top of page


The legendary poet of the GULAG remembered by Konstantin Kovalev 



Легендарный поэт ГУЛАГа  в воспоминаниях Константина Ковалёва 


by Konstantin Kovalev

Russian prisoner poet Valentin Petrovich Sokolov (1927-1982) and I shared living quarters in the same labor camp barrack from May 1963 to February 1965. We were friends and he was my instructor in the art of poetry. The camp was called "The Seven", i.e. labor camp no. 7 of Dubravlag in Mordovia. When I first came to this camp for political prisoners or, as we were called, "particularly dangerous offenders against the state," Valentin had already served a total of 14 years (first a nine-year term, then a five-year term). As for me, having served six months in prison, I had two more years left until my release. But Valentin would have to suffer another 16 years of prisons, camps and -- which is even worse -- psychiatric hospitals, right up to the hour of his death.


Like most of the prisoners who had the experience of Stalin's labor camps, Valentin Sokolov adhered strictly to unwritten rules and customs among prisoners. In the past, this kind of behavior was, among other things, a way to survive. For Valentin, however, it was primarily a way "to remain pure, strong, luminous, young, and not to fall face-down in the mud at the feet of the iron-faced idol." Therefore he had no liaisons with the camp authorities and no liaisons with inmates who violated the prisoners' code of honor. For his wish to remain pure and strong, the "iron-faced idol" of totalitarianism trampled on Valentine with its giant feet -- but the idol only managed to make the poet's outer appearance look rugged, make him look like an experienced camp inmate, like a roughneck worker. Therefore, when I first met Sokolov, looking at him for the first time, I not only failed to recognize his poetic personality, but did not even recognize an intellectual in him.


I remember how on the very first Sunday after my arrival in the camp I was sitting on an upper bunk looking around me with caution, despite the fact that no one was trying to threaten me. But I was simply being aware of the types of people around me. After all, only yesterday I had been a member of the Komsomol (The Young Communists League) and bore the title of a "highly productive contributor to communist labor." And now I was surrounded by people I knew about only from books and newspapers: Soviets who served as German police goons and who fought under German command during World War II, "Forest Brother" resistance fighters from the Baltic states, and simply people -- some of whom were the same age as me -- who for reasons unknown to me hated communism. Not every evil regime would have imprisoned such a devotee of its system as I have been. To do that it would also have to be a stupid regime, like ours. It punished me for the fact that in spite of all my ideological loyalty I also possessed humanity: I dared to protest against the shooting of a workers' demonstration in Novocherkassk in 1962. Or maybe the regime got it right in its own way. After all, it viewed kind-heartedness and independent thinking as the most serious of all crimes.


And so, sitting on my bunk, I suddenly heard a furious altercation by the entryway. From there, two prisoners entered the barrack, continuing to argue loudly. One of them, a puny young man wearing glasses, and whose political convictions, as I understood, could be described as "pink", that is, a social democrat, was telling his opponent that socialism could be good, "with a human face." His opponent, in a burnt quilted workman jacket, with a rough, weathered face and chipped, but strong teeth, defended capitalism, and not just any old type of capitalism, but American capitalism!


"Do you know what a worker needs?!" the prisoner was shouting hoarsely, almost crouching down, as if getting ready for a mighty jump. "He needs a refrigerator in his house, and meat  inside that refrigerator! And an American worker has all of that! That's why he works so well! Puts his back into it!”


The speaker, or rather, the screamer, even slightly choked on his saliva -- he had not tasted any meat for five years, as I later found out. And unable to argue further, he bent his elbow and depicted something indecent right under the nose of the man in spectacles. 


At this point I could not resist interfering and, addressing the "roughneck" with the word "comrade", tried, like a former University student should, tell him about the delights of Lenin's socialism... The convict, with his large head, like a lion, swung his body in my direction, as if wanting to tear into me, but seeing a naive newbie sitting in front of him, said nothing, and even cooled down somewhat.


A few days later I met a chap -- a camp intellectual, an aesthete, now a writer, whose name I do not give here because he had asked me not to. I began to recite my poetry to him, expecting praise. However, the aesthete said to me, "All this sounds like Isakovsky," adding that I did possess some degree of talent and would perhaps benefit from being introduced to the genius camp poet Valentin Sokolov, or Valek Sokolov, as he was known. And he immediately began to recite Valentin's poems to show me how masterful they were. At that time I had no idea that poetry -- besides rhyme and meter -- also could have consonances, and that sounds and feelings and different concepts could be colored in different colors, and that lines could be left hanging without rhymes, like unfinished chords. And -- most importantly -- that, as it turned out, to start out with an idea and then to proceed giving it a verbal shape was not the way to do it. One should start with form, with a sound, with each consonant and with each vowel, with a rhyme and with a consonance, and then proceed toward an idea and toward a certain feeling. This may sound absurd, and many would disagree with this way of doing things, but poetry did emerge that way, and astounding poetry at that! No wonder it is said, "In the beginning there was the Word." The Word, not an idea. Meanwhile, the aesthete recited:


Nights akin to black halls 

Put a spring in my step

And the night nestles tight

Silent pathways it swept.

The black flesh of the night

Snuggles up to each roof

The night must have grown tired

Sweetly sleeping, unmoved.


He drew my attention to the fact that Sokolov doesn't tell -- he shows, draws, like an illustrator or even like a draftsman, using words instead of brushes or pencils:


The drum beat throbs 

Along the tangent lines

   The night bedecks its screen

With exclamation signs.


   From head to toe in 

                question marks

     A man now runs along

An invitation in his hand

    To where he doesn't belong.


Or this:


Where the line proceeds straightforward

There is wind, and me, and wardens.

Where the line is running bent --

There is you in speckled dress.


According to my new acquaintance, color in Sokolov's poetry was not about assigning colors to different objects, but a designation of their essence. Symbolic, of course. So, blue stood for death, black stood for something secret and forbidden. Naturally, Sokolov was finding colors, sounds, and everything else rather unconsciously (which is characteristic of real artists) and wasn’t inventing anything as a result of a conscious mental effort. But the images and metaphors of Valentin Sokolov are phenomenally striking. The aesthete — in his camp quilted jacket — told me that Valentin was married to a woman ten years older than him, and this is how he wrote about her:


Next to these white hair strands

Next to flaxen hair

My quiet hour almost passed

Worldly joy without care


But something also from above

In the way you drove your 


Barely audible for both                  



Speech was quiet

And its message ran across the night

Any nudity

                      Took flight

On a very quiet note 

We commune with altitude 



"Imagine!" Exclaimed the aesthete and his glasses flashed. "He composed such prayerful hymn about a simple working woman of about forty! I saw her in the house for visits when my mother was visiting me. It so happened that Valek had a visit from his wife on the same date. Do you know what he means when he speaks of ‘White hair strands, flaxen hair’? She has white hair. He doesn't mean blond hair, he means white hair! She already has a lot of white hair. And he sees her the way Don Quixote saw Dulcinea!".


