Суд над Владимиром Буковским.

1972 год. 

Осуждая меня, власти преследуют здесь одну цель — скрыть собственные преступления, психиатрические расправы над инакомыслящими. Расправой надо мной они хотят запугать тех, кто пытается рассказать об их преступлениях всему миру. Сколько бы мне ни пришлось пробыть в заключении, я никогда не откажусь от своих убеждений, буду бороться за законность и справедливость. И сожалею я только о том, что за этот короткий срок — один год, два месяца и три дня, которые я пробыл на свободе, — я успел сделать для этого слишком мало.

5 января 1972 года в Москве в помещении Люб­линского районного суда (Егорьевская ул., 14) сос­тоялся суд над В. К. Буковским.

 

Судебное разбирательство проводила выездная сессия Мосгорсуда: судья В. Лубенцова, прокурор А. Бобругико, народные заседатели Кондаков и Шлыков, адвокат В. Я. Швейский, секретарь Оси­на.

 

В суд были вызваны следующие свидетели со сто­роны обвинения:

 

1. Дж. Пайперт. 2. А. Уоллер. (Как выясни­лось позже, этим свидетелям не были посланы по­вестки, на предварительном следствии эти свидете­ли дали показания в пользу Буковского). 3. Шушпанов В. А. 4. Никитинский А. И. 5. Быч­ков. 6. Тарасов. 7. Буковская Н. И. (До суда Н. Буковская несколько раз обращалась в различ­ные инстанции с просьбой не делать ее свидетелем, так как ничего по делу сына ей не известно, и она хочет присутствовать в зале суда в течение всего судебного разбирательства. Но именно ее присутст­вия и не хотели судебные власти).

 

ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО СЛЕДСТВИЯ ПО ДЕЛУ БУКОВСКОГО В. К., 1942 г. рождения, русского, прожив. Москва, ул. Фурманова, 3/5, кв. 59.

 

1.

систематическим распространением антисоветских материалов клеветнического содержания, передавал иностранным корреспондентам клеветническую ин­ формацию, порочащую государственный и общест­венный строй, утверждал, что в Советском Союзе здоровых людей помещают в психиатрические боль­ницы тюремного типа, где к ним применяются раз­личные пытки; а также хранил у себя на квартире различные антисоветские материалы клеветническо­ го содержания.

 

Доказательствами этого служат:

 

а) вырезки из зарубежных газет «Вашингтон пост», «Сан-Франциско экзаминер» и «Дейли ньюс», найденные на квартире Буковского, со статьями клеветнического содержания, порочащими государ­ственный и общественный строй СССР и озаглав­ленными: «Русский, который борется против строя», «Выступает советский инакомыслящий», «Русский раскольник рассказывает об ужасах су­масшедших домов-тюрем для инакомыслящих»;

 

б) кинопленка, которая демонстрировалась амери­канской компанией Си-Би-Эс в телепередаче от 28.7.1970 г., озаглавленной «Голоса русского под­полья», и комментарии к этому фильму, помещенные в различных зарубежных газетах («тайно снятый фильм показывает, что можно бороться внутри Рос­сии» и др.), а также радиопередачи на русском языке с комментариями по поводу этого фильма, передан­ные радиостанциями «Свобода», «Голос Америки» и «Би-Би-Си»;

 

в) записная книжка Буковского В. К., в которой записаны телефоны аккредитованных в Москве иностранных корреспондентов.

 

2. 

На основании показаний Шушпанова В. А., бывшего сотрудника отдела внешних сношений Московской патриархии, Буковский В. К. обвиняется в том, что при неоднократных встречах с ним про­ водил антисоветскую агитацию и пропаганду, ут­верждал, что в СССР здоровых людей помещают в психиатрические больницы, где к ним применяют бесчеловечные меры воздействия, утверждал, что в Советском Союзе отсутствует свобода личности, слова, печати, а также вел с ним беседы с целью склонить Шушпанова использовать служебные ко­ мандировки последнего за границу для незаконного привоза из-за границы множительного аппарата для организации подпольной типографии и размножения антисоветских материалов Самиздата.

 

3. 

На основании показаний Никитинского Арноль­да Иосифовича, работника отдельного контрольно­ пропускного пункта Шереметьевского аэродрома, бывшего школьного товарища Буковского В. К., Буковский обвиняется в том, что он проводил с ним антисоветскую агитацию и пропаганду, заявляя, что в СССР нет свободы личности, что у нас здоровых людей помещают в психиатрические больницы за их инакомыслие, а также склоняя Никитинского ис­пользовать служебное положение последнего и по­ мочь ему осуществить нелегальный ввоз в СССР портативной типографии, минуя таможенный досмотр на Шереметьевском аэродроме. При этом Буковский имел цель организовать подпольную ти­пографию для распространения антисоветских ма­ териалов Самиздата. На основании показаний Ники­тинского, Буковский обвиняется также в том, что незаконно хранил у себя на квартире 2 номера ан­тисоветского журнала «Посев», с которым знакомил Никитинского (доказательства : собственноручные показания Никитинского и магнитофонная запись очной ставки с Буковским).

 

4. 

На основании показаний военнослужащих Быч­кова и Тарасова, Буковский обвиняется в том, что ... февраля (марта) 1971 г. в кафе на Курском вокзале проводил с ними антисоветскую агитацию и пропа­ганду, заявляя, что в СССР существует не тот строй, который нужен советскому народу, а также дал им свой телефон и адрес и телефон корреспондента A. П. Астрахана, предлагая Бычкову и Тарасову сообщать по этим телефонам информацию (доказа­тельства: телефоны Буковского и Астрахана в за­писной книжке Бычкова, показания Бычкова и Тарасова).

 

5. 

Буковский В. К. обвиняется в том, что 28 марта 1971 г. на квартире Чалидзе В. имел встречу с гр-ном Бельгии Себрехтсом Хуго, приехавшим в Советский Союз в качестве туриста по заданию антисоветского Фламандского комитета. Себрехтс Хуго имел задание встретиться с Буковским, для чего ему был дан Фламандским комитетом телефон Буковского, который он записал у себя в блокноте с применением условностей. На встрече у Чалидзе B. Буковский передал Себрехтсу Хуго 2 антисовет­ских документа клеветнического содержания: «Хро­ника текущих событий» N° 18 и «Открытое письмо XXIV съезду» П. Якира, которые были найдены у Себрехтса Хуго при обыске (доказательства: заклю­чение криминалистической лексико-стилистической экспертизы, установившей, что документы, найден­ные у Себрехтса Хуго, и документы аналогичного содержания, изъятые у Буковского при обыске, на­ печатаны на одной и той же машинке).

 

ХОДАТАЙСТВА БУКОВСКОГО, ЗАЯВЛЕННЫЕ СУДУ В НАЧАЛЕ СУДЕБНОГО РАЗБИРАТЕЛЬСТВА

 

1. 

Первый пункт обвинения не конкретизирован, т. е. нет указания на то, какие именно материалы антисоветского и клеветнического содержания рас­ пространялись и каким образом; какие из найден­ных при обыске на квартире Буковского материалы являются антисоветскими и клеветническими. В де­ле также нет никаких документов, подтверждающих факт систематического распространения клеветни­ческих материалов. Никто из друзей или знакомых по этому вопросу не допрашивался. Нет никакого обоснования того, что какие-либо из материалов, переданных на Запад, можно считать клеветничес­кими либо антисоветскими. В связи со всем выше­ изложенным, прошу суд конкретизировать 1 пункт обвинения, если он найдет для этого достаточно ос­нований в материалах предварительного следствия, в противном же случае отправить дело на доследо­вание.

 

2. 

Если первое ходатайство будет отклонено, про­шу суд вызвать в качестве свидетелей следующих лиц, которые могут подтвердить истинность моих заявлений западным корреспондентам, содержащих­ся в моем интервью, данном мною корреспондентам Дженсену и Коулу, о фактах незаконного помещения и условиях содержания психически здо­ровых людей в психиатрических больницах. Эти лица: Писарев, Пархунов, Петров, Шульц, Григоренко 3. М., Яхимович, Нарица, Файнберг А.

 

3. 

Заявляю, что комментарии к моим интервью, перечисленные в пункте 1 обвинительного заключе­ния, автором которых являюсь не я, а разные запад­ные корреспонденты, не могут быть мне инкрими­нированы, т. к. я не могу нести ответственности за то, какие именно выражения употребили эти кор­респонденты в своих комментариях. Так, например, в обвинительном заключении употреблено слово «пытки», тогда как я никогда ни устно, ни письмен­но этого слова не употреблял. Ввиду вышеизложенного прошу суд исключить из обвинения указанные комментарии.

 

4. 

Прошу суд исключить из обвинительного зак­лючения эпизод, связанный с гр-ном Бельгии Себрехтсом Хуго, т. к. последнего в настоящее время нет в Советском Союзе, и он не может быть пригла­шен в суд для дачи показаний, а его показания на предварительном следствии весьма противоречивы. Так, в материалах дела имеется два протокола доп­роса Себрехтса X., содержащих противоречащие одно другому показания. В одном из них Себрехтс X. утверждает, что 2 до­кумента, найденные у него при обыске, «Хроника текущих событий» и «Открытое письмо съезду» дал ему некто ему неизвестный. В другом же он утверж­дает, что эти документы дал ему я. Оба протокола написаны не самим Себрехтсом, а следователем, на­ писаны на русском языке, которого Себрехтс не знает. И на обоих этих документах есть его подпись. Очная ставка Себрехтса со мной не проводилась. Поэтому, на мой взгляд, у следствия нет достаточ­ных оснований утверждать, что я виновен по этому пункту.

 

5. 

Если мое 4 ходатайство не будет принято во внимание, прошу суд вызвать в качестве свидетелей Вольпина и Чалидзе, которые, как следует из второго, более позднего по дате, протокола допро­са Себрехтса X., якобы присутствовали при передаче ему мною указанных выше двух документов.

 

6. 

Так как на основании ст. 18 УПК РСФСР раз­бирательство во всех судах открытое, и мое дело не подпадает под признаки, дающие основания для закрытого судебного разбирательства, оговоренные в этой статье, я прошу суд немедленно допустить в зал всех моих друзей и знакомых, а также всех других граждан, которые пожелают присутствовать на судебном разбирательстве.

 

7. 

В ходе следствия, когда следователем по моему делу гр. Коркачем В. было допущено грубое нару­шение ст. 201 УПК РСФСР (Ознакомление обвиняемого со всеми ма­ териалами дела), и мне не был предостав­лен адвокат, я обращался к председателю коллегии адвокатов Апраксину с просьбой выделить для вы­полнения ст. 201 адвоката Каминскую Д. И., на что получил от него отказ с резолюцией: «Адвокат Каминская Д. И. выделена быть не может, так как у нее нет допуска к секретному судопроизводству». С резолюцией я был ознакомлен, и на ней имелась моя подпись. Однако впоследствии этот документ был из дела изъят и заменен другим, с которым меня никто не знакомил и на котором нет моей под­писи. Этот факт граничит со служебным подлогом, и я прошу суд вернуть документ и приобщить его к делу.

 

8. 

В ходе следствия я направил около 20 жалоб в различные инстанции (перечисляет инстанции и даты отправления), на 15 из которых не получил ответа и которые не приобщены к делу. Прошу суд вернуть эти жалобы и приобщить их к делу.

 

Судья обращается к представителю обвинения и представителю защиты:

 

Считаете ли вы ходатайства основательными и требующими удовлетворения?

 

Прокурор: Считаю, что ходатайства Буковского необоснованны, либо не имеют прямого отношения к делу.

 

Адвокат: Поддерживаю ходатайства моего подза­щитного и, кроме того, у меня есть два ходатайства, которые я прошу у суда разрешения огласить.

 

Судья: Огласите.

 

Адвокат: Ходатайство первое — прошу вызвать в качестве свидетеля для дачи показаний в вопросе характеристики личности моего подзащитного тов. Максимова В. Е., у которого Буковский работал последнее время литературным секретарем. Хода­ тайство второе — прошу вызвать в суд в качестве свидетеля тов. Подъяпольского Г. С., т. к. этот свидетель допрашивался на предварительном след­ствии по факту распространения Буковским различ­ных материалов и может дать по этому вопросу важ­ные для моего подзащитного показания.

 

Суд удаляется на совещание.

 

Посовещавшись, суд выносит решение: отклонить все заявленные ходатайства, кроме одного, 8-го хо­датайства Буковского, которое частично удовлетво­ряет, постановив приобщить к делу 7 из перечислен­ных Буковским 15-ти жалоб.

 

Судья заявила:

 

Суд не может вызвать в качестве свидетелей Пет­рова, Пархунова, Писарева, Нарицу, Яхимовича, Шульца, Григоренко 3. М. и Файнберг А., т. к. это душевнобольные люди, и их показания не могут быть действительны.

 

Суд считает, что 1 пункт обвинения достаточно конкретизирован.

 

Суд отклоняет ходатайство Буковского о вызове свидетелей Чалидзе и Вольпина, т. к. они не имеют отношения к делу.

 

Суд не рассматривал ходатайство Буковского о гласности суда, т. к. судебное разбирательство от­крытое, в зале находятся люди, следовательно, хо­датайство не обосновано.

 

Суд не считает нужным приобщать к делу ответ председателя коллегии адвокатов Апраксина, т. к. этот документ не имеет отношения к делу.

 

Суд частично удовлетворяет ходатайство Буков­ского о приобщении к делу его жалоб и постановля­ет вернуть и приобщить к делу 7 жалоб.

 

Суд отклоняет ходатайство о вызове в качестве свидетеля В. Максимова, т. к. Буковский мало у него работал, и считает ненужным вызывать свидетелем Г. С. Подъяпольского, т. к. он не имеет отношения к делу.

 

 

ДОПРОС ПОДСУДИМОГО БУКОВСКОГО В. К.

 

Судья: Суд приступает к допросу подсудимого. Бу­ковский, встаньте. Вам предоставляется возможность высказаться по всем пунктам предъявленного обви­нения.

 

Буковский: По первому пункту обвинения я уже заявлял здесь, что оно бездоказательно, голословно и не конкретизировано. Единственное, о чем конк­ретно говорится в этом пункте — это об интервью, данном мною корр. АП Холгеру Дженсену и корр. Си-Би-Эс Биллу Коулу, записанном первым и сня­том на кинопленку вторым. В этом интервью я дей­ствительно сообщил этим корреспондентам некото­рые факты из своей биографии, а также факты о других лицах, которые, будучи абсолютно психиче­ ски здоровыми, были помещены судебными властя­ми в психиатрические больницы без каких-либо медицинских и юридических оснований. В этом интервью я говорил также о том, в каких условиях содержатся люди, помещенные в Ленинградскую спецпсихобольницу. 

 

Сообщаю суду, что весной 1963 года я действительно был арестован органами КГБ. При аресте у меня были конфискованы 2 неполных фотокопии книги М. Джиласа «Новый класс». След­ствие направило меня на психиатрическую экспер­тизу в Ин-т им. Сербского. Я был признан невменяе­мым, и суд заочно приговорил меня к принудитель­ному лечению в Ленинградской спецпсихобольнице. Эта больница представляет собой здание тюремного типа, огороженное рядами колючей проволоки. Са­нитары — уголовники, отбывающие наказание за различные бытовые преступления. Больные на 1 от­делении, где я находился первое время, содержатся в камерах под замком, по 2-3 человека. Им пола­гается одна часовая прогулка в день и одна передача в месяц весом в 5 кг. Со мной в камере находились: украинский националист, уже 17 лет пробывший в заключении, из них несколько лет во Владимирской тюрьме, где он от тяжелых условий содержания сошел с ума. В больничной камере он непрерывно кричал, и санитары при мне много раз избивали его только за то, что им надоели его крики. 

