадцев, канадских дипломатов, которые сделали этот решительный шаг. Именно канадцы взяли эту киноплёнку. Мы просили всех, но согласились только они. Спасибо Канаде, это прекрасная страна! Мой муж всё с ними организовал сам, я не участвовала в этом.

 

Н.М.: Какие у вас были отношения с диссидентами, которые приходили к вам в дом?

 

Р.М.Д.: Для меня это не имело никакого отношения к журналистике. У меня была очень душевная связь с ними. Мне очень нравились эти люди, и они были люди темпераментные… они были настоящими русскими, с щедрым темпераментом. Денег у них не было, но каждый раз, когда они приходили, они приносили подарки. Один из них подарил мне иконку, очень маленькую иконку. Некоторые из тех, кого мы встречали, были очень религиозными. Меня поражала их вера.

 

Среди приходивших к нам диссидентов особенно запомнились Буковский и Амальрик, потому что именно их мы видели чаще всего. Они немного говорили по-английски, и мы смогли понимать друг друга и общаться с ними. Помню, Буковский показал нам шрамы от своих ран... Он пережил ужасные вещи. В то время он был молод, он был очень силён, очень силён морально и физически. Он физически пережил очень тяжелые вещи, он действительно страдал во плоти. Амальрик был интеллектуалом этой группы. Он сильно отличался от Буковского. Мы были очень хорошими друзьями с его женой Гюзель, художницей.

 

Н.М.: Ваш муж однажды сказал, что эти диссиденты были "самыми храбрыми людьми, которых он когда-либо встречал"...

 

Р.М.Д.: Он находил этих людей удивительными. Для него эти диссиденты были героями. Свобода для него была очень важна, и эти диссиденты олицетворяли свободу. Между ними и ним возникла настоящая привязанность. Он любил их. Это были настоящие чувства. Это и побудило его сделать то, что он делал. Это выходило далеко за рамки его профессии, это уже было не про журналистику, это шло уже на душевном уровне.

 

Мой муж знал, что такое отвага: он воевал на Тихом океане, когда был очень молод, безо всякого опыта, как и многие американцы, посланные туда. Он прошёл через ужасные вещи, от которых так и не оправился. Ночью ему снились кошмары, он вскакивал с кровати и искал под кроватью автомат… Он очень от этого страдал.

 

Н.М.: 28 июля 1970 года власти сообщили вашему мужу, что его высылают из страны за "деятельность, несовместимую со званием журналиста".

 

Р.М.Д.: Мы оба были в Москве, когда узнали о том, что нас высылают. Нам дали 48 часов на то, чтобы собрать чемоданы и вернуться домой. Я была беременна, и у меня случился выкидыш, и мы боялись инфекции. Вот почему нам пришлось ехать через Хельсинки, чтобы отвезти меня в больницу. Я потеряла ребенка... Это была катастрофа, трагедия как на личном, так и на семейном уровне. Мой муж поехал в Нью-Йорк один с нашей дочерью, чтобы дать CBS свои комментарии о фильме и об интервью. Мне пришлось на какое-то время остаться в Хельсинки.

 

Н.М.: Как ваш муж отнёсся к тому, что его выслали СССР?

 

Р.М.Д.: Думаю, для него это было облегчением, потому что он больше не мог этого выносить. А потом он действительно много пил по ночам, чтобы забыть или чтобы удержаться на плаву, я не знаю… Ему пора было возвращаться домой. На самом деле, мы не были очень удивлены. Мы ждали, что это произойдет в любой день. Мы очень хорошо знали, что это всё равно произойдет.

 

Н.М.: Ваш муж гордился этими интервью с диссидентами?

 

Р.М.Д.: Это был огромный успех для CBS, но мой муж не гордился этим. К тому времени он был уже очень подавлен. Он не стал использовать в своих интересах успех программы "Голоса русского подполья". Он не хотел извлекать из этого для себя пользу, для него это было не важно. Он сделал это в определенном смысле для себя, чтобы изжить все эти страдания, но прежде всего — для них, для диссидентов.

 

Н.М.: После высылки поддерживал ли ваш муж связь со своими друзьями-диссидентами через американских журналистов в Москве?

 

Р.М.Д.: Нет, у нас больше не было связи с Москвой. Мы вернулись во Францию, жили в Париже, где мой муж работал на CBS.

 

Н.М.: Хотел ваш муж в один прекрасный день вернуться в Москву?