The aesthete drew my attention to the fact that Sokolov, as a modernist (he compared him to Lorca, emphasizing, however, that Valentin was not familiar with Lorca's poetry until 1963) barely uses punctuation marks, and that he positions his lines in zigzags, not in columns, putting one line more to the left, and the alternating line -- to the right, depending on its emotional bearing. Now I need to say this: of all the poems that I am citing here, only those are given the "zigzag" positioning which I have copied from notebooks where Sokolov wrote himself and which he gave to me. Other poems, which I have recorded under the dictation of various inmates, I had to write down in columns, because I did not know how the author himself meant for the lines to be positioned.


And when the aesthete began to recite excerpts from Sokolov's poem "Grotesques" to me, I was thunderstruck. Until then I believed that the age of great Russian poets remained in the past -- Pushkin, Lermontov, Yesenin... And that now, as they say, what we have are poets who at best can be described as "famous". And suddenly here -- in our camp -- such talent! I asked in which barrack this Sokolov person lived. It turned out that he lived in the same barrack as me. I began to mentally sift through the faces of the inhabitants of our barrack, but I could not stop at any one person: there was simply no such sublime poetic personality there! The aesthete refused to introduce me to Sokolov, saying that Sokolov was not too inclined to make new acquaintances, and therefore I should try to get to know him myself. But he promised to point out Valentin to me from afar, so that I would know whom I needed to speak to. And on that same day he pointed out Sokolov to me. At first I thought a joke was being played on me. When a large figure, slowly moving from the stinking dining room toward the barrack, approached, I was dumbfounded: it was that same rude prisoner with a burnt sleeve, who spoke in prison jargon and regularly drank chifir (exceptionally strong tea) in a rather dubious -- as it seemed to me at first -- company. Nevertheless, a couple of days later, I approached Valentin (or Valek, as everyone called him), and, timidly addressing him as "Valentin Petrovich,” said that I was an admirer of his talent and was asking him to give his opinion about my poetry. By the way, I got my prison term for writing poems...


Contrary to what the aesthete had said about Sokolov's reticence, he willingly agreed and went with me to the window. After listening to me reciting my poems, he stopped me and said that I read too well, and this made my poems seem better than they actually were.


He took my notebook from my hands and began to read. My poems were rather inept, since I did not know any real poetry of the twentieth century -- neither Tsvetaeva, nor Voloshin. I haven't even heard their names. I only heard about Pasternak, and I haven't read all of Yesenin’s works, so examples that I followed, indeed, were different kinds of "Issakovskys". But unlike most poets, Valentin Sokolov was not in the habit of "destroying" other people's poetry. He praised some of my poems, advised me to rewrite some others, and then gradually moved to expressing his views on poetry in general, and began to reveal the secrets of poetic mastery. I realized that he was not simply a natural talent, but also a person who deeply understood what he was doing. Valentin was saying that imagery should not "come from the head,” and that he, for example, attunes himself to a "stream of consciousness" and, as it were, catches sounds, rhymes and images from this stream, without straining himself with constant analysis, such as: "Is it appropriate to say this? Doesn't this contradict generally accepted notions?".


But the main thing that Valentin drew my attention to was the utmost brevity, vividness and depth of poetic information: one should not tell, but show, or even more correctly, depict, and depict not as a leisurely painter, but as a graphic artist who omits everything inessential, leaving white unpainted areas on paper, using sharp expressive strokes, applying contrasting colors from a limited palette: black, red, blue, lilac, green, gray. But gray is to be used most often, the way a graphic artist would use a simple lead pencil. Each color is a designation of the essence of an object or a phenomenon. Valentin said that in the twentieth century, information hits a person like a hammer across the head, and that people have no time to delve into lengths and details. Therefore, a person can only be affected by lines which are fast and bright, like a flash of lightning. Wanting to illustrate this point, Valentin, to my delight, began to recite his own poems. He recited them not in his usual broken, hoarse voice, but softly, with the sound coming from his chest, like a secret sigh of a hunted soul:


I am carved 

Into something rough

                Me and iron

                   Iron and lips

                      I steer 

Along some kind of black frontier

                      Into a tear

  Moved by some kind of back voice that I




He was reciting poem after poem, and I noticed that his earlier works, for all their imagery, had more specificity, depicting what one can see with one's eyes. And his later poems might seem incomprehensible at a first reading, since they do not depict a specific reality, but rather the inner world of the poet who was passing through the circles of hell, the kind of hell which is fenced off with barbed wire:


The only reality

Is the one which remains unknown…


Indeed, he does not waste time writing hundreds of ponderous lines (like in prose) about who he is, how old he is, why he became imprisoned, what he looks like, etcetera. He only conveys his feeling of unfreedom, the degree of which he describes as closely as possible to the feeling of death. With his lips, and not only with his lips, but also with his very soul, the poet is  plunged into the iron of the regime: into the handcuffs, into the prison bars, into the barbed wire; there is no joy in such existence.


As a recent Komsomol member, I was surprised to learn that some of Valentin's verses mentioned God. He calmly explained that he was an Orthodox Christian and that he believed in God. Brought up in the spirit of "the only correct teaching," for a long time I could not understand how such a wise poet could, like some kind of grandmother, have "religious prejudices." His political views were also alien to me, for he was a supporter of the capitalist system, and at the time I believed in possibility of "good" socialism. However, in this particular case, I was indifferent to what Sokolov's views were, for talent was what I saw in him above all. 


He recited his poems, and I was carefully examining his face. His features were beautiful, large, the outer corners of his slightly squinty eyes were positioned lower than the inner corners. Despite the lack of formal similarity, this face as a whole somehow reminded me of Chaliapin's face. He was a mighty Russian man of tremendous inner strength and tenderness -- not an intellectual and not a peasant, but everything that the Russian nation contains -- with its wisdom, its daring, its anarchic revolt, and sincerity, which cannot be compared with Western sentimentality, for example, of the German kind.


Valentine's face was covered with premature wrinkles and small bluish dots here and there. Only now, as I am writing this, it suddenly dawns on me that those were traces of coal dust embedded in the miner's face.


By the way, regarding his profession. Although Valentin worked as a slave miner during his first term, and then, after his release -- in the town of Novoshakhtinsk, he was, of course, a professional poet. I am saying this in response to the fact that some Novoshakhtinsk newspapers, in their recent benevolent publications about Valentin Sokolov, used some incorrect phrases, such as "Valentin Sokolov was not a professional poet" or that "he sometimes had rough, inaccurate rhymes." To make things clear: Sokolov did not have inaccurate rhymes -- he deliberately used unusual rhymes or replaced them with consonances that may sound as "bad" rhymes to the uninformed. And the "roughness" of his language is an attempt (as, for example, in Mayakovsky's poetry) to go beyond the generally accepted book language in order to express the inexpressible.