 

Еще со мной в камере находился действительно душевнобольной, убивший своих детей, отрезавший себе уши и съев­ший их. Я утверждаю, что в Ленинградской специальной психиатрической больнице при мне врачи действи­тельно систематически назначали курс уколов пре­паратами аминазина и сульфазина в целях наказа­ния, по жалобам санитаров и обслуживающего пер­сонала. Препараты эти вызывают повышение темпе­ ратуры до 40°, боль во всем теле, тяжелую душев­ную депрессию. Так, я знаю, что в то время при мне двое больных: Родичкин и Носов шутливо боролись, при этом оба упали, и Родичкин ушибся о батарею парового отопления. Это было уже не на 1, а на 10 отделении, более легком, где на день разре­шалось выходить из камер. У Родичкина была рас­сечена бровь, пошла кровь, и они обратились к мед­сестре за йодом. За это их обоих перевели в отде­ ление с камерным содержанием, в разные камеры, назначили курс инъекций, а Носову сделали укрутку (описание укрутки). Вообще в этой больнице та­кие медицинские средства как сульфазин и амина­зин, а также укрутка применялись в качестве нака­зания по жалобам сестер и санитаров настолько широко, что все знали заранее, что если ты каким- то образом нарушил режим или просто грубо пого­ворил с врачом или с кем-либо из обслуживающего персонала, то тебе в наказание обязательно будет назначено что-либо из перечисленных выше меди­цинских средств.

 

Я утверждаю, что в этой же больнице в одно вре­мя со мной находился Самсонов H. Н., крупный ученый, лауреат сталинской премии III степени, ав­тор более 10 различных научных трудов по геофи­зике, абсолютно здоровый психически человек, который помещен туда был только за то, что написал и послал в ЦК КПСС письмо с требованием до конца разоблачить преступления Сталина и иже с ним, т. е. продолжить начатое на XX съезде КПСС. Сам­сонов H. Н. пробыл в Ленинградской спецпсихобольнице 7 лет только потому, что отказывался признать себя больным и отречься от своих взглядов. Надо сказать, что это являлось непременным условием выписки из этой больницы. Человек должен был заявить на комиссии, что его взгляды были следст­вием болезни и что теперь он от них излечился.

 

Я утверждаю, что в это же время в больнице на­ ходился румын, живший долгое время во Франции и приехавший в СССР, чтобы «увидеть своими гла­зами строительство коммунизма». Его звали Присакару Ник. Григ. (Забастовка на обувной фабри­ке — за что психобольница).

 

В этой больнице также действительно находился латыш Пинтан, эмигрировавший в Австралию, а затем вернувшийся на родину. Он был помещен в Ленинградскую спецпсихобольницу за то, что хотел вернуться в Австралию, в чем ему было отказано под предлогом того, что у него был паспорт буржу­азной Латвии, и, следовательно, он, по законам СССР, является подданным ныне советской Латвии, — также человек абсолютно психически здоровый. Врачи неоднократно назначали ему курс инъекций за то, что он заявлял о незаконности его помещения в спецпсихобольницу.

 

Могу сообщить суду ряд фактов бесчеловечного обращения с заключенными Ленинградской спецпсихобольницы. Так, мне известен факт, что заклю­ченный Беляев Анатолий (кстати, помещен в психобольницу за то, что рассказывал анекдоты про Хрущева) был зверски избит фельдшером Виктором Валериановичем (фамилии его я не знаю, т. к. фа­милии врачей и другого медицинского и обслужи­вающего персонала заключенным не сообщают) и санитарами только за то, что читал лежа в постели у себя в камере после отбоя. На следующий день, после жалобы фельдшера на якобы возбужденное состояние больного, Беляеву был назначен курс инъекций сульфазина. 

 

Могу привести еще примеры, доказывающие мою правоту. Так, например, в этой больнице было довольно много людей, помещенных туда за попытку войти в иностранные посольства. Им было предъявлено обвинение в попытке перейти границу, а т. к. в законе нет указаний на то, что войти в иностранное посольство значит перейти границу, эти люди были признаны невменяемыми и направлены в Ленинградскую спецпсихобольницу.

 

Судья: Подсудимый Буковский, не нужно так подробно говорить обо всех этих примерах, зачем эти подробности?

 

Буковский: Но меня обвиняют в клевете, я же хо­чу доказать, что все сказанное мною в интервью — это не клевета.

 

Судья: Вы слишком подробно говорите об этом. Ближе к делу. Говорите о себе.

 

Буковский: Ну что же, если говорить о себе, то тут тоже есть достаточно фактов для доказательства моей правоты. Так, после выписки из Ленинградской психиатрической больницы в феврале 1965 г. — в декабре того же года я был задержан на улице ра­ботниками органов КГБ и помещен в районную психиатрическую больницу No 13 без предъявления какого-либо обвинения, а также без каких бы то ни было медицинских показаний, т. к. диспансер, в ко­тором я был на учете и который меня наблюдал с момента выписки из Ленинградской больницы, дал, в ответ на запрос, заключение, что я не обнаружи­ваю каких-либо отклонений от нормального психи­ческого состояния. К такому же выводу пришли и врачи больницы No 13 и выписали меня, но органы КГБ дали распоряжение перевести меня в другую психобольницу на станции Столбовая в надежде, что тамошние врачи окажутся более послушными и найдут у меня признаки невменяемости. Когда же этого не случилось, и врачи этой психобольницы ничего болезненного в моем состоянии не обнаружи­ ли, тот же КГБ перевел меня в Ин-т им. Сербского. На вопросы матери, задаваемые ею прокурору по надзору Фунтову, ей отвечали, что по «их мнению» меня рано выписали из Ленинградской спецпсихбольницы и что меня надо еще полечить. Это ли не доказательство того факта, кто является фактиче­ским инициатором помещения в психиатрическую больницу и кто оказывает давление на врачей, про­ водящих экспертизу в случаях, аналогичных моему, когда судить по закону человека не за что. В ре­зультате, без всякого предъявления мне обвинения и вопреки мнению врачей, я пробыл в этот раз в различных психиатрических больницах в общей сложности 8,5 месяцев и был освобожден оттуда только благодаря публичным выступлениям по это­му поводу общественности на Западе и нажиму общественного мнения.

 

Судья: По первому эпизоду обвинения у вас все?

 

Буковский: Нет, не все. В обвинении сказано: «Хранил у себя на квартире различные антисовет­ ские материалы клеветнического содержания, поро­чащие советский государственный и общественный строй». Я не знаю, о каких документах идет речь. В обвинении они не указаны. У меня при обыске изъ­ято очень большое количество разных документов, в том числе вырезка из газеты «Правда». Она что, тоже антисоветский документ?

 

Судья: У кого есть вопросы к подсудимому по 1 эпизоду обвинения?

 

Прокурор: Вы сказали, что непременным услови­ем выписки из спецпсихобольницы был отказ боль­ного от своих взглядов. Вы сами также отказались при выписке от своих взглядов?

 

Буковский: Да, вынужден был отказаться, чтобы меня выписали.

 

Прокурор: Вы признаете, что давали интервью корреспонденту АП Холгеру Дженсену?

 

Буковский: Да, признаю.

 

Прокурор: Как это происходило?

 

Буковский: Мы поехали за город, отдыхать. Нас было довольно много, и иностранцев и русских, око­ло 30 человек. Там зашла речь обо мне, о том, что я пережил за последние годы, и я рассказал все то, что содержится в этом интервью, а Холгер записы­вал. В это же время Билл Коул, корреспондент Си-Би-Эс, снимал меня на кинопленку.

 

Прокурор: Вы готовились заранее к этому ин­тервью?

 

Буковский: Нет, не готовился, но я понимал, что подобные вопросы могут быть заданы, и всегда был готов на них ответить.

 

Прокурор: Вы знали, что это ваше сообщение бу­дет опубликовано на Западе, а кинофильм будет демонстрироваться там на экранах телевизоров?

 

Буковский: Да, знал.

 

Прокурор: И не возражали против этого? 

 

Буковский: Нет, не возражал, я даже просил их об этом.

 

Прокурор: С какой целью вы это делали?

 

Буковский: Я хотел, чтобы факты, сообщенные мною, были известны широкой общественности.

 

Прокурор: Для чего вам это нужно было, какую цель вы преследовали?

 

Буковский: Моя цель изложена в самом интервью. Там сказано (цитирует): «Нашей целью является борьба против страха, который сковал людей со вре­мен Сталина и благодаря которому система продол­жает существовать. Система диктатуры, давления, принуждения. В этой борьбе большое значение име­ет личный пример, который мы даем людям».

 

Прокурор: Вы имеете медицинское образование?

 

Буковский: Нет, специального медицинского обра­зования я не имею. Я изучал психиатрию в Ленин­градской спецпсихобольнице, когда работал там в переплетной. Я прочел очень много книг по психиат­рии.

 

Судья: У защиты есть вопросы?

 

Адвокат: Скажите, давая интервью западным кор­респондентам, имели ли вы целью подрыв или ос­лабление советской власти или ее политического строя?

 

Буковский: Конечно, нет. Я думал о тех людях, моих друзьях и других, которых постигла такая же участь и которых, быть может, удастся спасти.

 

Прокурор: Скажите, с какой целью вы хранили у себя на квартире вырезки из газет «Вашингтон пост» и другие, и как они к вам попали?

 

Буковский: У меня были две вырезки: одну из них из газеты «Вашингтон пост» с моим портретом мне принес Никитинский, я хранил ее, так как это был текст моего интервью, там был мой портрет. Я прочел ее, чтобы проверить, нет ли там каких-либо неточностей, и она у меня лежала в моем секретёре. Никаких целей я при этом не имел.

 

Прокурор: С какой целью вы хранили у себя на квартире фотокопию уголовного дела (фамилия)?

 

Буковский: Меня интересовало это дело. Я с тру­дом достал неполную фотокопию и хотел ознако­миться с ней, но не успел.

 

Прокурор: С какой целью вы хранили у себя на квартире документ под названием «Открытое пись­мо XXIV съезду» и кто его автор?

 

Буковский: Фамилия автора стоит под этим доку­ментом — это П. Якир. Этот документ забыл у меня кто-то из знакомых.

 

Прокурор: Как попал к вам черновик документа под названием «Открытое письмо к съезду» и кто его автор?

 

Буковский: Автор этого письма неизвестен, и как оно попало ко мне, я не знаю.

 

Прокурор: Как попал к вам документ под назва­ нием «Обращение политических заключенных, приз­нанных за свои взгляды невменяемыми» и кто его автор?

 

Буковский: Фамилии его авторов также стоят под этим документом — это В. Файнберг и В. Борисов. Он пришел ко мне по почте.

 

Прокурор: Знаете ли вы, что после вашего первого ареста в 1963 г. ваша мать была инициатором об­следования вас психиатрами?

 

Буковский: Это было еще задолго до моего ареста. По запросу военкомата меня обследовали психиатры, и КГБ, зная об этом, направил меня на экспертизу.

 

Прокурор: У меня есть ходатайства к суду.

 

Заявляет ходатайство о том, чтобы суд осмотрел находящиеся в деле вырезки из зарубежных газет с комментариями по поводу заявлений Буковского, содержащихся в интервью, данном им Холгеру, и комментарии зарубежной прессы по поводу телеин­тервью, данного Буковским корреспонденту Коулу.

 

Судья находит в деле указанные листы и заявляет, что суд осмотрел перечисленные документы.

 

Прокурор: Прошу продемонстрировать пленку фильма, который был показан по американскому телевидению 28 июля 1970 г. телекомпанией Си-Би- Эс.

 

Демонстрируется кинофильм. На экране все время дается изображение Буковского на фоне деревьев. Текст идет только на английском языке.

 

После окончания просмотра:

 

Прокурор: Подсудимый Буковский, вы признаете, что на этой пленке изображены вы, когда даете интервью?

 

Буковский: Да, признаю.

 

Судья: Переходите к показаниям по второму эпи­зоду обвинения.

 

Буковский: Со свидетелем Шушпановым В. А. я познакомился весной 1970 г. Мы виделись с ним все­го раза четыре у меня на квартире. Однажды мы зашли с ним на квартиру к одним моим знакомым. Что касается бесед, которые мы с ним вели, то они касались вопросов религии (Шушпанов рекомендо­вал себя человеком верующим), и, возможно, каких-то социальных проблем. В обвинении сказано, что я говорил ему о том, что видел в психиатрических больницах. Допускаю. Возможно, я также говорил ему и о том, какие нарушения допускают при этом судебные власти и некоторые врачи. Что же касает­ся антисоветской агитации и пропаганды, которую я с ним якобы проводил, могу сказать только то, что наши с ним беседы носили обоюдный характер. Сам Шушпанов признает, что в то время он разделял мои взгляды, и если я в таких беседах и говорил ему что-либо о своих убеждениях, в частности о том, что по-моему в Советском Союзе фактически нет свободы слова или печати, т. е. ущемляются права граждан, гарантированные Конституцией СССР, то опять-таки повторяю, что это не была ни антисовет­ская агитация, ни пропаганда, ибо беседы наши но­сили обоюдный характер. Я просто высказывал свои убеждения. 

 

Шушпанов показал на следствии, что я якобы обещал ему помощь в деле переправки за границу его романа, «антисоветского», как он его сейчас называет, в том случае, если он таковой на­пишет. Я помню этот разговор. Шушпанов спросил у меня, как ему действовать, если он напишет роман и захочет его переправить за границу, на что я ему ответил, что если он станет размножать и распро­странять свой роман здесь, то рано или поздно, не­ зависимо от его желания, этот роман попадет за границу. Ни о какой моей помощи в этом деле речи не было, да и роман-то Шушпанов еще только соби­рался писать.

 

По поводу множительного аппарата, который яко­ бы я просил Шушпанова привезти из-за границы, могу сказать следующее. Припоминаю, что я дейст­вительно спрашивал его, не может ли он, бывая в заграничных командировках, привезти оттуда мно­жительный аппарат, на что он мне ответил, что его уже давно не посылают за границу, и поэтому он этого сделать не может. Вот и все, что я могу ска­зать по поводу этого эпизода.

 

Прокурор: С какой целью вы просили Шушпанова приобрести и доставить вам множительный аппа­рат?

 

Буковский: Так вопрос не стоял, но возможность иметь такой аппарат меня интересовала.

 

Прокурор: Для чего вам нужен был такой аппа­рат?

 

Буковский: Мне мог бы понадобиться такой аппа­рат для размножения каких-либо материалов.

 

Прокурор: Каких именно?

 

Буковский: Я не имел тогда в виду конкретно ка­кие-либо документы, но в принципе мне могло по­ надобиться размножить какой-нибудь документ, содержащий изложение моих личных убеждений. На это имеет право каждый гражданин СССР по конституции. Может, какое-либо литературное про­ изведение из тех, которые трудно достать, например, стихи Мандельштама или Ахматовой.

 

Прокурор: Для чего вам могло понадобиться раз­множать эти материалы?

 

Буковский: Для друзей, для тех, кто этим заинте­ресуется.

 

Прокурор: У меня больше нет вопросов.