 

Р.М.Д.: Нет, не хотел.

 

Н.М.: Сохранял ли он интерес к СССР после высылки?

 

Р.М.Д.: Нет. Думаю, для него всё это было кончено. Возможно, он всё ещё продолжал думать о людях, которых он знал там, но не проявлял никакого интереса к стране. В советских людях мне нравилось только то, что оставалось от их русской души. Это мне нравилось.

 

Я часто одна гуляла по рынкам, чтобы узнать людей и попытаться поговорить с ними. Люди были мне очень интересны. А ему — совсем нет. Для него всё это было в гораздо большей степени политизировано, это был вопрос свободы. Для меня, хорошо знавшей русскую литературу, всё это было по-другому, я старалась максимально использовать своё там пребывание, и там у меня были некоторые очень приятные эпизоды.

 

Н.М.: Когда в 1976 году депортированный из СССР Буковский приехал на Запад, пытался ли ваш муж связаться с ним?

 

Р.М.Д.: Нет, не думаю, что он пытался. Мне не кажется, что он хотел восстанавливать прежние связи, я думаю, что он считал, что эта история закончена. Также мне не кажется, что Буковский пытался восстановить контакты. В то время мой муж очень сильно страдал. Страдал от депрессии. Все последствия его пребывания в России давали о себе знать. Он так и не оправился от своего пребывания в Москве.

Перевод с французского Натальи Ибраевой. 

 

 

WilliamCole03.jpg.jpg

Уильям Коул и его жена Роз-Мари Дебекер в начале 70-х, после высылки из Москвы.

zWColeFootageMoscow.jpg.jpg

Кадр тайного видеонаблюдения за Уильямом Коулом в Москве.

zZapiski.jpg

Андрей и Гюзель Амальрик. Амстердам, 1976 г. 

zVeterBukovsky.jpg.jpg

После того, как материал Билла Коула приобрёл популярность, Коул сам превратился в одну из любимых мишеней КГБ, а после своей высылки из страны -- невольным героем советского пропагандистского фильма 1973 года под названием

"Паутина", клеймившего западный мир в целом, и иностранных журналистов в частности. Как тому и следовало быть, передача "Голоса русского подполья" в этом фильме стала основным из обвинений, посыпавшихся от его создателей на Коула.

 

Фильм доступен только на русском языке (https://youtu.be/ovH10oeTzqg), а его часть, посвящённая Коулу, начинается с временной отметки 13:54 и заканчивается на 17:53.

 

Мы видим, в частности, Коула на видоесъёмке, сделанной скрытой камерой КГБ на улицах Москвы.

 

Закадровый голос говорит: "Совсем недавно Коул рыскал по Москве в поисках людей, враждебно настроенных по отношению к нашему образу жизни. Так он оказался в доме этого человека [на экране появляется Андрей Амальрик]…".

Aндрей Амальрик:

После выхода "СССР до 1984?" я дал первые интервью американским корреспондентам: Джиму Кларити для "Нью-Йорк Таймс" и Биллу Коулу для Си-Би-Эс. Кларити говорил по-русски правильно, но очень медленно, был человек меланхоличный, усами и телом немного похожий на моржа; когда он брал интервью у меня, он так неуклюже ворочался в кресле, что оно 

развалилось под ним — кресло мы потом кое-как склеили и уже не предлагали американцам. Коул, напротив, был сухощавый, подвижный и нервный — было видно, что жизнь в России не для него, все принимал он близко к сердцу, по-русски он не говорил. С обоими у нас установились хорошие отношения, и мы несколько раз были у них в гостях. <…>

 

25 мая [1970] меня "дернули" из камеры, дежурный офицер хотел, чтобы на меня надели наручники, но Киринкин и Сидоров запротестовали и благополучно довезли меня до следственного отдела Прокуратуры СССР.

 

В "постановлении о привлечении в качестве обвиняемого по ст. 1901 УК РСФСР" мне ставилось в вину: "СССР до 1984 года?", "Путешествие в Сибирь", статья "Русская живопись последнего десятилетия" и интервью Кларити и Коулу. <…>

 

Часть кинопленки первого интервью Коулу все же удалось вывезти, а магнитную запись конфисковали целиком, ее через несколько дней прокрутили мне в тюрьме — все это называлось "предъявлением вещественных доказательств". <…>

 

[На процессе 11—12 ноября 1970] по моему делу были допрошены всего двое свидетелей: служащий таможни Станишевский и Гюзель.