Of course, if you recognize as a professional poet someone who, say, belongs to the Rostov Writers' Organization (or the Moscow Writer's Organization, etc.), someone who receives grocery supplies, who receives vouchers to spend time at "boarding houses for creatives" in the Crimea, someone who eats salmon at the Central House of Writers and writes about our "bright future," then, of course, Valentin was not such a "professional."


We became friends. Once I asked him to tell me something about his biography. He became wary: "What for?" I replied bluntly that I considered him an outstanding poet, and that my prison term was about to expire, and that I would try to bring out into the free world not only some of Valentin's poems, but also biographical information about him -- who knows which one of us will outlive whom, but it would be bad if apart from his surname, no one would know anything about him. Valentin agreed with unexpected ease.


He turned out to be an extraordinary storyteller. If he were not a poet and were he not our contemporary, he could have become an excellent comic actor. He would change his voice amazingly, portraying different characters or, as he would call them, "types." In general, he liked to call unpleasant people "types." When portraying women, Sokolov would endow them with squeaky silly voices, although his attitude to women was kind, akin to an attitude toward unadvised children. Bosses, that is, investigators, judges and military officials, were being portrayed by him as peculiar kinds of subjects with round eyes and square mouths. And in general, during his narration, his face would completely turn into the face of the person he was talking about at that moment.


So, Valentin told me that that in 1946 he was enlisted into the army in the Moscow military district. There he became friends with two soldiers who, like him, wrote poetry. Valentin began to write poetry as a schoolboy. And he graduated from the tenth grade of school in his hometown of Likhoslavl, Tver region. Three young poets in privates' uniforms were noticed by their superiors. (From my own experience I know that the authorities are most afraid not of simply "seditious persons," but of "seditious" poets, rightly believing that a poetic word has a greater impact than prose; therefore law enforcement is more prone to arresting poets ahead of arresting anyone else. To cut a long story short, when this "trinity" began to write poems about the "the mustachioed man," they got arrested, and the military tribunal of the Moscow garrison gave them "ten" each. And off they went to Taishet. What awaited them there? For the sake of brevity, I will answer this questions with the lines of the poet himself, written in 1959:


By the guard post -- freezing corpses 

In the mess hall in his portion 

Hungry eye hunts after morsels

And a man -- enormous, gross

Tormented by 

               grieving thoughts --

Suddenly becomes 



Someone threw a smoke away

Instantly three men are fighting

And the fourth, amidst this daze 

Pours his blade in, like a


Space restrictions do not allow me to quote further, but is this not at the same level as "One Day in Ivan Denisovich" or "The Gulag Archipelago" by A. Solzhenitsyn, only in verse? And most importantly, Sokolov wrote this before Alexander Isaevich. After having been released into, as Valyok used to say, "the Big Camp," he saw that nothing wonderful was awaiting him. But the year was 1957. Valentin was amnestied a year before the end of his term, at the time when many, including myself (I was 21 at the time, demobilized from the army), felt overjoyed for no particular reason...


But, casting aside our illusory political enchantments, and seeing our society for what it was, Valentin himself fell into "romantic illusions" when it came to his love life. He fell in love with a simple working woman ten years older than him, and saw in her a beautiful young heroine. Only occasionally would he realize that much was not the way he had imagined it, and this tormented him.


Now I know: it's 

                   crucifixion --

This horrendous call of bedsheets.

Sprawled incision

Your eyes gazing 

                with attrition 

   toppled over, as crucifixion

                     your dedition.


Now I know this nervous shout:

Isn't passion a tawdry 


                    of a mare!..

Racing through eyelashes where

Faces are thrown back aflare

 Wishing to bite in, with flair 

Wishing greedily to echo

      In the body of the night





              for the Night...


It is difficult to find in the entire world literature such an almost concrete and at the same time pure depiction of intimacy between a man and a woman: some authors get away with modest ellipses, others slide toward pornography. Valentin read his poem "Grotesques" to me a day later -- by heart. And now he was recounting his odyssey in prose. At the same time, he was clearly embarrassed to talk about his wife as sublimely as he did in his poetry, and therefore he rudely belittled her image. By the way, we observe the same phenomenon in Pushkin's relationship with his beloved women. In poetry, as in a special sphere of being, he speaks of a "fleeting vision" or of "the purest charm, the purest image," and in his letters to Anna Kern or to Natalia Nikolaevna he assumes a certain gaucherie, as if ashamed of his love.


Valentin knew how to talk comically about tragic things, in a way that would have probably made Zoshchenko envious. By doing this, Valentin, it seemed to me, was subduing his pain. Here's how he told about his second arrest and trial which have followed approximately a year later (or even less) after he had been amnestied while serving his first term: "I settled in Novoshakhtinsk -- they gave me a residence permit to live there. I got married. My wife, Ksenia, -- whom I have called affectionately "the grandmother" -- took care of me. Even now she comes to visit me. She had a daughter, an eleven-year-old "pioneer." So I got on with work, wasn't bothering anyone. And suddenly I am being arrested again. 


The location of my pre-trial detention was Rostov, just like in your case, dear. (Valentin had taken to calling me "dear" -- K.K.). The investigation was being conducted there. And then they took me to court. And in court I saw not only my lawyer, but also the prosecutor, and assessors, and the judge -- all broads! Immediately I realized that they would give me the maximum term possible according to the tenth section of Statute 58. 


The judge, of course, hadn't read my case file -- she'd been too lazy to. So she was shuffling through the file, saying in a sing-song voice: "So-o-o, Sokolov... had been tried in court before... and, obviously, doesn't have a job..." -- "What do you mean he doesn't have a job?! -- my lawyer jumps up -- Citizen judge! There is a letter of verification from his place of work..." -- "Oh, yes, I see, -- replies the judge -- He does indeed work, but, obviously, is a poor worker... And mostly he drinks and indulges in debauchery." -- "Citizen judge! -- flies up my lawyer again -- What do you mean 'indulges in debauchery' when he is married? Here is his wife right there, she is a witness in this case." -- "Oh yes, he is married, -- nods the judge -- that's right. Which means he indulges in debauchery with his wife!..". 


At this point my "grandmother" couldn't keep silent any longer. She, before going to this hearing, drank a bit of Dutch courage, so she got up and squeaked at the judge: "Are you, bitch, by any chance, jealous?". The judge choked, and red and white blots swept her face. Finally, she screamed: "What have you just said, citizen witness?!". And my "grandmother" replied calmly, "Nothing, citizen judge, you must have misheard me!" -- "Oh, I must have misheard you, -- said the judge -- Well then, you may remain in the room."


Then my wife's daughter was called. She was also a witness: wearing a white top, black bottom, and a red tie burning red. The judge asked her: "Witness, tell the court what statements the defendant had been making to his family?" And my wife's daughter -- with cheeks flushed red to match the color of her tie -- sang, as if she was at a pioneers' gathering: "He scolded Stalin and even scolded Lenin!". 