 

Судья: У защиты есть вопросы по этому пункту?

 

Адвокат: Нет.

 

Судья: Подсудимый, переходите к следующему эпизоду.

 

Буковский: Третий эпизод обвинения основан на показаниях Никитинского, моего бывшего школьно­го товарища. После окончания школы мы с ним много лет не встречались. Впервые после многолет­него перерыва мы встретились с ним после того, как я вернулся из заключения, очевидно, весной 1970 г. Встреча была случайной, на улице возле моего дома. Он мне обрадовался, я пригласил его к себе, мы заш­ли, поговорили о том, как жили эти годы, у кого какая была судьба. Он рассказал мне, что после окончания училища служил в армии, под Москвой, потом во время конфликта на китайско-советской границе был переведен туда и включен в состав Таманской дивизии, которая в числе 5 дивизий была в это время туда направлена. Он сказал, что эти войска были переданы в ведение КГБ. Рассказывал мне различные сведения, которые ему пришлось узнать, будучи офицером пограничной службы, и, в доказательство что ли своих слов, подарил мне рус­ско-китайский разговорник для служебного пользо­вания, которым якобы был снабжен весь офицер­ский состав тех войск, которые находились в это время на китайской границе.

Никитинский сказал, что по болезни (язва желуд­ка) он сейчас переведен в Москву и работает на Шереметьевском аэродроме, на ОКПП, где производится таможенный досмотр вещей, провозимых пас­сажирами Аэрофлота, следующими за границу или из-за границы. Впоследствии мы с ним несколько раз встречались, всегда только у меня на квартире. Я говорил Никитинскому, что ему не следует бывать у меня, что за мной слежка, у него могут быть не­приятности, на что он отвечал мне, что в армии слу­жить не хочет. Однажды он принес мне целый ворох различных иностранных журналов якобы отобран­ных у кого-то на таможне. Впоследствии моя мать сожгла эти журналы. В эти встречи мы с ним бесе­довали. Я рассказывал ему о том, что мне пришлось пережить. И то, что в обвинении названо «клеветни­ ческими измышлениями», были просто факты, пере­житые мною лично и наблюдаемые мною в эти годы. О них я уже говорил здесь. И то, что в обвинении названо антисоветской агитацией и пропагандой, было просто изложением моих взглядов и убежде­ний, которые я и сейчас готов изложить суду, если суд этого потребует.

 

Во время этих встреч Никитинский много раз го­ворил мне, что он может пропустить через свой ОКПП кого-нибудь одного, минуя таможенный дос­мотр, и предлагал мне воспользоваться этой возмож­ностью и переправить таким образом какие-нибудь материалы за границу или получить их оттуда. За­ интересовавшись такой возможностью, я сказал ему, что если мне удастся найти человека, который сог­ласится привезти мне из-за границы множительный аппарат, то тогда мне, возможно, потребуется его помощь. После этого я разговаривал с несколькими людьми по этому поводу, но не нашел никого, кто согласился бы на это. Никитинский очень охотно взялся мне помочь и в каждую нашу встречу справ­лялся, когда же мне понадобится его помощь. Такая странная настойчивость насторожила меня. Я поду­мал, не пытается ли Никитинский спровоцировать меня по заданию КГБ (так как именно этим органам подведомственны те части, в которых служит Ники­тинский) на опрометчивый поступок, и 31 декабря 1970 г. у себя дома, в присутствии моей матери, зая­вил ему о том, что помощь его мне не потребуется, что план этот слишком рискован, да и нет людей, которые согласились бы привезти мне множитель­ ный аппарат. Никитинский был разочарован моим отказом, убеждал меня, что это дело абсолютно безо­пасное. Но я категорически отказался. После этого разговора Никитинский резко ко мне охладел и больше мы с ним ни разу не виделись.

 

В показаниях Никитинского на предварительном следствии есть много неясного. Так, Никитинский утверждает, что, бывая у меня в доме, он слышал от меня и от моих друзей высказывания, глубоко возмущавшие его как члена КПСС и честного ком­муниста по убеждениям. Что однажды в моем доме он слышал возмутивший его до глубины души паск­виль, глумление над вождями и с трудом сдерживался, чтобы «не дать в морду» читавшему его якобы какому-то студенту МГУ. Спрашивается, зачем Ни­китинский сдерживался? Почему ни разу хотя бы не заявил о том, что наши высказывания его возмуща­ют, что он не согласен с моими взглядами. Почему, вместо всего этого, он выбалтывал мне под секретом различные «служебные тайны», например, факт задержания на Шереметьевском аэродроме некоего Михеева, который якобы под видом гражданина Швейцарии пытался бежать за границу. Не потому ли он так долго сдерживал свою «партийную со­весть», что не хотел спугнуть меня, надеясь довести до конца задуманную в КГБ провокацию?

 

Для чего, наконец, он, по его собственным пока­заниям, участвовал в разработке со мной и неким мифическим «Сашей» плана нелегального провоза через ОКПП, как он выражается, «подпольной типо­графии»? И даже провел, как он утверждает, какую-то репетицию этого заговора, показав какому-то молодому человеку, как это все можно осуществить.

 

Никитинский показывает, что 13 октября у меня на квартире в присутствии некоего «Саши», якобы работника Москонцерта, собиравшегося в загранич­ную командировку и якобы обещавшего привезти оттуда оборудование для типографии, он, Никитин­ский, обсуждал с нами этот план. Причем якобы при нем этот «Саша» нарисовал план расположения служебных входов и выходов аэропорта Шереметье­ во и ОКПП. Прошу суд обратить внимание на неле­пость такого утверждения. Действительно, откуда Саша, якобы работник Москонцерта, может знать план служебных помещений аэропорта? Ведь логич­нее было бы предположить, что этот план известен Никитинскому. 

 

В действительности так оно и было. Никитинский в одну из наших встреч принес мне такой план, нарисованный им самим, и он долго валялся у меня дома, пока не затерялся. Еще прошу обратить внимание суда на следующую нелогичность в заявлениях Никитинского. Он утверждает: «13 ок­тября я окончательно понял, что меня хотят исполь­зовать в антисоветском заговоре, и решил доложить об этом по команде и написал заявление в КГБ». При этом Никитинский заявляет, что на следующий день он провел какую-то репетицию. Не странно ли? Между тем его заявление в КГБ, приложенное к делу, датировано 8 февраля 1971 г. Что же заставило честного коммуниста почти 4 месяца молчать о гото­вящемся «антисоветском заговоре» и проводить ре­петицию этого заговора и что подтолкнуло его к запоздалому сообщению? Возникает предположение, что мой отказ от этого предприятия послужил пово­дом к тому, что неудавшегося провокатора решили использовать при случае в качестве свидетеля.

 

На показаниях этого же свидетеля обвинение ос­новывает тот факт, что я якобы хранил у себя на квартире 2 номера журнала «Посев» и кого-то с ним ознакомил. Между тем, Никитинский на предвари­тельном следствии этого не показывает. В его пока­заниях сказано, что я при нем принес эти два жур­нала к себе на квартиру и через 5 минут унес, при­чем сам Никитинский «не изъявлял желания с ними познакомиться».

 

Судья: У вас все по этому эпизоду?

 

Буковский: Да, все.

 

Судья: У кого есть вопросы к подсудимому? Вопросов нет.

 

Буковский: По эпизоду, связанному с показаниями военнослужащих Бычкова и Тарасова, могу сказать, что в марте 1971 г. я действительно был с одним моим знакомым в кафе у Курского вокзала. Офи­циантка посадила нас за столик, за которым уже сидели двое в военной форме, как теперь известно, это были Бычков и Тарасов. Ранее с этими людьми я знаком не был, и после этого больше ни разу не виделся. Действительно, в кафе за столиком у нас завязался разговор. Начался он, как мне помнится, с событий в Польше, т. к. я понял из их разговора, что они были очевидцами этих событий или знали о них со слов своих товарищей. При обсуждении этих событий наши мнения разошлись. Я считаю, и ска­зал им об этом, что вооруженное подавление выступ­лений представителей народа, борющегося за свои экономические и политические права, — недопусти­мая мера, и что наша армия существует не для того, чтобы подавлять народное движение, а для защиты страны от внешних врагов. Они же считали, что, как военнослужащие, они обязаны выполнять любой приказ командования, в том числе и стрелять в на­род, если таков будет приказ. Мне показалась стран­ной такая готовность стрелять в любого, в кого при­кажут, и я спросил их: «Представьте себе, что воз­никнет такая ситуация, что, например, завтра в на­шей стране повысят цены и возникнет народное недовольство, представьте себе, например, что среди демонстрантов вы увидите меня, того, с кем вы сей­час мирно и даже дружески беседуете — и что же? Вы бы стали в меня стрелять?» — «Да», — сказали они. — «И убили бы?» — спросил я. — «Да, и убили бы, если бы нам приказали», — сказали они и спро­сили, что бы я стал делать на их месте. Я на это ответил, что если бы я оказался в такой ситуации, то на их месте я бы уж, во всяком случае, постарал­ся бы стрелять выше голов, чтобы ни в кого не попасть. Они спросили меня, почему я считаю, что смогу оказаться среди недовольных. Я им ответил на это, что меня уже не раз преследовали за убеждения, рассказал, что обо мне знает западная обще­ственность, что я знаком с некоторыми иностранны­ми корреспондентами.

 

Они не поверили мне, и тогда я показал им свою записную книжку на той странице, где были запи­саны телефоны западных корреспондентов. Бычков записал один из них и сказал шутя, что проверит. Я предложил им записать свой телефон и фамилию. Бычков записал. После этого мы расстались и боль­ше не виделись.

 

Судья: Какие есть вопросы к Буковскому?

 

Прокурор: Говорили ли вы этим людям, что у нас в стране здоровых людей помещают в психиатриче­ские больницы?

 

Буковский: Возможно.

 

Прокурор: Возможно, или говорили?

 

Буковский: Возможно, говорил, не помню точно. 

 

Прокурор: Говорили ли вы им о том, что у нас от­сутствует свобода личности?

 

Буковский: Как я уже говорил здесь, это является моим убеждением и, возможно, что я излагал свои убеждения этим людям. Что же касается того, что я якобы утверждал, что в нашей стране существует не тот строй, который нужен, то это уже относится к области эмоциональных обобщений. Возможно, они так поняли. Но я никогда не возражал против советского строя, как политической формы управ­ления, и не мог этого никому говорить.

 

Прокурор: Для чего же вы дали Бычкову свой телефон и адрес?

 

Буковский: А для чего люди вообще дают друг другу свои телефоны?

 

Судья делает замечание Буковскому: Отвечайте на вопрос.

 

Буковский: Они интересовались, кто я, и я наз­вался и дал свой телефон.

 

Прокурор: С какой целью вы дали Бычкову и Тарасову телефон иностранных корреспондентов?

 

Буковский: Я уже объяснил, что в разговоре они не поверили мне, что я знаком с иностранными кор­респондентами, и я показал им эти телефоны. Вооб­ще разговор велся в шутливой форме.

 

Судья: Есть еще вопросы к подсудимому? Вопросов нет.

 

Судья: Подсудимый, переходите к последнему эпи­зоду обвинения.

 

Буковский: По поводу этого последнего эпизода могу сказать следующее. 28 марта 1971 г. мне позво­нил Чалидзе и просил меня зайти к нему домой. Я пришел. У него на квартире находился гражданин Бельгии Себрехтс Хуго, ранее мне незнакомый. Эта встреча с ним была единственной. Кроме него и Чалидзе, там был еще Вольпин. Между Себрехтсом и Чалидзе состоялась беседа по поводу деятельности «Комитета», а я же был нужен им как переводчик, т. к. Чалидзе не знает ни английского, ни француз­ского языков, а Себрехтс не знал русского. После окончания беседы я ушел. Никаких документов Себрехтсу я не передавал и для доказательства это­го просил вызвать в суд свидетелей Вольпина и Ча­лидзе, но суд отказался это сделать.

 

Судья: Вы все сказали? 

 

Буковский: Да, все. 

 

Судья: Вопросы?

 

Прокурор: Прошу суд огласить последние показа­ния Себрехтса Хуго на предварительном следствии (лист дела такой-то, лист дела такой-то).

 

Судья: оглашает протокол, в котором говорится, что 28 марта 1971 г. на квартире у Чалидзе, он, Себрехтс, получил от Буковского в присутствии Ча­лидзе и Вольпина два машинописных документа: «Хронику текущих событий» No 18 и «Открытое письмо XXIV съезду» П. Якира, причем Буковский просил его в случае обнаружения у него этих до­кументов сказать, что он получил их от неизвестно­го лица в одном из музеев Москвы.

 

Судья: У кого еще есть вопросы к подсудимому по этому эпизоду?

 

Прокурор: Прошу суд обозреть заключение, дан­ное криминалистом-почерковедом о том, что доку­менты, найденные у Себрехтса X., и аналогичные документы, изъятые у Буковского на квартире при обыске, напечатаны на одной и той же пишущей машинке.

 

Судья: Суд обозрел эти документы.

 

Перерыв

 

 

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЕЙ 

 

Вызывается свидетель Шушпанов В. А.

 

Судья: Свидетель Шушпанов. Вы предупреждае­тесь, что по ст. 181 УК РСФСР вы несете ответствен­ность за дачу ложных показаний. Дайте подписку.

 

Шушпанов расписывается.

 

Судья: Ваша фамилия, имя и отчество?

 

Шушпанов: Шушпанов Владимир Александрович.

 

Судья: Где вы работали во время знакомства с Бу­ковским?

 

Шушпанов: Сотрудником отдела внешних сноше­ний Московской патриархии.

 

Судья: Где вы работаете сейчас?

 

Шушпанов: Преподавателем лексикологии англий­ского языка в ВУЗе.

 

Судья: Какие у вас отношения с подсудимым? 

 

Шушпанов: Нормальные.

 

Судья: На предварительном следствии вы давали показания по делу Буковского В. К. Расскажите су­ду, что вам известно по этому делу.

 

Шушпанов: Я предпочел бы отвечать на вопросы.

 

Судья: Вы должны сами рассказать суду все, что вам известно, а затем уже вам зададут вопросы.

 

Шушпанов: Я познакомился с Владимиром Кон­стантиновичем следующим образом. Один мой зна­комый просил меня достать какую-нибудь работу по переводу с английского языка для заработка. У меня была такая возможность, и этот знакомый про­сил меня позвонить по телефону Буковского. Я по­ звонил, мы с Буковским встретились, и я передал ему текст для перевода. Он сделал эту работу до­вольно хорошо.

 

Судья: Дальше. Продолжайте, Шушпанов. 

 

Шушпанов: Это, собственно, все.

 

Судья: Сколько раз вы встречались с Буковским и где?

 

Шушпанов: Немного, несколько раз у него на квартире. Один раз были у его знакомых, фамилии и адреса их я не помню.

 

Судья: О чем вы беседовали с Буковским?

 

Шушпанов: Я не помню, о чем беседовали, это же было очень давно, почти 3 года прошло.

 

Прокурор: Ваше знакомство состоялось весной 1970 г., так что трех лет не прошло, кроме того, вы давали показания на предварительном следствии в августе 1971 г. Потрудитесь вспомнить, о чем го­ворил вам Буковский во время ваших встреч.

 

Шушпанов: Ну, он говорил мне, что его помещали в психиатрические больницы за что-то.

 

Прокурор: Он говорил вам, что к нему или к дру­гим находившимся там применялись бесчеловечные методы воздействия?