 

Судья: Что вам известно по данному делу?

 

Станишевский (долго думает): По данному делу мне ничего не известно.

 

Судья: А вы не помните обстоятельств, при которых была изъята пленка у американского журналиста Коула?

 

Станишевский: Я выполняю на таможне в Шереметьево функции политического контроля. Я остановил Вильяма Коула, корреспондента Си-Би-Эс, аккредитованного при АПН, который при выезде из СССР хотел пронести несколько бобин с кинопленкой. Я спросил, что у него такое. Тот отвечает: музыка. Поскольку вывозить кинопленку 16 мм и шире можно только с разрешения Министерства культуры, я задержал его и подверг пленку досмотру. Оказалось, что это не музыка, а запись интервью.

 

Судья: Что именно за интервью?

 

Станишевский (долго думает): Телефильм я не видел. Пленку слышал частично, но не помню, боюсь ввести суд в заблуждение, было давно. Помню хорошо, что когда мы пленку изъяли, быстро отреагировали соответствующие товарищи.

 

Прокурор: Значит, пленку изъяли только потому, что была 16 мм?

 

Станишевский: Конечно.

 

Ни Швейский, ни я вопросов не задали. Можно было спросить, что если дело упиралось только в 16 мм, так не проще было бы, не изымая пленки, направить Коула в министерство за разрешением. Задав Гюзель, как и всем свидетелям, вопросы о месте и годе рождения, национальности, месте проживания и занятии, судья торжественно сказал, что хотя она и моя жена, ее гражданский долг говорить правду — что ей известно по данному делу?

 

Гюзель (робко): Известно, что мой муж, Андрей Амальрик, незаконно арестован.

 

Судья (любезно): Незаконно арестован следственными органами?

 

Гюзель: Да.

 

Судья: Что вам известно о публикации за рубежом книг вашего мужа? Он автор книги "Просуществует ли Советский Союз до 1984 года"?

 

Гюзель (как я учил ее): Я ничего не знаю.

 

Судья: Но вы-то читали книги вашего мужа "Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?", "Нежеланное путешествие в Сибирь" и другие?

 

Гюзель (гордо): Конечно, читала! (В зале смешки).

 

Судья: А что вам известно о телеинтервью?

 

Гюзель: Ничего не известно.

 

Судья: Мы вам напомним. Там, кстати, есть и ваш голос.

 

Судья сказал, что поскольку я от показаний отказался, будет прослушана запись интервью — телеинтервью показывать не стали, чтобы не вводить людей в соблазн. Прослушали маленький кусочек — о психбольницах и об отношении "советских людей" к США, заседатели всем видом показывали ужас и негодование.

 

Судья (выключая магнитофон): Я думаю, достаточно. (Мне): Это ваш голос?

 

Я: Я не буду давать показаний.

zGuselAndreiAmalrik.jpg.jpg

Владимир Буковский:

 

В мае [1970 года] я дал первое интервью корреспонденту Ассошиэйтед Пресс Холгеру Дженсену. Рассказывал о тюрьмах, о лагерях. Основной удар делал на описание психушек - из-за этого-то я, собственно, и полез в драку. Затем, чуть позже, - большое телеинтервью с нашим другом Биллом Коулом, корреспондентом CBS в Москве, - уже только о психушках.

Это была целая операция. Человек двадцать корреспондентов и русских поехало за город в лес с детьми и женами - на пикник.

 

КГБ держался в стороне, наблюдал издали - в основном беспокоясь только не пропустить момент нашего отъезда. 

 

Поэтому нам с Биллом было сравнительно легко устроиться так, чтобы чекисты не видели, что он снимает наше интервью.

 

Собственно говоря, снять оказалось не трудно, вот переправить потом фильм через границу - гораздо труднее.

 

Билл сделал еще два интервью - с Амальриком и Якиром, а я отдал ему магнитофонную пленку с записью выступления Гинзбурга, пришедшую из мордовского лагеря. Словом, целый обоз. До Америки он шел месяца три. <...>

 

Вызвал прокурор, пытался запугать, грозил тюрьмой. Будто я и без него не знал, что не позже как через год сяду. Наш телеобоз тогда еще только плыл в Америку.

 

Разговор был глупый - обычное препирательство.

 

Он утверждал, что все сказанное мной в интервью - клевета, я же предлагал представить ему доказательства, собрать свидетелей.