So my "grandmother" squeaked from her place again: "Zhenya, you pest, shut up!". The judge gasped again: "What have you just said, citizen witness?" -- "I haven't said anything, -- replied my 'grandmother' -- You, citizen judge, must have misheard me!" -- "Oh, I 'must have misheard' you, -- said the stunned judge. -- Well then, you may remain in the room". 


To cut the long story short, my "grandmother" wound up the judges so bad, they gave me a 10-year sentence. And Valek, as if having in his mind's eye admired the verbal picture of this court hearing he had just painted, laughed with a short and sharp laughter. 


What followed were prisoner transportation transits and labor camp. This time -- in Mordovia, where I have met V. Sokolov for the first time. By that time, in 1963, he had managed to go through five years of his second 10-year sentence. Did we know that the fate would consider the 19 years he had already spent in labor camps too little, and that he would spend another three terms in camps side by side with criminals and would end his path in a mental asylum? In total -- thirty years of captivity from his youth until his very death... 

To be continued. 


Translated from Russian by Alissa Ordabai. 

All poems and verses translated by Alissa Ordabai.

Автор: Константин Ковалев.


С русским поэтом-заключённым Валентином Петровичем Соколовым (1927-1982) я жил в одном бараке, дружил и учился у него поэтическому мастерству -- с мая 1963 по январь-февраль 1965 года. Это было "на семёрке" -- в концлагере номер 7 Дубравлага в Мордовии. Когда я прибыл в этот лагерь для политзаключённых или, как нас называли, "особо опасных государственных преступников", Валентин уже отсидел в общей сложности четырнадцать лет (девять плюс пять). Мне после полугода в тюрьме оставалось два года до "воли", а Валентину -- тоже в общей сложности -- предстояло промучиться ещё шестнадцать лет по тюрьмам, лагерям и, что ещё страшнее, по "психушкам" -- вплоть до самого смертного часа. 


Как большинство зэков, прошедших сталинские лагеря, Валентин Соколов строго придерживался лагерных законов и обычаев. В прошлом такое поведение было помимо прочего способом выживания. Для Валентина оно было в первую очередь средством "остаться чистым, сильным, светлым, юным, перед идолом чугунным в грязь лицом не распластаться". Поэтому -- никаких отношений с начальством, никаких отношений с зэками, нарушающими кодекс чести лагерника. За желание остаться чистым и сильным "идол чугунный" тоталитаризма топтал Валентина своими ножищами -- но идолу удалось лишь огрубить внешность поэта, придать ему облик прожжённого лагерника, "работяги". Поэтому при первой встрече с Соколовым, глядя на него со стороны, я не только не почувствовал его поэтической личности, но даже не увидел в нём интеллектуала. 


Помню, в первое же воскресенье по прибытии в лагерь сидел я на верхних нарах (нар, вообще-то, давно уже не было, а были двухэтажные койки, как в армии, но их зэки по-прежнему именовали нарами) и с опаской озирался по сторонам, хотя мне никто не угрожал. Но сам контингент-то был какой для меня, вчерашнего комсомольца и "ударника коммунистического труда!" Тут были люди, о которых я только читал в книгах и газетах: и бывшие немецкие полицаи, и власовцы, и прибалтийские "лесные братья", и просто люди, в том числе и моего возраста, которые по непонятной мне причине ненавидели коммунизм. Дело в том, что, наверное, не всякая злая власть посадила бы в тюрьму такого преданного этой системе, как я: надо было быть для этого ещё и глупой властью, как наша. Меня наказали за то, что я при всей своей идейности был человечен: посмел протестовать против расстрела войсками рабочей демонстрации в Новочеркасске в 1962 году. А может быть, власть была по-своему права: для неё, пожалуй, милосердие и наличие собственного мнения у человека -- самый тяжкий грех. 


И вот, сидя на нарах, я услыхал яростную перебранку в сенях. Оттуда в барак вошли два зэка, продолжая громко спорить. Один из них, щупленький юноша в очках, по убеждениям, как я понял, "розовый", то есть социал-демократ, доказывал своему оппоненту, что социализм может быть хорошим, "с человеческим лицом". Оппонент, в прожжённой телогрейке, с грубым, словно обветренным лицом и прочифиренными, но крепкими зубами, самым несознательным образом защищал капитализм, причём не какой-нибудь, а американский!


"Ты знаешь, что нужно рабочему?! -- почти присев, словно для могучего прыжка, хрипло кричал зэк. -- Ему надо, чтобы у него был дома холодильник, а в холодильнике -- мясо! И всё это у американского рабочего есть! Поэтому он и работает хорошо! Вкалывает!" 


Говоривший, верней, кричавший даже слегка подавился слюной -- он уже пять лет мяса не ел, как мне потом стало известно. И не в силах дальше спорить, он согнул руку в локте и изобразил кое-что неприличное под носом у "очкарарика"...


Тут уже я не выдержал и, обратясь к "работяге" со словом "товарищ", попытался, как бывший студент, рассказать ему о прелестях ленинского социализма... Лагерник, большеголовый, как лев, круто повернулся ко мне, словно желая растерзать, но увидав, что перед ним наивный новичок, ничего не сказал, даже как-то охладел.


Через несколько дней я познакомился с одним лагерным интеллектуалом, эстетом, ныне писателем, фамилию которого я не называю по его просьбе. Я стал читать ему свои стихи, ожидая похвалы. Однако эстет сказал мне, что "всё это -- Исаковский", но талант, мол, у меня есть и я стану писать лучше, если познакомлюсь с гениальным лагерным поэтом Валентином или Вальком Соколовым. И мой собеседник тут же стал читать стихи Валентина, чтобы продемонстрировать его мастерство. Я понятия не имел, что кроме рифм и размера существуют ещё созвучья, что звуки и чувства и различные понятия можно окрашивать в разные цвета, что отдельные строки могут быть оставлены без рифм, напоминая незаконченный аккорд. И самое главное -- это то, что, оказывается, следует  идти не то мысли к форме, то есть зарифмовывая свою по сути прозаическую речь, а от формы -- от звука, от каждой согласной и гласной, от рифмы и созвучья -- к мысли и чувству. Вроде бы нелепо, с этим многие могут в теории не согласиться, но стихи-то получались, -- и какие стихи! Недаром сказано: "Вначале было Слово". Слово, а не мысль. А мой эстет тем временем читал:


Ночи чёрными залами 

Весела мне прогулка

Крепко ночь обняла 

Тишину переулка. 

Ночи чёрное тело

К каждой крыше прильнуло 

Ночь должно быть устала

Что так сладко уснула...


Мой собеседник обратил моё внимание на то, что Соколов не рассказывает, а изображает, рисует, как график и даже как чертёжник, пользуясь словом вместо кисти или карандаша:


     Там барабан стучит

На линиях касательных

     Экран натянут ночи

Весь в знаках


   Весь в знаках


     Там человек бежит

С билетом пригласительным 

     В чужие этажи.


Или ещё:


Там на линии прямой

Ветер, я и мой конвой,

А на линии кривой --

Ты в цветастом платье...