 

Шушпанов: Он говорил, что им там делали уколы каких-то лекарств, я не помню каких.

 

Прокурор: А с какой целью делались эти уколы, вам Буковский не говорил?

 

Шушпанов: Ну, я думаю, лечили их.

 

Прокурор: Говорил ли вам Буковский, что ему не нравится этот строй?

 

Шушпанов: Он сказал как-то, что он сторонник «сбалансированного общества».

 

Прокурор: Что это значит, как он вам объяснил?

 

Шушпамов: Я так понял, что он имел в виду мно­гопартийную систему.

 

Прокурор: Просил ли вас Буковский воспользо­ваться вашей служебной командировкой за границу для приобретения там множительного аппарата?

 

Шушпанов: Да, кажется, разговор был, но, как мне помнится, этот разговор возник по моей ини­циативе.

 

Судья: Что значит по вашей инициативе? Как проходил разговор?

 

Шушпанов: Кажется, разговор шел о Самиздате. Я спросил Буковского: Неужели материал Самизда­та только на пишущих машинках (размножается)? Буковский сказал, что да, только на пишущих ма­ шинках. Тогда я поинтересовался, почему же не воспользоваться для этого каким-нибудь более совер­шенным множительным аппаратом, чем-то вроде типографского станка. На это Буковский мне ска­зал, что такой станок у нас в стране достать нель­зя, что только за границей можно купить его сво­бодно. Я спросил, почему же они не переправят для себя станок из-за границы, ведь у них, видимо, есть там связи. Буковский мне ответил: «Я за границу не езжу, и у меня такой возможности нет. Это ведь вы ездите за границу, вот и попытайтесь привезти оттуда такой аппарат».

 

Судья: Значит, разговор так и остался разговором? 

 

Шушпанов: Да.

 

Прокурор: А что говорил вам Буковский о том, что у нас в СССР отсутствует свобода личности? 

 

Шушпанов: Где, когда мы были у этих его зна­комых?

 

Прокурор: Ну, хотя бы там.

 

Шушпанов: Сам он мало говорил, больше другие говорили.

 

Прокурор: Что же именно?

Шушпанов: Ну, я так понял, что они в общем не­ довольны, протестуют что ли.

 

Прокурор: Скажите, Шушпанов, а сами вы в пе­риод знакомства с Буковским разделяли его анти­советские взгляды?

 

Шушпанов: Да, разделял.

 

Прокурор: Вы собирались писать антисоветский роман?

 

Шушпанов: Да, собирался.

 

Прокурор: Обещал ли вам Буковский переправить этот роман за границу?

 

Шушпанов: Буковский говорил, что если я буду распространять этот роман, то он рано или поздно, даже независимо от моего желания, попадет за гра­ницу.

 

Прокурор: Давал ли вам Буковский какие-нибудь материалы для ознакомления?

 

Шушпанов: Он давал мне, по моей просьбе, для прочтения произведения Солженицына «Раковый корпус» и «В круге первом».

 

Судья: Где были изданы эти книги?

 

Шушпанов: Кажется, издательством «Посев». 

 

Судья: У кого есть вопросы к свидетелю? Вопросов нет.

 

Судья: Свидетель Шушпанов, вы можете быть свободны. Вызывается свидетель Никитинский А. И.

 

Судья предупреждает свидетеля об ответственно­сти за дачу заведомо ложных показаний по ст. 181 УК РСФСР. Свидетель дает расписку.

 

Судья: Свидетель, назовите суду ваше имя, отче­ство и место работы.

 

Никитинский: Никитинский Арнольд Иосифович, работаю на отдельном контрольно-пропускном пунк­те Шереметьевского аэродрома.

 

Судья: Какие у вас отношения с подсудимым? 

 

Никитинский: Я думаю, что нормальные.

 

Судья: Расскажите, что вам известно по делу. 

 

Никитинский: Мы с Буковским знакомы с 8 клас­са школы. Он перешел к нам из другой школы. Бу­ковский с первых дней в нашей школе показал себя как очень способный, начитанный парень, очень хороший товарищ, все сразу потянулись к нему, полюбили его. Он всегда был готов помочь товари­щам. В частности, мне трудно давался английский, и Буковский помог мне найти репетитора. 

 

Когда я потерял библиотечные книги, Буковский тут же до­стал книги из своей личной библиотеки и дал мне. Я бывал у него дома не раз. Он всегда был очень гостеприимным со всеми, угощал чаем. В школе в 10 классе Буковский с другими ребятами выпустил журнал под названием «Мученик». Половина этого журнала была посвящена школьной тематике, а другая половина ... (затрудняется объяснить). Ну, что ли недовольство какое-то выражали. Школьный комсомол осудил этот журнал. Буковского исклю­чили из школы, и я с ним с тех пор не виделся мно­го лет. Снова мы встретились в 1970 г., зимой или весной, на улице около его дома. Он пригласил меня зайти. Мы разговорились. Он сказал, что его поме­щали в психиатрические больницы, хотя он здоров, что его арестовывали. Вообще рассказывал о себе. После этого я бывал у него, он всегда очень хорошо меня принимал, мы играли с ним в шахматы, пили кофе, разговаривали. Буковский, узнав, что я ра­ботаю в ОКПГ1 Шереметьевского аэродрома, просил меня устроить так, чтобы незаметно провести кого-то, кто привезет ему из-за границы портативную типографию. Я думал, что это шутка, не верил ему, что он на самом деле собирается это сделать. В до­ме у Буковского бывало много людей. Они приходили, что-то ему показывали, он что-то поправлял, и они уходили. Я так понял, что он у них что-то вро­де корректора. Один раз пришел какой-то студент МГУ и читал при мне пасквиль, в котором описы­вается, как какой-то бродяга издевается над наши­ми вождями и над В. И. Лениным. Мне было очень неприятно это слышать, я понял, что нахожусь сре­ди людей, мне враждебных. Потом однажды Буков­ский познакомил меня с каким-то «Сашей», работ­ником Москонцерта. Он сказал, что Саша едет за границу и привезет оттуда типографию, и я должен буду ему помочь миновать таможенный досмотр. При мне этот Саша нарисовал план аэропорта, рас­положение служебных выходов и ОКПП. Я понял, что меня затягивают в опасный разговор, и решил сообщить об этом куда следует. На следующий день от Буковского в аэропорт приехал какой-то молодой человек, с которым я устроил репетицию, т. е. по­ казал ему, как пройти через служебный вход, и провел его по аэропорту.

 

Судья: Это все?

 

Никитинский: Кажется, все.

 

Судья: Вопросы к свидетелю?

 

Прокурор: Говорил ли вам Буковский, что у нас в стране здоровых людей помещают в психиатриче­ские больницы за их убеждения?

 

Никитинский: Да, он говорил, что его несколько раз помещали в психиатрические больницы, хотя он здоров.

 

Прокурор: Какие еще антисоветские высказыва­ния вы слышали от Буковского?

 

Никитинский: Там много говорили.

 

Прокурор: А сам Буковский, что говорил? 

 

Никитинский: Сам он больше молчал, другие больше говорили.

 

Судья: Есть еще вопросы к свидетелю?

 

Адвокат: Скажите, Никитинский, когда вы виде­лись с Буковским последний раз?

 

Никитинский: 31 декабря 1970 г., я это помню, по­ тому что в квартире в это время елку устанавли­вали.

 

Адвокат: Заявлял ли вам Буковский в эту встречу о своем отказе от плана, о котором вы здесь гово­рили?

 

Никитинский: Нет, не заявлял. 

 

Судья: Подсудимый Буковский, у вас есть вопро­сы к свидетелю?

 

Буковский: Да, есть. (Обращается к Никитинско­му). Ты утверждаешь, что у меня на квартире неод­нократно слышал антисоветские высказывания, ко­торые тебе были неприятны, возмущали тебя, и ты с трудом сдерживался, чтобы не нагрубить. Ты, яко­бы, понимал, что находишься среди враждебных лю­дей, и все-таки продолжал ходить ко мне. Почему ты ни разу не высказал мне своего мнения? Поче­му не сказал мне, что ты, как честный коммунист, не одобряешь моих высказываний и моих действий и возмущен ими? Почему ты молчал? Для чего сдер­живался?

 

Никитинский молчит.

 

Судья: Никитинский, ответьте на вопрос. 

 

Никитинский: Ну, я говорил ему: «Володя, брось это, стену лбом не прошибешь». 

 

(Смех в зале).

 

Буковский: Какие именно антисоветские выска­зывания ты слышал лично от меня?

 

Никитинский: Точно я не помню.

 

Прокурор: На предварительном следствии вы по­казывали, что Буковский говорил вам об ущемлении прав граждан в нашей стране, об отсутствии свобо­ды личности. Так ли это?

 

Никитинский: Да, что-то говорил, что нет свобо­ды слова, свободы печати. Но мне ведь это говорить бесполезно, я же коммунист. Это же все мышиная возня.

 

(Смех в зале).

 

Судья делает замечание адвокату Швейскому: В судебном заседании улыбки неуместны.

 

Адвокат: Я не улыбаюсь, вам показалось. Я счи­таю, что в том, что говорит свидетель, нет поводов для улыбок.

 

Судья: Вот именно. Есть еще вопросы к свиде­телю?

 

Буковский: Скажи, говорил ли я тебе, что отка­зываюсь от плана провоза портативной типографии, так как он мне кажется слишком рискованным и, кроме того, я не нашел человека, который был бы согласен привезти такой аппарат из-за границы?

 

Никитинский: Да, ты говорил, что нет человека. Пока нет, я так понял.

 

Буковский: Скажи, почему ты, поняв 13 октября 1970 г., что готовится антисоветский заговор, сразу же не сообщил об этом по команде, а вместо этого, как ты утверждаешь, еще проводил какую-то репе­тицию?

 

Никитинский: Я не верил, что это серьезно. Я был как во сне, мне казалось, что это шутка.

 

Буковский: Что же такое произошло за время, которое прошло с этой нашей встречи 13 октября 1970 г. и до 8 февраля, т. е. почти за четыре месяца, когда ты решил, наконец, сообщить обо всем? Когда ты понял, что это не шутка?

 

Никитинский: Меня ужаснул тот пасквиль, кото­рый я слышал в твоем доме. Я как бы прозрел.

 

Буковский: Когда же это случилось? Ведь по тво­им же утверждениям, мы с тобой последний раз ви­ делись 31 декабря 1970 г.

 

Никитинский: Я не помню.

 

Буковский: Скажи, с какой целью ты приносил ко мне в дом различные иностранные журналы?

 

Никитинский: Я не приносил. Я не имел такой возможности.

 

Буковский: Почему ты принес мне вырезку из газеты «Вашингтон пост» со статьей и с моим портре­том?

 

Никитинский: Я не приносил.

 

Буковский: С какой целью ты рассказывал мне о событиях на советско-китайской границе?

 

Судья: Суд снимает этот вопрос.

 

Буковский: С какой целью ты принес мне русско-китайский разговорник для служебного пользова­ния?

 

Судья: Суд снимает этот вопрос.

 

Буковский: С какой целью ты рассказал мне о за­ держании в аэропорту Шереметьево гражданина Михеева, который...

 

Судья: Суд снимает этот вопрос.

 

Буковский: При каких обстоятельствах ты видел у меня в доме журналы «Посев»?

 

Никитинский: Однажды я был у тебя. Ты попро­сил меня подождать, а сам ушел из дома. В твое отсутствие пришел тот самый Саша. Я открыл ему дверь. Потом пришел ты и принес два журнала.

 

Буковский: Какие это были журналы? 

 

Никитинский: Там был гриф «Посев».

 

Буковский: Издательство «Посев» издает всевоз­можные издания. Это были журналы под названием «Посев»?

 

Никитинский: Я точно не знаю. Ты говорил что-то про «Посев».

 

Судья: Буковский давал вам эти журналы для ознакомления?

 

Никитинский: Я этим не интересуюсь, я не изъ­являл желания с ними знакомиться.

 

Буковский: Что дальше было с этими журналами? 

 

Никитинский: По-моему, ты их отдал Саше. 

 

Буковский: Значит, их унес Саша?

 

Никитинский: Этого я не знаю.

 

Буковский: На следствии ты говорил, что я сам же их и унес из дома через пять минут.

 

Никитинский: Я теперь не помню, как было дело.

 

Буковский: Скажи, какому ведомству ты подчи­няешься непосредственно? КГБ?

 

Судья: Суд снимает этот вопрос.

 

Адвокат: У меня есть вопрос. Скажите, Никитин­ский, свое заявление от 8 февраля вы писали сами?

 

Никитинский: Да, сам.

 

Адвокат: Где вы его писали?

 

Никитинский: Где? Не дома.

 

Адвокат: Я спрашиваю, где вы его писали? 

 

Никитинский: Я не помню, где я писал. 

 

Адвокат: Тогда скажите, вы пришли туда, куда подали это заявление, с уже написанным заявле­нием, или вы там его написали?

 

Никитинский: Пришел с уже написанным заявле­нием.

 

Адвокат: Тогда ответьте мне, знаете ли вы, в чем заключается ст. 180 УК РСФСР? (Заведомо ложный донос).

 

Никитинский: Не понимаю.

 

Судья: Суд снимает этот вопрос.

 

Адвокат: Я хочу объяснить, почему я задал этот вопрос свидетелю Никитинскому. Никитинский ут­верждает, что он сам написал свое заявление, а в нем есть ссылка на ст. 180 УК. Я хочу выяснить, знает ли он содержание этой статьи.

 

Судья: Суд снимает этот вопрос.

 

Больше вопросов нет.

 

Судья: Свидетель Никитинский, вы свободны.

 

Вызывается свидетель Бычков.

 

Судья предупреждает об ответственности по ст. 181 УК. Бычков дает подписку. Его спрашивают о месте работы.

 

Бычков: Служу в армии.

 

Судья: Расскажите, что вам известно по делу. 

 

Бычков: В марте 1971 г. мы с Тарасовым были в кафе на Курском вокзале. Мы собирались ехать в отпуск домой к Тарасову и ждали поезда. Офици­антка посадила к нам за столик двоих незнакомых людей.

 

Судья: Вы узнаете в подсудимом одного из них? 

 

Бычков: Да, это он.

 

Судья: Какие у вас с ним отношения? Нормаль­ные или плохие?

 

Бычков: Нормальные.

 

Судья: Продолжайте.

 

Бычков: Товарищ Буковского пошел танцевать. Тарасов тоже танцевал первое время, а у нас с Буковским завязался разговор.

 

Судья: О чем вы говорили?

 

Бычков: Буковский говорил, что у нас в стране нет свободы слова и свободы печати. Что он сидел в психиатрических больницах за свои убеждения. Говорил, что к XXIV съезду он собирается органи­зовать демонстрацию, и чтобы, если мы там будем, и нам прикажут стрелять в демонстрантов, то чтобы мы не стреляли. Еще Буковский говорил, что он знаком с иностранными корреспондентами, показал нам записную книжку, где были записаны их теле­фоны. Я записал один телефон — корреспондента Астрахана. Буковский также дал нам свой те­лефон и адрес.

 

Судья: Для чего Буковский дал вам свой телефон и телефоны корреспондентов?

 

Бычков: Он сказал, что если у нас будет какая-нибудь информация, мы можем ее сообщить по этим телефонам.

 

Судья: У кого есть вопросы к свидетелю?