 

В чем именно состоит клевета, он указать не мог, доказательство и свидетелей, предложенных мною, ему было не нужно. <...>

 

Холгера [Дженсена] отозвали к концу года и отправили корреспондентом во Вьетнам.

 

Еще раньше советские власти выгнали Билла Коула - "за деятельность, не совместимую со статусом корреспондента".

 

Мне жаль было расставаться с ними, как с друзьями в концлагере, - я знал, что больше никогда их не увижу. Билл хмурился, но держался бодро, считал, что все идет о'кей.

 

- Я не хотел здесь оставаться, - говорил он, - порядочного человека отсюда должны выгнать.​ <...>

К августу следствие совсем застряло.

 

Кроме вырезок из западных газет с моими интервью да копии фильма Коула, у них ничего не было. Стали тянуть в свидетели даже своих агентов, но и это помогало слабо.

 

Наконец, Иван Иванович сообщил мне новость, которой я давно ожидал: меня собираются отправить на экспертизу в Институт Сербского и признать невменяемым. <...>

 

Арест прервал меня на середине работы, лишил возможности собирать новые улики, окончательно добить психиатрический метод, и теперь, по иронии судьбы, мне самому предстояло стать уликой - может быть, самой яркой и драматической из всех собранных. 

 

Незадолго перед арестом наша психиатрическая документация была предъявлена на пресс-конференции в Париже.

 

Телеинтервью с Биллом Коулом демонстрировалось в шести странах мира. Обращение к западным психиатрам было опубликовано в лондонском "Таймсе", а Всемирный психиатрический конгресс намечался на осень.

 

Так пусть же они теперь попытаются признать меня сумасшедшим - на глазах у всего мира. Посмотрим, так ли уж они всесильны. <...>

 

Для суда выбрали отдаленный район Москвы, чтобы удобнее было оцепить здание, не пропускать друзей и иностранных корреспондентов. 

 

В зал, как обычно, посадили работников КГБ и партийных чиновников - изображать "открытый процесс".

 

Спешка была ужасная - им почему-то нужно было все кончить в один день.

 

Обвинение было составлено настолько расплывчато, что даже партийные чиновники в зале не могли понять, о чем речь.

 

Говорилось только, что я "систематически передавал за рубеж клеветнические антисоветские измышления", и дальше следовало перечисление западных газет, где эти "измышления" публиковались. 

 

Судья доставала из дела газетные вырезки, приподнимала вверх по очереди и убирала обратно. То же самое и с фильмом Билла Коула: его показали здесь же, в зале суда, на задней стенке вместо экрана.

 

Фильм шел по-английски, и никто из присутствующих, включая судью и прокурора, не мог понять содержания. <...>

 

Они настойчиво старались уйти в сторону от обсуждения сути вопроса, а я так же настойчиво возвращался к теме. Они хотели быть чистенькими, не желали слушать про все эти издевательства, убийства, кровь и грязь.

 

Какое это к ним имеет отношение? Они ведь не убивают сами, не душат в укрутках, не ломают хребтов, не топчут сапогами. 

 

Они только перебирают бумажки, ставят подписи и печати. А что из этого выходит - не их дело.

 

Удобно устроились, спокойно спят по ночам.

 

Ничего, вы у меня сейчас всё выслушаете!

 

И в притихший, дышащий ненавистью зал я вывалил весь смрад спецбольниц, все тошнотворные подробности истязаний. Пусть вам хоть на минуту станет душно. 

AP_19340619211156.jpg

Владимир Буковский в марте 1971 года - незадолго до своего последнего ареста.

AP_19340619211156.jpg

Николя Милетич был корреспондентом Agence France-Presse (AFP) в Москве с 1978 по 1981 год до того, как был выслан из страны советскими властями, и возглавлял AFP в качестве главного редактора с 2006 по 2009 год. Он лично переправил много ключевых диссидентских текстов и документов на Запад и является автором двух получивших широкое признание документальных фильмов о правах человека в России: "L'Histoire Secrète de l'Archipel du Goulag" ("Тайная история архипелага ГУЛАГ")  и "За успех нашего безнадёжного дела". Его книга "Trafics et Crime dans les Balkans" об организованной преступности на Балканах была опубликована издательством Presses Universitaires de France в 1998 году. 

Отрывки из передачи Уильяма Коула "Голоса русского подполья".

© Copyright