По мнению моего нового знакомого, цвет у Соколова -- не окраска предметов, а обозначение сущности. Символическое, разумеется. Так, голубой цвет -- это смерть, чёрный -- тайное, запретное. Естественно, Соколов и цвета, и звуки, и всё прочее находил во многом неосознанно, что свойственно настоящему художнику, а не брал всё "из головы". Но особенно поражают образы, метафоры Валентина Соколова. Эстет в лагерной телогрейке сообщил мне, что Валентин женат на женщине, которая на десять лет старше его, и вот как он о ней пишет: 


 У волос белых

           У волос льняных

  Проходил мой тихий час

              В радостях земных

Но и было что-то свыше

  В том как ты вела


     Её почти не слышишь


       Она тиха была

     И бежала мысль в ночи

        И о всякой наготе


На очень тихой ноте

   Мы причастны высоте

          У волос белых

             У волос льняных

Проходил мой тихий час

          В радостях земных


"Представляешь! -- сверкал очками эстет. -- И такой молитвенный гимн он сочинил простой рабочей женщине лет под сорок! Я её видел, когда был в доме свиданий на свидании с мамой. Так получилось, что Вальку свиданку дали одновременно со мной. Так ты знаешь, что за 'У волос белых, у волос льняных'? -- Да у неё белые волосы -- это не блондинистые, а седые! У неё уже немало седых волос. А он её видит, как Дон Кихот Дульчинею!"


Эстет обратил моё внимание на то, что Соколов как модернист (он его сравнивал с Лоркой, подчёркивая, что с творчеством Лорки Валентин до сего 1963 года знаком не был) почти не употребляет знаков препинания, а строки располагает зигзагом, а не столбиком, выдвигая одну строку более влево, а другую -- вправо, делая это в зависимости от её эмоциональной "нагруженности". Сразу же скажу: из стихов, которые я здесь привожу, "зигзагом" даны только те, которые я переписал из тетрадей, написанных рукой самого Соколова и подаренных им мне. А другие, записанные мной под диктовку разных зэков, я вынужден писать в столбик, так как не знаю, как в них располагал строки автор. 


А когда эстет стал читать мне наизусть отрывки из поэмы Соколова "Гротески", я был потрясён. Я считал до сих пор, что великие русские поэты были в прошлом -- Пушкин, Лермонтов, Есенин... Но сейчас, мол, существуют в лучшем случае "известные". И вдруг здесь, в лагере -- такое дарование! Я спросил, в каком бараке живёт этот Соколов. Оказалось, что в моём. Я мысленно стал перебирать физиономии обитателей нашего барака, но ни на ком остановиться не смог: не было там такой возвышенной поэтической личности! Эстет отказался представить меня Соколову, сказав, что тот не очень склонен к новым знакомствам, и поэтому, дескать, мне следует попробовать познакомиться с ним самому. Но эстет пообещал показать мне Валентина со стороны, чтобы я знал, с кем мне надо знакомиться. И в тот же день он мне показал Соколова. Я сперва подумал, что меня разыгрывают. Когда крупная фигура, медленно двигавшаяся из вонючей столовой в барак, приблизилась, я оторопел: это был тот самый грубый лагерник с прожжённым рукавом, изъяснявшийся на полублатном жаргоне и систематически чифиривший с довольно сомнительной, как мне поначалу казалось, компании. Тем не менее, я через пару дней подошёл к Валентину или, как его все называли, Вальку, и робко назвав его Валентином Петровичем, сказал, что я поклонник его таланта и прошу его дать оценку моим стихам. Кстати, посажен я был за стихи...


Вопреки тому, что говорил эстет о замкнутости Соколова, тот охотно согласился и отошёл со мной к окну. Послушав моё чтение, он остановил меня и сказал, что я слишком хорошо читаю, и от этого мои стихи, возможно, кажутся лучше, чем они есть. 


Он взял у меня из рук тетрадку и стал читать. Стихи у меня были довольно слабые, поскольку я не знал настоящих поэтов ХХ века -- ни Цветаевой, ни Волошина, даже имён этих не слыхал, о Пастернаке я только слышал, да и Есенина всего не читал, -- так что учиться, действительно, приходилось у разных "исаковских". Но в отличие от большинства поэтов Валентин Соколов не имен обыкновения "уничтожать" чужие стихи. Кое-что похвалил, кое-что посоветовал переделать, -- и незаметно для себя начал высказывать свои воззрения на поэзию, стал раскрывать тайны поэтического мастерства. Я понял, что это не просто самородок, но и человек, который глубоко понимает, что он делает. Вместе с тем Валентин говорил, что образы не должны быть головные, что он, например, настраивает себя на "поток сознания" и как бы улавливает звуки, рифмы и образы из этого потока, не одергивая себя постоянным анализом: "А можно ли так сказать? А не противоречит это общепринятым представлениям?”


Но главное, на что обратил моё внимание Валентин, -- это предельная краткость, яркость и ёмкость поэтической информации: надо не рассказывать, а показывать, а ещё вернее -- изображать, и изображать не как неторопливый живописец, а как художник-график, который всё несущественное опускает, оставляя белые незакрашенные места на бумаге, пользуясь резкими выразительными штрихами, применяя контрастные цвета в небольшом выборе: чёрный, красный, синий, сиреневый, зелёный, серый. Но серый -- чаще всего, как художник-график -- простой карандаш. Каждый цвет -- обозначение сути, а не окраски предмета или явления. Валентин сказал, что в ХХ веке человека по башке бьёт информация молотом, и ему некогда копаться в длиннотах и мелочах. Поэтому на него смогут подействовать строки, быстрые и яркие, как вспышка молнии. Желая проиллюстрировать высказанное, Валентин, к моему счастью, сам стал читать свои стихи. Читал он их не своим обычным разбито-хрипловатым голосом, а мягким, идущим из груди, как тайное воздыхание затравленной души:


               Я врезан

Во что-то очень грубое

                   Я и железо,

                      Железо и губы


По какому-то чёрному полозу

                               В слезу

      По какому-то чёрному



Он читал и читал, и я заметил, что более ранние его вещи при всей их образности содержали больше конкретики, изображали то, что были перед глазами. Более поздние же стихи могли показаться при первом прочтении непонятными, так как изображали не конкретную реальность, а внутренний мир поэта, проходящего по кругам ада, огороженным колючей проволокой:


Единственная реальность

Та, которой не знаем мы...

Действительно, поэт не тратит времени на написание сотен нудных строк (как в прозе) о том, кто он, сколько ему лет, за что его посадили, как выглядит его тюрьма, он предаёт только ощущение несвободы, степень которой максимально приближена к ощущению смерти. Губами, и не только губами, но и душой, поэт врезан в железо режима: в наручники, в решётки, в колючую проволоку; никакой радости в таком существовании. 