 

Прокурор: Говорил ли вам Буковский, что у нас в стране существует не тот строй, который нужен советскому народу?

 

Бычков: Да, говорил.

 

Судья: Еще вопросы к свидетелю?

 

Буковский: Свидетель Бычков, припомните наш разговор. Вы уверены, что у нас с вами был разго­вор о XXIV съезде, а не о Польше?

 

Бычков: Да, уверен.

 

Больше ни у кого вопросов нет. Бычкова просят пока остаться в зале.

 

Вызывается свидетель Тарасов.

 

Судья предупреждает его об ответственности по ст. 181 УК. Тарасов дает подписку. Судья спраши­вает его о месте работы.

 

Тарасов: Служу в армии.

 

Судья: Отношения с подсудимым нормальные? 

 

Тарасов: Да.

 

Судья: Расскажите, что вам известно по делу. 

 

Тарасов: В марте 1971 г. в кафе у Курского вок­зала был с Бычковым, ехали в отпуск, ждали поез­да. Официантка посадила за наш столик Буковского и его товарища. Разговорились. Начала разговора я не слышал, т. к. танцевал. Когда вернулся за сто­лик, разговор уже начался. Буковский говорил что-то об иностранных корреспондентах, что он с ними знаком, и показывал телефоны. Бычков записал один из этих телефонов, а также телефон Буков­ского. Буковский говорил, что его сажали в психи­атрические больницы за протест против того, что у нас нет свободы слова. Вот и всё.

 

Судья: Говорил ли вам Буковский о том, что в на­шей стране не тот строй, который нужен советскому народу?

 

Тарасов: Кажется, так он выразился.

 

Прокурор: Еще что Буковский вам говорил? 

 

Тарасов: Не помню.

 

Судья: Что говорил вам Буковский о XXIV съез­де?

 

Тарасов: Он говорил, что его, наверно, посадят к съезду в тюрьму.

 

Судья: Свидетель Бычков, повторите, что вы ска­зали об этом суду.

 

Бычков повторяет о демонстрации, о том, чтобы не стрелять.

 

Судья: Тарасов, вы подтверждаете, что Буковский это говорил?

 

Тарасов: Этого я не помню. Он говорил, что к XXIV съезду его посадят в тюрьму. Это я помню.

 

Вопросов больше нет. Свидетели свободны. Объ­ является перерыв.

 

После перерыва вызывается в качестве свиде­теля Буковская Нина Ивановна.

 

Судья: Свидетель Буковская, вы предупреждае­тесь, что по ст. 181 УК РСФСР вы несете отвественность за дачу ложных показаний. Дайте подписку, что будете говорить правду. (Буковская расписы­вается).

 

Судья: Свидетель Буковская, кем вам приходится подсудимый?

 

Буковская: Он мой родной сын.

 

Судья: Какие у вас с ним отношения? 

 

Буковская: Хорошие, хотя сын и не посвящал меня в свои дела.

 

Судья: Скажите, когда Буковский окончил шко­лу?

 

Буковская: В 1959 году.

 

Судья: Как он учился?

 

Буковская: Хорошо учился, он очень способный. 

 

Судья: Что он делал после школы?

 

Буковская: Один год учился в университете, по­том работал.

 

Судья: Где он работал? Последний год? 

 

Буковская: У писательницы Баумволь — ли­тературным секретарем, летом ездил в геологиче­скую экспедицию, потом работал литературным се­кретарем у другого писателя — Максимова.

 

Судья: Есть у вашего сына какая-нибудь спе­циальность?

 

Буковская: Нет, специальности он не успел при­обрести.

 

Судья: Какая у него была зарплата, когда он ра­ботал литературным секретарем?

 

Буковская: Маленькая. 50 рулей в месяц.

 

Судья: Пытался ли он устроиться на другую ра­боту?

 

Буковская: Да, пытался, но его никуда не брали, так как он вернулся из мест заключения.

 

Прокурор: Скажите, Буковская, вы получали де­нежные переводы в сертификатных рублях из Осло и Рима?

 

Буковская: А разве это относится к делу моего сына?

 

Судья: Свидетели не имеют права задавать во­просы.

 

Адвокат: Я протестую. Это не относится к делу моего подзащитного.

 

Буковский: Это возмутительно! Это же не имеет никакого отношения к моему делу!

 

Судья: Буковский, ведите себя спокойно, не сры­вайтесь! (Обращаясь к свидетелю): Да, это имеет отношение к делу. Продолжайте отвечать.

 

Буковская: Да, я получила эти переводы. Они бы­ли присланы мне в 1969 г., когда мой сын отбывал срок наказания в исправительно-трудовом лагере. Люди узнали из газет о моем горе и присылали мне небольшие суммы с очень хорошими теплыми пись­мами. Эти письма у меня целы до сих пор.

 

Судья: Вы что, два года не получали этих денег?

 

Буковская: Да. Я два года не получала, они ле­жали в банке. И только в этом году, когда меня выгнали с работы из-за сына, и я перешла на пен­сию, я эти деньги взяла.

 

Прокурор: Сколько вы всего получили денег в сертификатных рублях, какую сумму?

 

Буковская: Я точно не помню, что-то около 100 рублей.

 

Прокурор: Вот официальная справка из Внеш­торгбанка СССР: Буковской было выплачено в сер­тификатных рублях 101 рубль. Прошу приобщить справку к делу. (Отдает справку судье).

 

Буковская: Скажите, в справке указано, что пе­реводы присланы в 1969 г.?

 

Судья: Да, указано.

 

Адвокат: Скажите, свидетельница, вы знаете не­коего Никитинского, офицера пограничных войск?

 

Буковская: Конечно, знаю. Это школьный това­рищ моего сына.

 

Адвокат: Бывал ли он у вас дома?

 

Буковская: Да, бывал.

 

Адвокат: Не слышали ли вы когда-нибудь разго­вор вашего сына с Никитинским о вывозе из-за границы подпольной типографии?

 

Буковская: Да, слышала. Помню, это было в кон­ цедекабря прошлого года, накануне нового 1971 г. Мы как раз наряжали елку дома, тут была и моя дочь. Пришел Никитинский.

 

Судья: Вы были в одной комнате с сыном и Ни­китинским?

 

Буковская: Да, я входила в комнату, наряжала елку, выходила в соседнюю комнату, опять возвра­щалась и слышала разговор.

 

Адвокат: Какой разговор вы слышали?

 

Буковская: Я слышала, как Никитинский усилен­но уговаривал моего сына вывезти из-за рубежа оборудование для подпольной типографии, обещал свою помощь, говорил, что работает в отделе тамо­женного досмотра на Шереметьевском аэродроме и сможет помочь пронести это оборудование. Я слы­шала также, что мой сын очень энергично отказы­вался как от помощи Никитинского, так и от самой идеи ввоза и организации типографии.

 

Буковский: Скажи, пожалуйста, что ты сделала с журналами «Плейбой», которые мне принес Ники­тинский, которые лежали у меня в секретере, когда я уезжал в экспедицию?

 

Буковская: Да, помню. Никитинский принес к нам в дом гадость — кипу журналов «Плейбой», кото­рые были заполнены фотографиями голых женщин и скабрезными рисунками. Но мой сын не любит подобную литературу, я — тем более. Кроме того, такие фотографии и рисунки считаются у нас пор­нографией, и за это судят. Я эти журналы сожгла.

 

Буковский: Скажи, пожалуйста, обращалась ли ты в какие-нибудь инстанции в 1966 году, когда ме­ня 8 месяцев без всякого суда и следствия и предъявления какого-либо обвинения, а также вопреки медицинским показаниям, держали в психиатриче­ских больницах, переводя из одной в другую?

 

Буковская: Я это хорошо помню. Я обращалась тогда во многие инстанции. Прежде всего, к проку­рору г. Москвы по надзору за действиями органов госбезопасности — Фунтову. Он мне ответил: «Пусть посидит». Обращалась к генералу Светлич­ному, тогдашнему начальнику УКГБ по Москве и области. Он тоже ответил: «Пусть посидит». Три ра­за я писала об этом письма в ЦК КПСС, и после третьего письма тебя выпустили.

 

Буковский: Помнишь ли ты случай, когда я на улице представил тебе работника КГБ, который пре­следовал меня и угрожал служебным пистолетом?

 

Буковская: Помню, конечно. До революции этих людей называли «шпиками», не знаю, как они на­зываются сейчас. Этот человек шел по пятам за моим сыном, и сын представил его мне, сказав, что он в троллейбусе и на улице уже много времени преследует его и угрожает служебным пистолетом.

 

Судья: И этот человек не отрицал заявления ва­шего сына?

 

Буковская: Нет, не отрицал, и я объяснила ему, что он превышает свои служебные полномочия и не имеет права угрожать моему сыну оружием.

 

Судья: Достаточно, Буковская. Вы свободны, мо­жете садиться.

 

Адвокат: Прошу суд вернуться к обсуждению во­проса о вызове свидетелей: Д. Пайперта и А. Уоллера. Я прошу вызвать этих свидетелей.

 

Судья: Суд считает, что эти свидетели не имеют отношения к делу. Кроме того, судебное разбира­тельство закончено.

"Мы, родившиеся и выросшие в атмосфере террора, знаем только одно средство защиты прав: позиция гражданина". Владимир Буковский в июне 1979 года в Институте Американского Предпринимательства. 
FinancialTimes.png
"Запад дал миллиарды Горбачеву, и сейчас из них невозможно найти ни одного доллара". Интервью Владимира Буковского газете The Financial Times, 1993 г. 
Boekovski1987.jpg
"Мир как политическое оружие". Владимир Буковский о связях компартии СССР и движением за мир в США и Западной Европе. 
zzzseven.jpg
"В Советском Союзе только человек, которому грозит голодная смерть, решится на такую крайность, как забастовка". Выступление Владимира Буковского на конференции Американской федерации труда. 
"Западные СМИ рассматривают своих сотрудников не как приказчиков в лавке, а как людей, отдающих свои творческие силы делу". Письмо Буковского руководству радиостанции "Свобода" о недопустимости вводимой ими цензуры. 
korchnoi.jpg
"Мир готов уступить во всем, лишь бы мировой бандит наконец насытился и угомонился". Вступление Владимира Буковского к книге гроссмейстера Виктора Корчного. 
svirsky.jpg
"Благодаря Володе остались жить и Плющ, и Горбаневская, а скольких миновала страшная чаша сия?" Писатель Григорий Свирский о Владимире Буковском и Викторе Файнберге в своей книге "Герои расстельных лет".
Frolov.jpg
"Почему брак между американкой и русским рассматривается как измена родине?" Предисловие Владимира Буковского к книге Андрея и Лоис Фроловых "Against the Odds: A True American-Soviet Love Story".
"Старая номенклатура руководит всеми исполнительными функциями этого предположительно нового "демократического" государства". Аналитическая статья Владимира Буковского о первых ста днях правления Ельцина.  
pacifists2.jpg
"Пацифисты против мира". Владимир Буковский о "борьбе за мир" как о мощном оружии в руках коммунистов. 
NinaI.jpg
"Тремя днями ранее, два офицера КГБ, мужчина и женщина, пришли в квартиру Нины Ивановны и сказали ей, что их депортируют вместе с сыном, и что у неё три дня, чтобы собрать вещи". Репортаж Людмилы Торн из первого дома Буковских в Швейцарии. 
bethell.jpg
"Он стал одним из её советников по Советскому Союзу, подспорьем в её готовности бросать вызов коммунизму при любой возможности." Лорд Николас Бетэлл рассказывает о том, как познакомил Владимира Буковского и Маргарет Тэтчер.
"Буковский был таким гигантом, что даже в самой толще тюремного мрака встречал темноту светом. Такой силы был его огонь, что долго находиться рядом и оставаться прежним не было возможным". Алиса Ордабай о Владимире Буковском.
Pankin.jpg
"С окрашенным миролюбием скепсисом он подержал в руках и полистал паспорт, который я ему протянул после обмена обычными для первых минут знакомства фразами". Борис Панкин, посол России в Великобритании, вспоминает о Буковском.
krasnov.jpg
 "В 1967 году следователь, закончив дело о демонстрации, главным инициатором которой был Владимир, сказал: 'Если бы я мог выбирать сына, я выбрал бы Буковского' ". Анатолий Краснов-Левитин о Владимире Буковском.
WP.jpg
"Длинная тень пытки". Статья Владимира Буковского в газете Washington Post о тюрьме Гуантанамо Бэй и причинах, по которым ни одна страна не должна изобретать способы легализировать пытки.
"Звон множился в гранях росы, тонул в тумане и вызывал умиление в сердцах православных". Рассказ Владимира Буковского, опубликованный 1967 году в журнале "Грани".
delaunay.jpg
"А тебя потопят в анекдотах,
Как свое гражданство в фарисействе."
Вадим Делоне Владимиру Буковскому.
darknessatnoon.jfif
"Чем труднее достичь цели, тем больше жертв нужно принести, и тем ужаснее средства, которые становятся оправданными". Предисловие Владимира Буковского к книге Артура Кёстлера "Слепящая тьма".
havel7.jpg
Альберт Жоли -- бизнесмен, общественный деятель, друг Джорджа Оруэлла и соратник Владимира Буковского по организации Resistance International -- вспоминает о Буковском в своей книге "A Clutch of Reds and Diamonds".
"Героическая речь Буковского в защиту свободы, произнесенная во время суда, и пять лет его мучений в отвратительной психиатрической тюрьме, будут помниться еще долго после того, как сгинут мучители, которым он бросил вызов." В. Набоков.
valladares.jpg
"До тех пор, пока существует символ, народ не побеждён. Пуля в спину -- не решение, потому что символы бессмертны". Владимир Буковский об Армандо Вальядаресе.
bujak.jpg
"В Вас я нашёл человека, который является и русским, и, одновременно, европейцем". Збигнев Буяк в переписке с Владимиром Буковским. 
kaminskaya.jpg
"Героизм становится естественной, единственно возможной для человека формой его поведения. Это дано немногим. Владимиру это было дано". Адвокат Дина Каминская о Владимире Буковском.
Vladimir Bukovsky heads a discussion at the American Enterprise Institute
troikasamokish.jpg
America's
Crack-Up. A US foreign policy essay by Vladimir Bukovsky
Kontinent[6913].jpg
Vladimir Bukovsky on censorship in his letter to Radio Liberty
darknessatnoon.jfif
Vladimir Bukovsky's foreword to Arthur Koestler's Darkness at Noon

РЕЧЬ ПРОКУРОРА А. БОБРУШКО

 

Закончилось судебное разбирательство по делу подсудимого Буковского Владимира Константинови­ча, 1942 г. рождения, русского. Деяния подсудимого Буковского обвинение классифицирует как преступ­ление, ответственность за которое предусмотрена ст. 70 ч. 1 УК РСФСР. Но, прежде всего, я позволю себе охарактеризовать ту обстановку, которая сложилась на мировой арене в настоящее время, когда проис­ходит этот судебный процесс.

 

Бурный рост материальных и духовных сил Со­ветского Союза и других социалистических стран, успехи мирового коммунистического движения при­вели к небывалому распространению на нашей пла­нете великих идей коммунизма. Нет силы, которая могла бы сдержать их революционизирующее вли­яние на судьбы человечества.

 

Ход мирового революционного процесса вызывает глубокую тревогу империалистической реакции, и она использует все средства борьбы против сил со­циального и национального освобождения, против мира социализма. Созидательный труд советских людей, трудящихся братских социалистических стран служит вдохновляющим примером для наро­дов всех континентов. Буржуазная пропаганда ве­дет ожесточенную борьбу против идей социализма, стремясь прежде всего опорочить советский строй, оклеветать исторические достижения нашего на­рода. Одна кампания клеветы сменяет другую, одни критики и «оракулы» сменяют других, но неизмен­ной остается сущность антикоммунизма как глав­ного направления политики и идеологии империали­стической реакции. Сейчас налицо очередной тур нагнетания антисоветизма.

 

При этом господа империалисты и их прислуж­ники не гнушаются никакими приемами — от из­ мышлений об «агрессивности коммунизма» и «совет­ской военной угрозе», сочинения небылиц об «от­сутствии свободы», о «преследованиях евреев» в Со­ветском Союзе и тому подобного вздора до самых наглых и циничных подрывных действий, в клубке которых смешались агенты империалистических разведок, маститые профессора дезинформации и продажные писаки из буржуазной прессы.

 

Но как бы ни усредствовали господа антисоветчи­ки, достижение цели, которую они преследуют, — подорвать веру народов в идеи социализма и ком­мунизма, — им не под силу, она неосуществима. И отнюдь не случайно в самом стане реакции все чаще раздаются голоса, признающие провалы антикомму­нистической пропаганды. Американский еженедель­ник «Тайм» цедит сквозь зубы: «Марксизм — это треть человечества... Притягательность марксист­ скоговидения мира будет сохраняться до тех пор, пока современное буржуазное общество не найдет более эффективные, чем до сих пор, средства объ­яснить массам свою сущность и свое направление».

 

В поисках этих «более эффективных средств» сов­ременный империализм использует колоссальный пропагандистский аппарат, на содержание которого не жалеет никаких расходов. Печать, радио, теле­ видение, так называемые «исследовательские инсти­туты», пропагандистские ведомства и специальные службы денно и нощно распространяют яд антиком­мунизма, антисоветизма на всех меридианах, пы­таясь отравить умы людей.

 

В последнее время наблюдается активизация дез­информационной, клеветнической деятельности за­падных центров идеологической диверсии, перед которыми поставлена задача всячески компромети­ровать советскую действительность, извращать внешнюю и внутреннюю политику СССР, клеветать на советский народ и КПСС. Даже обозреватель га­зеты «Нью-Йорк таймс» Солсбери, которого трудно заподозрить в симпатиях к СССР, касаясь опубли­кованных в последнее время в американской прессе «уток» о советской действительности, фактически признает, что эти дезинформационные материалы состряпаны в одном из западных центров антисовет­ских фальшивок.

 

Клевеща на мир социализма, империалистическая пропаганда в то же время изо всех сил старается прикрыть эксплуататорскую, антинародную сущ­ность буржуазного строя. Идеологи империализма сознают, что на фоне достижений мирового револю­ционного процесса, неоспоримых успехов стран со­ циалистического содружества рушится размалеван­ный «образ свободного мира», катится под гору пре­стиж капиталистических держав.

 

Чем могут прикрыть апологеты империализма этот линчеванный, расстрелянный «образ свободного ми­ра»? Не имея за душой никаких положительных идеалов, никаких конструктивных программ, они — подобно тому, как утопающий хватается за соломин­ку, — цепляются за отравленное оружие антиком­мунизма. Активизация антикоммунистической, и в первую очередь антисоветской, пропаганды явно нацелена на то, чтобы помрачить и отуманить соз­нание встревоженной общественности стран Запада, попытаться оттолкнуть ее от притягательных идей прогресса и свободы, заставить смириться со свин­цовыми мерзостями империализма.

 

Таковы цели наших идейных врагов. Каковы же их средства?

 

Целые группы псевдоученых «советологов» сочи­няют «труды», начиненные «схемами» и «моделями» изничтожения социализма. В подмогу им мобилизо­вана пропагандистская челядь империализма. В тес­ном сотрудничестве с разведками она упорно ищет в нашей стране пищу для клеветы на социалистичес­кий строй. Задача неблагодарная и явно непосиль­ная. Империализму, всем его проискам противостоит монолитный советский народ, гордый своими завое­ваниями, своим единством и уверенностью в торже­ство высоких идеалов, которые он отстаивает. Вра­гам советского народа остается одно: рыться в от­ бросах, искать добычу среди разложившихся оди­ночек, готовых продать все и вся за чужестранную чечевичную похлебку.

 

Один из боссов американской пропаганды, предсе­датель «комитета политической информации» гене­рал Джексон, как-то с циничной откровенностью поведал, к каким «источникам» прибегают антиком­мунисты: «В идеологической борьбе с коммунизмом нам нужна не правда, а подрывные действия: в та­кой войне потребуются все головорезы и гангстеры, которых мы можем заполучить тем или иным спо­собом». Как видно, дела у противников коммунизма оказались в столь плачевном состоянии, что им для выискивания антисоветчины приходится прибегать к услугам преступных элементов, разного рода от­ щепенцев, тунеядцев, проходимцев и жуликов, и да­же лиц, представляющих интерес только для пси­хиатра.

 

За неимением подходящего «материала» запад­ная пропаганда долго мусолила имена Тарсиса и ему подобных, выдавая их бездарную антисоветскую пачкотню за «шедевры русской литературы». Не по­ лучив признания на родине, эти злопыхатели с готовностью переправляли свою клевету на советский народ в капиталистические страны, где ее и печа­тали.

Английская реакционная пресса пыталась создать «сенсацию» вокруг появления в Лондоне графомана Тарсиса, человека душевнобольного. «Советологи» горячо рекомендовали его английской публике, как «преследуемого советского писателя». Очень скоро сенсация заглохла, так как после двух бредовых выступлений Тарсиса по телевидению и в печати его покровители со смущением признали, что перед ни­ми не писатель, а кандидат в психиатрическую боль­ницу. Англичане немедленно, без шума переправили его в Соединенные Штаты...

 

От профессиональных антикоммунистов их хозяе­ва требуют непрерывно поступающего сырья для изготовления дезинформации. И вот уже не первый год читателям ряда западных газет и журналов пы­таются внушить, будто «в научных и литературных кругах» Москвы существуют некие «бунтующие интеллектуалы», которые к тому же выступают как «достоверные источники», систематически информи­рующие некоторых зарубежных корреспондентов о советской действительности. Корреспонденции из Москвы, регулярно публикуемые в газетах, подоб­ных «Вашингтон пост», часто сопровождаются ссыл­ками на эти «источники». Неискушенному читателю невдомек, что под личиной «ученых и литераторов, не согласных с системой», скрываются продажные недоросли.

 

Взять, к примеру, некоего А. Амальрика, ко­торого «Вашингтон пост» величает «историком» и автором «захватывающих, блестящих» творений. На деле же он причастен не столько к истории, сколько к скандальным уголовным историям. В 1961 г. он был отчислен из Московского университета за про­гулы и неуспеваемость. На этом «ученая карьера» Амальрика окончилась: ни учиться, ни работать он не хотел. Начав с распродажи папиной библиотеки, он вскоре стал законченным тунеядцем. Ему приш­лось познакомиться с органами советского правосу­дия и совершить, по его словам, «недобровольное путешествие». Вернувшись в Москву, Амальрик pешил начать зарабатывать на жизнь... в корреспон­дентских пунктах некоторых западных изданий. Чуть ли не каждый день Амальрик обивал пороги иностранных корпунктов, подсовывая их хозяевам грязные слухи и сплетни; из них потом лепились <достоверные корреспонденции».

 

Отщепенцев, клянчащих виски и сигареты в обмен на грязные выдумки, — жалкая горстка. Это вы­ нуждены признавать сами их благодетели. Так, кор­респондент агентства АП Холгер Дженсен отмечает: таких — «крошечное меньшинство». Бывший кор­респондент «Нью-Йорк Таймс» в Москве Генри Камм признает, что каждому из отщепенцев противостоят сотни тысяч преданных советских патриотов. И тем не менее изо дня в день тысячеустая империалисти­ческая пропаганда держит в фокусе зрения не боль­шую и удивительную жизнь великого народа, а ничтожную горстку продажных шкур. Что ж, в этом есть своя логика. Склонность к фабрикации фаль­шивок и подделок, пристрастие к отбросам общества давно уже стали второй натурой воинствующих ан­тикоммунистов.

 

Терпя фиаско с подобного рода проходимцами и шизофрениками, глашатаи антикоммунизма решили прибегнуть к провокации масштабом покрупней и поднять шумиху вокруг имени А. Солженицы­на, с его молчаливого согласия. Пасквили А. Солженицына на советский народ, очерняющие подвиги и достижения нашей родины, достоинство советских людей, оказались подходящим материалом для раз­дуваемой на Западе очередной антисоветской кам­пании.

 

Духовный внутренний эмигрант, чуждый и враж­дебный всей жизни советского народа, Солженицын был возведен империалистической пропагандой в сан «великого» русского писателя, а недавно он награжден Нобелевской премией. Нобелевский коми­тет пошел на поводу у антисоциалистических спе­кулянтов, которые подняли Солженицына не за «талант», а только за то, что он чернил советскую действительность.

 

Фальшивки, подзаборные инсинуации одиночек-отщепенцев — таково пропагандистское оружие, ко­торое используют наши идеологические противники.

 

Сегодня перед судом предстал еще один клеветник и ярый антисоветчик — Буковский. Западные пок­ровители пытаются представить Буковского в каче­стве авторитета по советской жизни. Но в реальной жизни этот нагловатый молодой человек авторитет­, но знает только подворотни домов, где живут запад­ные корреспонденты в Москве. Недоучка, исключен­ный из университета за неуспеваемость, он числился работающим, но работа у него одна — слоняться по квартирам иностранных корреспондентов, торговать антисоветским вздором в обмен на дешевые пода­рочки.

 

Стремясь выслужиться перед своими западными покровителями, Буковский изобретает клеветничес­кую версию о том, что у нас в Советском Союзе представителей интеллигенции за их «демократиче­ ские» взгляды без всякого суда направляют в пси­хиатрические больницы, где к ним применяются бесчеловечные меры воздействия. С целью распро­странения этих антисоветских измышлений Буков­ский дает, как он сам признался суду, интервью руководителю московского бюро телевизионной ком­пании Си-Би-Эс Вильяму Коулу, который в настоящее время выдворен из пределов нашей страны за деятельность, несовместимую со званием журнали­ста, а также корреспонденту АП Холгеру Дженсену.

 

Далее, как и предполагалось заранее, клевету подхватили зарубежные газеты антисоветского тол­ка, такие как «Вашингтон пост», «Дейли ньюс» и др., а также славящиеся своим оголтелым антиком­мунизмом радиостанции «Свобода», «Би-Би-Си», «Голос Америки». Суд обозрел находящиеся в деле комментарии к выступлениям Буковского, содержа­щимся в этих газетах и радиопередачах этих радио­ станций. О ком же в действительности идет речь в этих интервью и комментариях к ним? Речь идет о лицах, совершивших общественно опасные деяния в состоянии невменяемости или заболевших в период следствия или суда душевной болезнью, лишающей их возможности отдавать себе отчет в своих дейст­виях. В соответствии с существующими законами такие лица на основании заключения компетентной судебно-психиатрической экспертизы и по опреде­лению суда подлежат направлению на лечение в психиатрическую больницу общего или специально­го типа.

 

Недоучка, абсолютно несведущий в медицине, Бу­ковский даже не замечает, в какое нелепое положе­ние себя ставит, ведь он берется поучать и опровер­гать медиков-специалистов, представителей совет­ской психиатрической школы, завоевавшей уваже­ние и признание во всем мире. Известный советский ученый, директор Института психиатрии АМН СССР,

академик А. В. Снежневский в беседе с корреспон­ дентом «Известий» К. Брянцевым сказал: «Совет­скую психиатрию всегда отличали высокий гума­низм, стремление помочь больному не чувствовать себя вне общества. Поэтому абсурдные сообщения о том, что в СССР помещают здоровых людей в пси­хиатрические больницы — это дикий вымысел, ко­торый не может не вызвать чувства глубокого не­годования».

 

В ходе судебного разбирательства со всею возмож­ной тщательностью были изучены все эпизоды об­ винительного заключения предварительного следст­вия. Суду были представлены неопровержимые доказательства виновности подсудимого Буковского по всем пунктам обвинения.

 

Прошу суд обратить внимание на личность подсу­димого. Буковский ранее судим по ст. 1903 УК РСФСР (Организация или активное участие в групповых действиях, нарушающих общественный порядок). После отбывания наказания (трех лет) он продолжал свою антисоветскую деятельность, систе­матически распространял клеветнические материа­лы, порочащие советский государственный и обще­ственный строй, несмотря на неоднократные преду­преждения со стороны органов прокуратуры.

 

Прошу суд также обратить внимание на то, кто способствовал совершению преступления. Это мать подсудимого, Буковская Нина Ивановна. Это она создала у себя в доме обстановку, благоприятную для приема иностранных корреспондентов, поощряя преступную деятельность сына. За это Буковская получила от западных хозяев своего сына 100 руб. в сертификатных рублях. 100 рублей — вот в какую сумму оценили западные антисоветчики своего ре­тивого помощника.

 

На следствии Буковский вел себя вызывающе, отказывался сотрудничать со следствием. Учитывая все вышесказанное, я прошу суд определить Буков­скому меру наказания, предусмотренного ст. 70 ч. 1 УК РСФСР — лишение свободы сроком на 7 лет с отбыванием в исправительно-трудовом лагере стро­гого режима, с отбыванием первых двух лет в тюрь­ме, с последующей ссылкой сроком на 5 лет.

 

 

РЕЧЬ АДВОКАТА В. Я. ШВЕЙСКОГО

 

В начале своей речи адвокат В. Я. Швейский об­ ратил внимание на ст. 2 УПК РСФСР, которая, в частности, гласит, что ни один невиновный не может быть осужден и подвергнут наказанию. Адвокат от­метил, что ст. 70 УК РСФСР, по которой судят Бу­ковского, может быть применена только при усло­вии, если он ставил своей целью подрыв или ослаб­ление советской власти.

 

— Я оспариваю, — заявил адвокат Швейский, — что Владимир Буковский преследовал именно эту цель. Но, прежде чем изложить свои доводы, я считаю нужным обратить внимание суда на одно очень важное противоречие в самих обвинительных материалах. Как видно из материалов дела, Буков­ский еще в 1963 г. был помещен в Ленинградскую специальную психиатрическую больницу. Ему был поставлен диагноз «психопатия паранойяльного ти­па». Правда, никакого лечения психотропными сред­ствами, как видно из заключения экспертов, Буков­скому не проводилось. Но если исходить из того, что в этот период он был действительно психически болен, то ведь все, что он теперь рассказывает о своих впечатлениях за время нахождения в спецпсихобольнице, — это впечатления, полученные им во вре­мя болезненного состояния и сохранившиеся с тех пор в его сознании. Поэтому, если обвинение считает, что Буковский во время нахождения в больнице был психически больным человеком, то все, что он рас­сказывает о положении в психиатрических больни­цах, следует объяснить не его стремлением подорвать или ослабить советскую власть, а как последствия неправильного восприятия им фактов, которые он наблюдал в то время. Поэтому позиция обвинения в этом вопросе является явно непоследовательной. Я говорю об этом лишь для того, — пояснил Швейский, — чтобы показать противоречивость позиции самого обвинения. По мнению же защиты, обвинение не привело убедительных доказательств, подтверж­дающих, что Буковский стремился подорвать или ослабить советскую власть. В телеинтервью, которое Буковский дал Коулу, и в беседе с американским корреспондентом Дженсеном Буковский рассказал о фактах, которые он, по его утверждению, наблюдал за время нахождения в Ленинградской спецпсихбольнице. С целью проверки этих фактов Буковский ходатайствовал о вызове ряда свидетелей, но ему в этом вами было отказано. Никаких же высказыва­ний о советском строе, о политических и экономиче­ских основах советской власти, которые можно бы­ло бы рассматривать как стремление подорвать или ослабить советскую власть, — в этих интервью и беседе не содержится.