Меня как вчерашнего комсомольца удивило то, что у Валентина в некоторых стихах упоминается Бог. Он спокойно ответил, что он православный и верит в Бога. Воспитанный в духе "единственно правильного учения", я долго не мог понять, как такой мудрый поэт может, как какая-нибудть бабушка, разделять "религиозные предрассудки". Его политические взгляды мне были тоже чужды, ибо он был сторонником капиталистической системы, а я верил тогда в возможность "хорошего" социализма. Однако мне было в данном случае безразлично, какие у Соколова взгляды, ибо передо мной был, прежде всего, талант. 

Он читал свои стихи, а я внимательно рассматривал его лицо. Черты его были красивые, крупные, внешние уголки чуть прищуренных глаз -- ниже внутренних. Несмотря на отсутствие формального сходства, это лицо в целом чем-то напоминало мне лицо Шаляпина. Это был могучий, огромной внутренней силы и нежности русский человек -- не интеллигент и не мужик, а всё, что содержит в себе русская нация, -- и мудрость, и удаль, и анархический бунт, и задушевность, которую никак не сравнишь с западной сентиментальностью, например, немецкой. 


Лицо Валентина было покрыто преждевременными морщинками, а кожа местами иссечена чем-то голубоватым -- какие-то мелкие точечки. Только теперь, когда я пишу эти строки, до меня вдруг дошло, что это следы угольной пыли, въевшейся в лицо шахтёра. 


Кстати, о профессии. Хотя Валентин при первой отсидке работал невольником-шахтёром, а потом и на воле -- в Новошахтинске, он был, конечно же, профессиональным поэтом. Я это говорю в связи с тем, что в новошахтинских газетах, в недавних доброжелательных статьях в В. Соколове, промелькнули неверные фразы типа "В. Соколов не был профессиональным поэтом" или "У него встречаются порой шероховатости, неточные рифмы". Утверждаю: не было у Соколова неточных рифм -- он сознательно применял непривычные рифмы или заменял их созвучьями, которые несведующему могут показаться "плохими" рифмами. А "шероховатости" его языка -- это попытки (как, например, у Маяковского) выйти за рамки общепринятого книжного языка с тем, чтобы выразить невыразимое.


Конечно, если считать профессиональным поэтом того, кто состоит, допустим, в Ростовской писательской организации (или Московской и т.д.), получает пайки, путёвки в "дома творчества" в Крыму, ест семгу в ЦДЛ и пишет о "светлом будущем", то, конечно же, Валентин не был таким "профессионалом". 


Мы подружились. Однажды я попросил его рассказать о себе в биографическом плане. Он насторожился: "Зачем это тебе?". Я напрямик сказал, что считаю его выдающимся поэтом, сидеть мне осталось мало, и я постараюсь вывезти на волю не только часть стихов Валентина, но и биографические сведения о нём -- кто знает, кто из нас кого переживёт, но будет плохо, если кроме его фамилии, никто ничего не будет знать о нём. Валентин неожиданно легко согласился. 


Рассказчиком он оказался необыкновенным. Не будь он поэтом и живи он не в наше время, он мог бы стать отличным комическим актёром. Он изумительно менял голос, изображая различных лиц или, как он говорил, "типажей". Он вообще любил сказать о каком-нибудь неприятном человеке "типаж". Женщин Соколов, изображая их, наделял пискливыми глуповатыми голосами, хотя отношение у него к женщинам было добрым, как к неразумным детям. Начальники, то есть следователи, судьи и военные чиновники выглядели в его изображении этакими субъектами с круглыми глазами и квадратными ртами. И вообще его лицо при повествовании полностью превращалось в лицо того, о ком он рассказывал в данный момент. 

Итак, Валентин рассказал, что в 1946 году он был взят на службу в армию в Московский военный округ. Там он подружился с двумя солдатами, которые, как он, писали стихи. Писать стихи Валентин начал ещё школьником. А окончил он десятилетку в своём родном городке Лихославле Тверской области. Три юных поэта в солдатской форме были взяты на заметку (по опыту знаю, что власти больше всего боятся не просто "крамольников", а именно "крамольных" поэтов, справедливо считая, что поэтическое слово бьёт сильнее прозаического, поэтому поэтов "органы" при необходимости арестовывали в первую очередь). Короче, когда наша "троица" стала сочинять стихи про "усатого", их арестовали, и военный трибунал Московского гарнизона дал им по "десятке". И -- на Тайшет. Что там было? Для краткости отвечу строками поэта из одной его поэмы, написанной в 1959 году:


Там на вахте мёрзнут трупы,

А в столовой в миске супа

Взглядом жадным ищет круп 

Человек большой и чёрный

Скорбной мыслью

                    омрачённый --


Кто-то выбросил окурок --

Сразу трое драться стали, 

А четвёртый в рой фигурок

Влил ножовый проблеск 



Дальше цитировать мне не позволяет место, но разве это не тот же уровень, что "Один день Ивана Денисовича" или "Архипелаг Гулаг" А. Солженицына, только в стихах? И главное, Соколов написал это раньше Александра Исаевича. Выйдя на "волю", или, как Валёк любил говаривать, "в Большую Зону", он увидел, что ничто светлое его не ожидает. А ведь это был 1957 год. Валентин был амнистирован за год до окончания срока, и многие, в том числе и я (мне был тогда 21 год, демобилизовался из армии), восторгались неизвестно чем...


Но, отбрасывая нашу ложную политическую романтику, видя наше общество таким, каково он есть, Валентин в любовной сфере сам впадает в "романтические иллюзии", влюбляется в простую рабочую женщину, которая на десять лет старше его, и видит в ней прекрасную юную героиню и лишь порой догадывается, что многое здесь иначе, и это его терзает. 

Понял: стал мне род

                       распятий --

Этот страшный зов кроватей.

Зев измятый,

Взгляд твой мягкий,


Опрокинутый, распятый,


Понял в этом нервном вопле:

Страсть не пошленький                       

                            галоп ли


Что летит через ресницы

     В запрокинутые лица

           Жадно впиться,

Отразиться жадно хочет

      В теле ночи







Трудно найти даже в мировой литературе такое почти конкретное и вместе с тем чистое изображение близости мужчины и женщины: одни авторы отделываются скромными многоточиями, другие скатываются в сторону порнографии. Поэму "Гротески" Валентин читал мне днём позже -- наизусть. А сейчас он рассказывал свою одиссею прозой. При этом он явно стеснялся говорить о своей жене так возвышенно, как в стихах, и поэтому грубовато принижал её образ. Кстати, такое же явление мы наблюдаем у Пушкина в отношениях с любимыми женщинами. В стихах, как в особой сфере бытия, он говорит о "мимолётном видении" или о "чистейшей прелести, чистейшем образе", а в письмах к А. Керн или к Наталии Николаевне напускает на себя грубоватость, как бы стыдясь своей влюблённости. 

О трагическом Валентин умел рассказывать комически, так что, наверное, Зощенко позавидовал бы. Этим Валентин, видимо, смягчал свою душевную боль. Вот как примерно рассказывал он о своём втором аресте и суде примерно через год, а то и меньше, после того, как он был амнистирован по первому сроку: "Поселился я в Новошахтинске -- там прописку давали. Женился. Жена моя Ксения -- я её ласково "бабкой" называю -- заботилась обо мне. И сейчас на свиданки приезжает, не забывает. Дочка у неё была, пионерка одиннадцатилетняя. Работаю себе, никого не трогаю. И вдруг меня забирают. Сидел я, как и ты потом, милок (Валентин меня стал "милком" называть, -- К. К.) в Ростове... Велось там следствие. А потом меня в суд повезли. А в суде, гляжу: не только моя адвокатша, но и прокурор, и заседатели, и судья -- все б а б ы!.. Сразу понял, что дадут на полную катушку по десятому пункту пятьдесят восьмой. Судья, а она моего дела, конечно, не читала, лень, папку листает и говорит нараспев: "Та-к, Соколов... имеет судимость... нигде, разумеется, не работает..." -- "Как не работает?! - вскочила моя адвокатша. - Товарищ судья! Там же в деле - справка с места работы..." -- "Ах, да, вижу, - отвечает судья. - Правда, работает, но, конечно, плохо работает... А в основном пьёт, развратничает..." -- "Товарищ судья! - опять моя адвокатша взвилась. - Как же развратничает, когда он женат? Вон в зале его жена, свидетельница по делу, сидит". -- "Ах, да, женат, - кивает судья, - верно... так, значит, с женой развратничает!..". Тут моя бабка не выдержала -- а она, идя в суд, для храбрости поддала немного -- взяла и с места пискнула судье: "А тебе что, сука, завидно?". Судья поперхнулась, а по лицу её красные и белые пятна так и пошли гулять. Наконец, кричит: "Что вы такое сказали, гражданка свидетельница?!". А бабка моя спокойненько ей отвечает: "А ничего я не сказала, гражданка судья, это вам показалось!". -- "Ах, показалось, - говорит судья. - Ну, хорошо, тогда оставайтесь в зале". 


Потом дочку моей жены вызывают. Тоже -- свидетельница: белый верх, чёрный низ и красный галстук кумачом пылает. Судья у неё спрашивает: "Свидетельница, расскажите суду, какие высказывания допускал подсудимый в кругу семьи?". А дочка жены -- щёчки так и раскраснелись под цвет галстука -- поёт, как на пионерском сборе: "А он Сталина ругал и даже Ленина ругал!". Тут моя бабка опять с места пискнула: "Женька, зараза, молчи!". Судья опять ахнула: "Что вы сказали, гражданка свидетельница?". -- "А ничего не сказала, - отвечает моя бабка, - это вам, гражданка судья, послышалось!" -- "Ах, послышалось, - обалдела судья. - Хорошо, можете оставаться в зале". Короче, так подзавела моя бабка судей, что они мне червонец намотали". И Валёк, словно мысленно полюбовавшись на нарисованную им совесную картину этого прошлого суда, сам коротко и резко рассмеялся. 


Снова этапы и лагерь. Теперь -- мордовский, где я и увидел впервые В. Соколова. Тогда, в 1963 году уже пять лет второго десятилетнего срока успел он осидеть. Знали ли мы с ним, что судьбе этого покажется мало -- девятнадцать лет, отсижденных им в лагерях, и что его трижды будут бросать в исправительно-трудовые лагеря к уголовникам и закончит свой путь в психушке?! Итого -- тридцать лет несвободы с юности до самой смерти!.. Валентин как поэт-провидец это чувствовал:


А ещё переплетать 

Руки с ужасом дорог

А ещё переплывать 

Крови розовые реки... --


написал он в том же 1963 году. Провидчество своё он осознавал. И считал, что не он должен искать утешения у лагерников, к которым вновь попал, а должен ободрить их своим пророчеством. Его вводят в чёрном бушлате в лагерь, а но видит себя иначе:

Поведём теперь итоги:

Вот иду я в чёрной тоге.



Мир, приемлемый 

                       для многих;

В песнях сумрачных

                           и строгих


Но начальника лагеря и надзирателя поэт воспринимает без всякой романтики -- пусть даже со знаком минус. Они у него реалистичны:


- Ах, и ты, привет,


Ты, ничуть не изменился,

Всё в такой же мерзкой

                         форме --

Мерзких сил

             родоначальник --

Так же шамкаешь о норме,

О работе, о лопате...

Принимай этап, начальник,

В зону, в мёртвые объятья!


А вот и надзиратель (уж не портрет ли это известного широкому читателю по Анатолию Марченко старшины Кирилла Шведа?):


Надзиратель, чёрт


Ты всё тот же, всё похожий

На сосуд совсем порожний,

Ты всё тот же, с мордой


Что же, здравствуй!

Да целуйся осторожней --

Ты, клыкастый...


К зоне же поэт обращается, как к месту, где человек, встретившись со своими, испытывает максимальную внутреннюю свободу:


Ты душе -- глоток озона...

Здравствуй, зона!


А друзьям-зэкам поэт предрекает: "Скоро зори щедро хлынут (В ваше горе), И растает ваше горе, (Да, растает!..)".


Сам поэт не дожил до этого дня. И я тогда не верил, что доживу до этих зорь, а вот дожил! Валентин предсказывал то, что сейчас происходит, во многих стихах. И хотя стихи мне нравились, предсказания поэта казались мен нереальными. Но разве не осуществилось вот это:


Плоскость дня взметнётся 


И покатятся крича

Эта хитрая когорта 

От плакатов, джаза, спорта.


Он верил, что "краснота", то есть казарменный социализм, не будет существовать вечно и что даже политические "кретины" покаются:


Проступает краснота

                          Всюду --

В лицах

И картинах.

Но придёт лицо кретина,

Выгнув линию спины




"Чудом" поэт называет свободу. И тогда к такому обществу вернётся Бог, или, как говорит здесь В. Соколов, Небо, которое, "оттолкнувшись от стены, тихо на пол спрыгнет". 


Кстати, об уголовных статьях В. Соколова. Его дважды осуждали за злостное хулиганство, якобы за драку, за дебош. Свидетельствую: Валентин Соколов, обладавший огромной физической силой, даже в лагере никогда при мне не дрался. Однажды в бараке бросились драться со мной два заблатнённых юнца. Я дал им отпор, но тогда один из них залез на верхнюю койку и оттуда кинулся мне сзади на шею. Я пытался его сбросить, отбиваясь от другого ногами. И вдруг почувствовал лёгкость: они исчезли. Гляжу: оба они повалены на чью-то нижнюю койку, а рука Валентина Соколова держит их обоих как щенков, так что они даже не шелохнутся. "Костя, убегай! Я их держу!" -- крикнул мне Валёк. Но я набросился на них и яростно стал их колотить кулаками. Тогда Валёк уже схватил меня в охапку и велел им бежать. И они в одно мгновение опрометью вылетели вон... Так что Валентин, как христианин, мог только разнять дерущихся, но не драться. 