 

Не было таких высказываний со стороны Буков­ского и в беседах с Никитинским и Шушпановым. Так, свидетель Шушпанов не подтвердил, что Бу­ковский проводил с ним антисоветскую агитацию и пропаганду и обещал ему помочь в переправке за границу его антисоветского романа. Он показал также, что инкриминируемый Буковскому разговор о множительном аппарате возник по его, Шушпанова, инициативе и так и остался только одним разго­вором.

 

Обвинение в намерении организовать подпольную типографию нельзя считать доказанным, т. к. нет никаких доказательств того, что Буковский соби­рался распространять материалы антисоветского клеветнического содержания.

 

Показания же Бычкова и Тарасова, в частности, инкриминируемая Буковскому фраза «В СССР су­ществует не тот строй, который нужен советскому народу», — я полагаю, надо отнести к области лич­ных обобщений собеседников Буковского, не выте­кающих из заявления самого Буковского этим сви­детелям.

 

Подтверждением того, что на их показаниях ска­зались особенности их индивидуального восприятия, служит то разноречие в их показаниях, на которое, конечно, суд обратил внимание.

Адвокат заявил далее, что считает недоказанным и обвинение Буковского в передаче им материалов Себрехтсу. Сам Буковский это категорически отри­цает. В. Чалидзе и А. Вольпин, в присутствии кото­рых якобы происходила передача этих материалов, — следствием не допрошены, — сказал Швейский. В ходатайстве Буковского об их вызове в суд вами также отказано. Поэтому данный эпизод по существу не проверен.

 

Все это приводит меня к убеждению, — заявил в заключение адвокат Швейский, — что судом не установлены доказательства, которые говорят о том, что Буковский действительно хотел подорвать или ослабить советский строй. При таком условии Бу­ковский не может нести уголовную ответственность по ст. 70 УК РСФСР. Поэтому я прошу вынести ему оправдательный приговор.

 

 

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ВЛАДИМИРА БУКОВСКОГО НА СУДЕ 5 ЯНВАРЯ 1972 г.

 

Граждане судьи!

 

Я не буду касаться юридической стороны обвине­ния, потому что я в зале суда уже доказал полно­стью его несостоятельность. Адвокат в своей речи тоже доказал полную несостоятельность обвинения, и я согласен с ним по всем пунктам защиты.

 

Скажу другое: расправа надо мной готовилась уже давно, и я об этом знал. 9 июня меня вызвал про­курор Ванькович и угрожал расправой. Потом поя­вилась статья в газете «Правда» под заголовком «Нищета антикоммунизма», которую почти целиком процитировала в своей речи прокурор. Статья содер­жала в себе обвинение, что будто бы я, за мелкие подачки, продаю в подворотнях иностранным кор­респондентам клеветническую информацию.

 

И, наконец, в журнале «Политическое самообразо­вание», в No 2 за 1971 год, была помещена статья заместителя председателя КГБ С. Цвигуна, в кото­рой также говорилось, что я занимаюсь антисовет­ской деятельностью. И совершенно понятно, что ма­ленький следователь, проводя следствие по моему делу, не мог пойти против своего начальника и вы­ нужден был во что бы то ни стало попытаться дока­зать мою вину.

 

Перед арестом за мной была установлена постоян­ная слежка. Меня преследовали, мне грозили убий­ством, а один из тех, кто за мной следил, распоясал­ся настолько, что угрожал мне своим служебным оружием. Уже будучи под следствием, я заявил хо­датайство о том, чтобы против этих лиц было воз­буждено уголовное дело. Я даже указал номер слу­жебной машины, на которой эти люди следили за мной, и привел другие факты, которые давали пол­ную возможность для их розыска. Однако на это ходатайство я не получил ответа от тех инстанций, куда его направлял. Зато от следователя был полу­чен ответ весьма красноречивый: «Поведение Буков­ского на следствии дает основание для обследования его психического состояния».

 

Следствие велось с бесчисленными процессуаль­ными нарушениями. Можно сказать, что не осталось ни одной статьи в УПК, которая не была бы нару­шена. Следствие пошло даже на такую позорную меру, как помещение со мной в тюрьме камерного агента — некоего Трофимова, который сам признал­ся мне, что ему было поручено вести со мной прово­кационные антисоветские разговоры с целью спро­воцировать меня на аналогичные высказывания, за что ему было обещано досрочное освобождение. Как видите, то, что мне инкриминируется как преступ­ление, некоторым людям разрешается, если этого требуют «интересы дела».

 

Я посылал об этом жалобы в различные инстан­ции и требовал сейчас, на суде, приобщить их к де­лу, но суд «постеснялся» это сделать.

 

Что касается следователя, то он, вместо того что­бы рассмотреть эту жалобу и дать мне ответ, напра­вил меня на стационарное медицинское обследование в Институт судебной психиатрии им. Сербского.

 

Следственному отделу УКГБ очень хотелось, что­ бы я был признан невменяемым. Как удобно! Ведь дела за мной нет, обвинение строить не на чем, а тут не надо доказывать факта совершения преступ­ления, просто человек больной, сумасшедший...

 

И так бы оно все и произошло. И не было бы сей­час этого судебного разбирательства, и не было бы моего последнего слова: меня осудили бы заочно, в мое отсутствие... Если бы не оказало влияние ин­тенсивное вмешательство общественности. Ведь после первого срока экспертизы — в середине сентяб­ря — врачебная комиссия обнаружила у меня зло­вещую неясность клинической картины, и по вопро­сам врачей, обращавшихся ко мне после этого, я понял, что меня собираются признать невменяемым. И только 5 ноября, после давления, оказанного об­щественностью, новая медицинская комиссия при­знала меня здоровым. Вот вам достоверное доказа­тельство моих утверждений (которые здесь, в суде, называют клеветническими), как по указанию КГБ чинятся психиатрические расправы над инакомыс­лящими.

 

У меня есть и другое доказательство этого. В 1966 году меня восемь месяцев без суда и следствия и вопреки медицинским показаниям о моем психиче­ском здоровье, держали в психиатрических больни­цах, переводя, по мере выписки врачами, из одной больницы в другую.

 

Итак, 5 ноября я был признан вменяемым, и меня вновь водворили в тюрьму, и процессуальные нару­шения продолжались. Грубо было нарушено при окончании следствия выполнение 201 статьи УПК РСФСР. Я требовал, чтобы мне был предоставлен избранный мною адвокат. Но следователь мне в этом отказал и подписал 201 статью один, да еще написал при этом, что я отказался ознакомиться с делом.

 

В соответствии со своим правом на защиту, преду­смотренным ст. 48 УПК РСФСР, я потребовал приг­ласить для своей защиты в суде адвоката Каминскую Дину Исааковну.

 

С этой просьбой я обратился к председателю Пре­зидиума Московской коллегии адвокатов и получил его отказ с резолюцией: «Адвокат Каминская не мо­жет быть выделена для защиты, так как она не имеет допуска к секретному делопроизводству». Спрашивается, о каком «секретном делопроизводст­ве» может идти речь, когда меня судят за антисо­ветскую агитацию и пропаганду. И, вообще, где, в каких советских законах упоминается об этом пре­ словутом «допуске»? Нигде.

 

Итак, адвокат мне предоставлен не был. Более того, вышеупомянутый ответ из коллегии адвокатов, с которым я был ознакомлен и на котором имеется моя подпись, был из дела изъят и возвращен в кол­легию адвокатов, о чем в деле имеется справка. Взамен его был вложен другой, вполне невинный ответ председателя коллегии, с которым я ознаком­лен не был. Как это можно расценивать? Только как служебный подлог.

 

Потребовалась моя 12-дневная голодовка, жалобы генеральному прокурору СССР, в Министерство юс­тиции СССР и в ЦК КПСС, а также новое активное вмешательство общественности, чтобы мое законное право на защиту было, наконец, осуществлено и мне был предоставлен приглашенный моей матерью ад­вокат Швейский.

 

Сегодняшнее судебное разбирательство велось также с многочисленными процессуальными нару­шениями. Обвинительное заключение, в котором 33 раза употребляется слово «клеветнический» и 18 — слово «антисоветский», не содержит в себе конкрет­ных указаний на то, какие же именно факты из сообщенных мною западным корреспондентам яв­ляются клеветническими и какие именно материалы из изъятых у меня при обыске и якобы распростра­нявшихся мною, являются антисоветскими.

 

Из девяти ходатайств, заявленных мною в начале судебного разбирательства и поддержанных моим адвокатом, восемь было отклонено. Никто из заяв­ленных мною свидетелей, которые могли опроверг­нуть различные пункты обвинения, судом вызван не был.

 

Мне инкриминирована, в частности, передача ан­тисоветских материалов приезжавшему в Москву фламандцу — Хуго Себрехтсу. Эти материалы яко­бы передавались ему мною в присутствии Вольпина и Чалидзе. Однако мое требование о вызове этих двух людей в качестве свидетелей не было удовлет­ворено. В суд не был вызван, далее, ни один человек из 8 названных мною, которые могли подтвердить истинность моих утверждений относительно фактов помещения и условий содержания людей в специ­ альных психиатрических больницах. Суд отклонил мое ходатайство о вызове этих свидетелей, мотиви­ровав тем, что они — душевнобольные и не могут давать показаний. Между там, среди этих людей есть двое — 3. М. Григоренко и А. А. Файнберг, ко­торые никогда не помещались в спецпсихобольницы, а бывали в этих больницах только в качестве род­ственников и могли бы подтвердить мои показания об условиях содержания в этих больницах.

 

В суд были приглашены только те свидетели, ко­торых представило обвинение. Но что же это были за свидетели? Так, ко мне подсылался перед моим арестом, по всей вероятности сотрудниками КГБ, военнослужащий войск госбезопасности, ныне рабо­тающий в отделе таможенного досмотра на Шере­метьевском аэродроме, мой бывший школьный това­рищ, некий Никитинский, которому было поручено спровоцировать меня на преступление — организа­цию вывоза из-за границы оборудования для под­польной типографии. Но незадачливому провокатору осуществить это не удалось. Тогда следствие, а за­ тем и суд, попытались сделать его свидетелем по этому пункту обвинения. Мы видели здесь, что Ни­китинский не справился и с этой задачей.

 

Для чего же потребовались все эти провокации и грубые процессуальные нарушения, этот поток кле­веты и ложных бездоказательных обвинений? Для чего понадобился этот суд? Только для того, чтобы наказать одного человека?

 

Нет, тут «принцип», своего рода «философия». За предъявленным обвинением стоит другое, непредъявленное. Осуждая меня, власти преследуют здесь одну цель — скрыть собственные преступления, психиатрические расправы над инакомыслящими.

 

Расправой надо мной они хотят запугать тех, кто пытается рассказать об их преступлениях всему миру. Не хотят «выносить сор из избы», чтобы выг­лядеть на мировой арене этакими безупречными за­ щитниками угнетенных!

 

Наше общество еще больно. Оно больно страхом, пришедшим к нам из времен сталинизма. Но процесс духовного прозрения общества уже начался, оста­новить его невозможно. Общество уже понимает, что преступник — не тот, кто «выносит сор из избы», а тот, кто в избе сорит. И сколько бы мне ни пришлось пробыть в заключении, я никогда не откажусь от своих убеждений и, пользуясь правом, предоставленным мне ст. 125 советской Конституции, буду высказывать их всем, кто захочет меня слушать. Буду бороться за законность и справедливость.

 

И сожалею я только о том, что за этот короткий срок — один год, два месяца и три дня, которые я пробыл на свободе, — я успел сделать для этого слишком мало.

 

 

ПРИГОВОР

 

Суд внимательно изучил материалы дела подсуди­мого Буковского Владимира Константиновича, 1942 года рождения, русского, проживающего: Москва, ул. Фурманова 3/5, кв. 59. В ходе судебного разбира­тельства суд допросил свидетелей и самого подсу­димого и установил, что Буковский В. К. виновен в следующем :

 

1. В течение 1970-71 гг. Буковский В. К. занимался систематическим распространением антисоветских материалов клеветнического содержания, пороча­щих советский государственный и общественный строй, передавал иностранным корреспондентам кле­ветническую информацию, утверждал, что в Совет­ском Союзе здоровых людей помещают в психиатри­ческие больницы тюремного типа, где к ним приме­няются различные пытки, а также хранил у себя на квартире различные антисоветские материалы кле­ветнического содержания.

 

Доказательствами этого служат:

 

А. Вырезки из зарубежных газет «Вашингтон пост», «Сан-Франциско экзаминер» и «Дейли ньюс» со статьями клеветнического содержания, пороча­щими советский государственный и общественный строй и озаглавленными «Русский, который борется против строя», «Выступает советский инакомысля­ щий», «Русский раскольник рассказывает об ужасах сумасшедших домов-тюрем для инакомыслящих».

 

Б. Кинопленка, которая демонстрировалась в те­лепередаче американской телекомпанией Си-Би-Эс 28.7.1970 г., озаглавленная «Голоса русского под­полья», и комментарии к этому фильму, помещенные в различных зарубежных газетах, а также содер­жащиеся в радиопередачах радиостанций «Свобода», «Голос Америки» и «Би-Би-Си».

 

В. Антисоветские материалы клеветнического со­ держания, изъятые при обыске на квартире Буков­ского: «Хроника текущих событий» No 17; «Открытое письмо XXIV съезду» П. Якира; «Обращение полит­ заключенных, признанных невменяемыми» Файнберга и Борисова; рукописный черновик, озаглав­ленный «Открытое письмо XXIV съезду» неизвест­ного автора.

 

Г. Записная книжка Буковского В. К., изъятая у него при обыске на квартире, в которой записаны телефоны иностранных корреспондентов.

 

2. Буковский В. К. виновен в том, что при неодно­кратных встречах с гр. Шушпановым В. А., бывшим сотрудником отдела внешних сношений Московской патриархии, проводил с ним антисоветскую агита­цию и пропаганду, утверждая, что в СССР здоровых людей помещают в психиатрические больницы, где к ним применяют бесчеловечные меры воздействия, утверждал, что в Советском Союзе отсутствуют сво­бода личности, свобода слова, печати, собраний, а также вел с ним беседы с целью склонить Шушпанова использовать служебную командировку за границу для незаконного провоза из-за границы множительного аппарата для организации подполь­ной типографии и размножения антисоветских ма­ териалов Самиздата. Доказательством этого служат показания Шушпанова В. А., данные на предвари­ тельном следствии и суде.

 

3. Буковский В. К. виновен в том, что встречаясь с Никитинским Арнольдом Иосифовичем, работни­ком ОКПП Шереметьевского аэродрома, проводил с ним антисоветскую агитацию и пропаганду, заявляя, что в СССР нет свободы личности, что у нас здоро­вых людей помещают в психиатрические больницы за их инакомыслие, а также склонял Никитинского использовать служебное положение последнего и помочь ему осуществить нелегальный ввоз в СССР портативной типографии, минуя таможенный дос­мотр на Шереметьевском аэродроме. При этом Буковский В. К. имел цель организовать подпольную типографию для распространения антисоветских ма­териалов клеветнического содержания.

 

Буковский В. К. виновен также в том, что неза­конно хранил у себя на квартире 2 номера антисо­ветского журнала «Посев», с которым ознакомил Никитинского.

 

Доказательством этого служат собственноручные показания Никитинского на предварительном след­ствии, магнитофонная запись очной ставки с Буков­ским и показания Никитинского, данные им в суде.

 

4. Буковский В. К. виновен в том, что при встрече с военнослужащими Бычковым и Тарасовым, ранее ему незнакомыми, в кафе на Курском вокзале, про­водил с ними антисоветскую агитацию и пропаган­ду, заявляя, что в СССР существует не тот строй, который нужен советскому народу, а также дал им свой телефон и адрес и телефон корреспондента АП Астрахана, предлагая Бычкову и Тарасову сооб­щать по этим телефонам клеветническую информа­цию.

 

Доказательством этого служат телефоны Буков­ского В. К. и Астрахана, обнаруженные в записной книжке Бычкова, показания Бычкова и Тарасова, данные ими на предварительном следствии и в суде.

 

5. Буковский В. К. виновен в том, что 28 марта 1971 г. на квартире Чалидзе В. Н. имел встречу с гр-ном Бельгии Себрехтсом Хуго, приехавшим в Со­ветский Союз в качестве туриста по заданию анти­советского Фламандского комитета. Себрехтс Хуго имел задание встретиться с Буковским В. К., для чего ему Фламандским комитетом был дан телефон Буковского, который он записал у себя в блокноте с применением условностей. На встрече в квартире Чалидзе В. Н. Буковский передал Себрехтсу два ан­тисоветских документа клеветнического содержа­ния: «Хроника текущих событий» No 18 и «Откры­тое письмо XXIV съезду» П. Якира, которые были затем изъяты у Себрехтся при обыске.

 

Доказательством этого служат: заключение кри­миналистической экспертизы, установившей, что до­кументы, изъятые у Себрехтса, и документы анало­гичного содержания, изъятые на квартире Буков­ского при обыске, напечатаны на одной и той же машинке, показания Себрехтса, данные им на пред­варительном следствии. Суд считает доказанным, что Буковский преследовал цель подрыва и ослаб­ления советской власти. Буковский В. К. виновен в совершении преступлений по ст. 70 ч. 1 УК РСФСР.

 

Суд при вынесении приговора учитывал, что Бу­ковский В. К. ранее судим по ст. 1903 УК РСФСР, после отбывания наказания (3 года ИТЛ) продол­жал заниматься преступной деятельностью, несмо­тря на неоднократные предупреждения органов про­куратуры, а также принял во внимание, что на следствии Буковский В. К. вел себя вызывающе, отказывался сотрудничать со следствием и винов­ным себя ни на предварительном следствии, ни в суде не признал.

 

Именем Российской Советской Федеративной Со­циалистической Республики Буковский Владимир Константинович, 1942 г. рождения, ... приговарива­ется: к лишению свободы сроком на 7 лет исправи­тельно-трудовых лагерей с отбыванием первых 2-х лет в тюрьме, с последующей ссылкой сроком на 5 лет. Суд приговорил также взыскать с Буковского В. К. судебные издержки в сумме 100 рублей.

- 26 ноября 1971 г. Инициативная группа по за­ щите прав человека в СССР в письме, адресованном Пятому Международному конгрессу психиатров в Мехико, заявила о своем присоединении «к Обра­щению и предложениям Комитета прав человека, направленным на разработку мер, ограничивающих возможность произвола и злоупотреблений по отно­шению к лицам, признанным психически больными или подвергающимся психиатрической экспертизе».

 

«Разделяя тревогу по поводу несовершенства га­рантий прав этих лиц, — говорится в письме, — мы сочли необходимым попытаться привлечь особое внимание участников Конгресса к наиболее срочно­му и практически важному, по нашему мнению, во­ просу о психиатрических критериях невменяемости, употребляемых в судебно-медицинской экспертизе во время следствия и суда над людьми, которым предъявляются политические обвинения».

 

Перечисляя документы, использование которых, по их мнению, было бы полезно в данной связи (дневники П. Г. Григоренко, письмо В. Файнберга, книга Ж. и Р. Медведевых «Кто сумасшедший?»), авторы письма особо подчеркивают заслуги Влади­мира Буковского, благодаря инициативе кото­рого участникам Конгресса (и всему миру) стали до­ступны материалы, характеризующие противоправ­ную практику таких экспертиз в Советском Союзе.

 

- 28 ноября 1971 г. Инициативная группа обрати­лась к генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко (копия — Международной лиге прав человека) с протестом против очередных беззаконий, жертвой которых стал Буковский. Его желание восполь­зоваться услугами адвоката Д. И. Каминской, защищавшей его ранее, было отклонено следовате­лем на том основании, что Каминская не имеет «до­ пуска» к «секретным» делам. (Довод этот был пов­торен 24 ноября 1971 г. председателем президиума Московской коллегии адвокатов, К. Апраксиным.)

Отмечая незаконность практики подобного рода «допусков» и отсутствие в создавшейся ситуации ка­кой бы то ни было гарантии неприменения к Буков­скому незаконных методов воздействия со стороны следствия (мать Буковского за все время его ареста не имела с ним ни одного свидания, ни одного пись­ма, так что он был полностью лишен связи с внеш­ним миром), авторы письма пишут: «В виду отсутствия адвоката до сих пор неизвест­но, в чем конкретно обвиняется Буковский. Отсут­ствие адвоката может способствовать сгущению тай­ны вокруг самого суда, вплоть до того, что о его начале не будет заблаговременно известно. Мы тре­буем допустить к делу Буковского требуемого им адвоката — Каминскую Д. И., полной гласности предстоящего судебного процесса над Владимиром Буковским... Мы уверены в полной невиновности Владимира Буковского, но в настоящий момент воз­держиваемся от естественного требования его осво­бождения, так как убеждены, что гласности процес­са, при обеспечении прав на защиту, достаточно для доказательства его невиновности».

 

- 29 ноября 1971 г. члены Комитета прав челове­ка В. Н. Чалидзе, А. Д. Сахаров, А. Н. Твердохлебов и эксперт Комитета А. С. Вольпин направили генеральному прокурору СССР Руденко надзорную жалобу с ходатайством о пресечении на­ рушений со стороны следствия права на защиту Владимира Буковского. Заявление следователя, что «требования УПК РСФСР по статье 201 уже выполнены без участия адвоката», противоречит со­ ветскому угловно-процессуальному законодательст­ву, а вся практика «допусков» адвокатов к «секрет­ным» делам, сверх того, международному праву, Конституции СССР, положению об адвокатуре РСФСР и элементарной логике, не говоря уже о том, что «каков бы ни был орган, издавший акт, на котором основан отказ Апраксина по мотивам от­сутствия у Каминской «допуска» к секретному делопроизводству, ясно, что этот орган издал не только противоправный, но и неквалифицирован­ный акт в том смысле, что этот акт не защищает тайны секретного делопроизводства. Действительно, согласно УПК защитник, участвуя в деле, вправе знакомиться не с большим количеством документов, чем сам обвиняемый, а возможность привлечения человека в качестве обвиняемого не ставится ни за­конодателем, ни практикой в зависимость от нали­чия «допуска» к секретному делопроизводству. Та­кое заведомое недоверие к адвокату необоснованно и несомненно ущемляет профессиональное достоин­ство адвоката, тем более, что согласно положению об адвокатуре, статья 10, в члены коллегии адвока­тов не избираются лица, «не отвечающие» по своим моральным и деловым качествам званию советского адвоката».

 

- 7 декабря 1971 г. мать Владимира Буковского Нина Ивановна Буковская обратилась к пред­седателю Президиума Верховного совета СССР Н. В. Подгорному с просьбой дать указание о соблюдении установленного советским законом права на защиту (от адвоката, которого Н. И. Буковская смогла най­ти для своего сына, тот отказался, так как следова­тель не представил Буковскому этого адвоката лич­но, а рекомендовал заочно). Н. И. Буковская сооб­щает также о своих опасениях, что и ее могут не пустить в зал судебного заседания, объявив свидеделем по делу, и просит оградить ее от такого про­извола.

 

- 12 декабря 1971 г. члены Комитета прав чело­века А. Д. Сахаров, А. Н. Твердохлебов, В. Н. Чалидзе и И. Р. Шафаревич обрати­лись к председателю Московского городского суда с выражением своего желания присутствовать на судебном процессе над Буковским и «лично наблю­дать отправление правосудия в этом представляю­щем большой общественный интерес деле» и прось­бой сообщить им по телефону дату слушания дела.

 

- Академик А. Сахаров, академик М. Ле­онтович, член-корреспондент АН СССР И. Ша­фаревич и писатель А. Галич в письме гене­ральному прокурору СССР и министру юстиции СССР сообщают, что, ознакомившись с материала­ми, характеризующими деятельность Буковского, они считают, «что эти материалы не могут служить основанием для ареста и суда над Буковским. Они не содержат ни клеветнических измышлений, ни агитации и пропаганды в целях подрыва советского государственного и общественного строя. Его ин­тервью основано на виденном, слышанном и пере­житом им самим во время заключения в спецпсихбольнице и лагере. Что же касается медицинских документов, переданных Буковским западным пси­хиатрам, то они вообще не могут рассматриваться как клеветнические, поскольку являются копиями подлинных документов».

 

- 27 декабря 1971 г. член Союза писателей СССР В. Е. Максимов , секретарем которого Буковский был вплоть до ареста, обра­тился со следующим заявлением к генеральному прокурору СССР и председателю Верховного суда СССР: «Ознакомившись с документами, переданны­ми моим секретарем Владимиром Буковским на суд международной психиатрии, считаю долгом заявить следующее:

 

1. Насколько мне известно, выписки из истории болезни, медицинские заключения, акты врачебных экспертиз никогда не составляли и не составляют объекта государственной тайны. Тем более, если они квалифицированны и нелицеприятны.

 

2. Советские психиатры должны только привет­ствовать широкую гласность своих, я смею наде­яться, беспристрастных выводов, с тем, чтобы в са­мом истоке пресечь провокационные слухи и досу­жие вымыслы политических обывателей, которыми с большой выгодой для себя пользуется так назы­ ваемая буржуазная пропаганда.

 

На основании изложенного считаю возбуждение судебного дела по этим мотивам против Владимира Буковского несостоятельным. Разумеется, у следствия могут быть дополнитель­ные данные, о которых, до ознакомления с ними, мне трудно судить. В таком случае долг следствен­ных органов представить их нашей общественности».

 

- 29 декабря 1971 г. в открытом письме Инициа­тивной группы о В. Буковском говорится, что он «добыл, собрал судебно-психиатрические диагнозы, на основании которых подвергаются многолетнему изощренному мучительству люди, осмелившиеся у нас критиковать то, что по их мнению заслуживает критики. Буковский передал эти документы запад­ным психиатрам, чтобы они могли изучить пробле­му и поднять ее перед лицом мирового обществен­ ного мнения...

 

...Участь Буковского отныне и навсегда связана с важнейшей общественной проблемой: осуждение Буковского нужно тем, кто хочет скрыть существо­вание системы психиатрических расправ и продол­жать такие расправы». Письмо заканчивается при­зывом: «Свободу Владимиру Буковскому!».

 

 

СУД НАД НАДЕЖДОЙ ЕМЕЛЬКИНОЙ

 

25 ноября в Москве состоялся суд над Надеждой Павловной Емелькиной (об ее аресте сообщалось, "Хроника" No 20) по обвинению в изготовлении и распространении клеветнических сведений, пороча­щих советский государственный и общественный строй (ст. 1901УК РСФСР).

 

27 июня 1971 г. в 6 часов вечера Надежда Емель­кина вышла на Пушкинскую площадь с плакатом, требующим свободы политическим заключенным в СССР и свободу Владимиру Буковскому. Кроме того, она бросила в толпу пачку листовок со следую­щим текстом:

 

«За последние годы в СССР арестованы и осуждены сотни людей за отстаивание своих убеждений, за требование свободы слова, га­рантированной Конституцией СССР. Осужден­ные содержатся в Мордовских лагерях — п/я ЖХ-385, Мордовская ССР (ст. 70 УК РСФСР), в лагерях для уголовников (ст. 190 УК РСФСР); или к осужденным применяются нацистские методы — помещение здоровых людей в спе­циальные психиатрические тюрьмы на прину­дительное лечение на неопределенный срок. Граждане! Знайте, что в вашей стране по сей день продолжают арестовывать людей за убеждения, как в страшные сталинские времена. Надежда Емелькина, 25 лет, рабочая, Москва. 27 июня 1971 г.»

 

В этот вечер был праздник по случаю Дня моло­дежи и на площади было много народа. Через нес­колько минут Емелькина была схвачена работника­ми милиции и отвезена в отделение милиции, затем ее перевезли в Бутырскую тюрьму.

 

Процесс состоялся в нарсуде Бабушкинского райо­на г. Москвы. Председательствовал судья Богданов, обвинение поддерживал прокурор Бирюкова, за­щищал Емелькину адвокат Ария. Суд продолжался с 11 до 2 часов дня. Почти полтора часа ушло на составление приговора, так что все судебное разби­рательство заняло не более полутора часов. По делу было допрошено 7 свидетелей (в том числе 2 сотруд­ника милиции, задержавших Емелькину, которые подтвердили то, что произошло на Пушкинской пло­щади 27 июня. Все они опознали транспарант, который держала Емелькина и экземпляры листовки, которую она распространяла. Емелькина подтверди­ла факты, которые ей инкриминировались, но ви­новной себя не признала. Она сказала, что факты, изложенные в листовке, соответствуют действитель­ности и не являются клеветническими измышления­ ми. Она заявила, что право протестовать против нарушения законности является ее конституцион­ным правом. На вопрос прокурора, сожалеет ли она о случившемся, Емелькина ответила отрицательно.

 

Прокурор Бирюкова в обвинительной речи, в част­ности, заявила, что в Советском Союзе нет полит­заключенных и что этот термин вообще неприменим к советской действительности. Она сказала также, что в Советском Союзе никого не судят за убежде­ния. Утверждение Емелькиной, что в нашей стране за убеждения заключают в психиатрические тюрь­мы она назвала чудовищной клеветой. В заключение потребовала для Емелькиной в качестве наказания 5 лет ссылки.

 

Адвокат Ария в защитительной речи сказал, что 5 лет ссылки явились бы явным нарушением закона, так как ст. 1901УК РСФСР предусматривает в каче­стве максимального наказания лишение свободы на 3 года. Ссылка является более мягкой мерой, чем лишение свободы. Если применяется более мягкая мера, то юридически совершенно необоснованно то, что срок ссылки значительно превышает максималь­ный срок, предусмотренный основным наказанием.

 

Н. Емелькина сказала, что ее последним словом является текст листовки, которую она распростра­няла.

 

Суд приговорил Н. П. Емелькину к 5 годам ссылки.

 

В заявлении друзей Емелькиной, которое было распространено после суда, говорится: «Ратуя за сво­боду советских политзаключенных, она провела на Пушкинской площади 5 минут. За это она получила 5 лет».