Как-то я осмелился и попросил его написать мне в тетрадку подборку его стихов. Валентин такое делал тем, к кому имел особое расположение. Он согласился и взял у меня двенадцатилистовую ученическую тетрадку и при этом попросил: "Но только ты, милок, достань мне сперва заварку чаю ("заваркой" называлась щепотка чаю -- К.К.), а то у меня сплошной хумар в голове... Это не плата... Но если я хумар не разгоню, не смогу сосредоточитьсй". 


"Хумаром", как мне объяснил Валёк, называется состояние типа  неопохмелённости у тех, кто часто чифирит. "Заварку" я достал с большим трудом, так как чай в лагере правилами запрещён. Но его из-под полы "толкают" "вольняшки". А так как я не чифирил, то поиски у меня были нелёгкие. И Валёк, разогнав "хумар", за один присест наполнил тетрадку удивительными стихами, которые можно назвать "Ночной цикл". Через год на прощанье он перепишет мне ещё одну тетрадку своих стихов, ещё более условных, надреальных, которые я только теперь начинаю хорошо понимать. Тетради у Валька надзиратели отбирали при внезапных обысках часто. Но он, обладавший удивительной памятью, всё восстанавливал. 


Однажды он печально пожаловался тем глухим голосом, которым только читал стихи, что у него при обыске вместе с очередной тетрадкой стихов отобрали и книгу стихов Марины Цветаевой, только что вышедшую в печати. Я, ничего не сказав Вальку, побежал к лагерному начальству, чтобы объяснить ему, что изъятие незапрещённой литературы, являясь произволом, озлобляет заключённого и не способствует его "исправлению". "Опер" нахмурился и "разъяснил" мне, что я ничего не понимаю, ибо на з/к Соколова книга Цветаевой, по мнению "опера", дурно влияет, оставаясь совершенно безвредной для прочих з/к и тем более вольных. Затем он, разумеется, спросил, что я думаю о з/к Соколове. Я ответил что считаю его большим русским поэтом и что его следует беречь, каких бы взглядов он ни придерживался. Афанасий Фет был врагом революционных демократов, а сейчас дети гражданина начальника заучивают в школе его стихи наизусть. Последний довод, видимо, подействовал на гражданина начальнка. Примерно через месяц он вызвал меня и, не давая мне в руки, показал рецензию на стихи В. Соколова, написанную каким-то кандидатом наук из Саранского то ли университета, то ли пединститута. Увы, кандидат, разочаровал, похоже, не только меня, но и "опера": мордовский учёный муж объявил В. Соколова посредственным поэтом... И тут меня осенило: а сообщил ли гражданин начальник этому кандидату наук, что автор стихов -- заключённый?


Гражданин начальник подтвердил: разумеется, мол. "Так какого же ответа вы от него ожидали?" -- сокрушённо воскликнул я и удалился. Но вот ведь что: в первую ли очередь виноваты в трагической судьбе Соколова представители, так сказать, карательных органов, а не всякие кандидаты и доктора, которые могли помочь поэту и не помогли, когда даже "опер" задумался: а что если, правда, Соколов -- гений?


К сожалению, я общался с Валентином меньше, чем хотелось бы, так как в его компании, состоявшей не только из литераторов, обязательно пили чафирь. Иногда можно было видеть, как из-за барака осторожно появляется Валёк с прожжённым рукавом бушлата с рабочей рукавицей на руке, в которой он держал адски прокопчённую кружку с чафирём, накрытую другой руковицей. За ним гуськом кралась чафирная компания. Они устраивались в укромном уголке, чафирили, а Валентин или кто-нибудь другой, Альберт Новиков или Юрий Радыгин, тоже очень талантливый поэт, читали стихи или о чём-нибудь рассказывали. Валентина часто просили прочитать стихотворение "Милая -- осколок неба…":


Милая -- осколок неба

Зеркало моё туманное

Меж холодных злых зеркал

Профиль мой весь день 


      Милая -- осколок неба

Как мне тихо и тепло

Ночи чёрное стекло

Брать из рук твоих

Ночи чёрное стекло

Если даже упадёт

На цветы и ветви сада

Всё равно не разобьётся 

В этой чёрной тишине

До утра скользить луне

Милая -- осколок неба...


Помню, как всех нас потрясло ещё одно стихотворение:


Из леса

  Навстречу мне листья


Рассыпались птичьи

Глухие в ночи голоса.

Я чёрная птица

Я выкрашен пальцами ночи

Я чёрная птица

Привыкшая плакать в ночи

На чёрные лица

Луна как наездница вскочит

И узкими тенями

Женщины входят в мужчин.


Потом, на воле, я читал многим литераторам стихи В. Соколова, но до них они порой доходили хуже, чем до образованных лагерников. 


В январе - феврале 1965 года Валентин с большей частью 10-го пункта был переведён на 3-й лагерь. Меня как скоро освобождающегося оставили на седьмом... На прощанье Валентин переписал мне в тетрадку тридцать новых стихотворений. Больше я Валентина Петровича Соколова не видал... Но ещё дважды при его жизни мне напоминали о нём. В 1969 году работал я предподавателем мединститута в Ростове-на-Дону. Останавливает меня однажды около института тот самый оперативник, который семь лет назад арестовал меня. Спросил в упор, знаю ли я Валентина Соколова. Освободился, мол, живёт рядом, в Новошахтинске. Не хочу ли я, дескать, получить адресок. И всё -- как бы полушутя. Хоть и хотелось увидеть Валька на свободе, но я отказался. Подумал, что это провокация. Через год он встретил меня опять на улице и как бы между прочим весело сообщил, что "моего" Соколова "опять посадили". Больше ничего о Валентине я не слыхал до 1987 года. В том самом году вышла из печати моя книга стихов "Сердцевина", и мне позвонил прочитавший её "эстет" -- тот самый зэк, который мне в лагере первый рассказал о Валентине Соколове. "Эстет", с которым мы не виделись 22 года, сообщил мне, что согласно "вражьим голосам", Валёк погиб в Смоленской "психушке" в 1983 году. В 1990 году от Алексея Рамонова я узнал, что на самом деле это произошло 7 ноября 1982 года в Новошахтинской психиатрической больнице. За восемнадцать лет до своей смерти Валентин так описал её:


Я тихо исчезну

Глазами на белом

Фоне -- в бездну

Глаза на ладони,

Камнем в пруд,

Только круги по воде.

Там меня ждут

На самой высокой звезде...


Несколько раз я пытался "протолкнуть" его стихи в печать. Последний раз -- в самом начале 1990 года, принеся их в "Огонёк". Там завотделом, Олег Хлебников сперва принял их с энтузиазмом. А потом постепенно скис, продержав почти год. То ли зависть заела, то ли кое-кто ему указал: не рыпаться! Я, рассердясь, забрал стихи Валентина. Мне в отместку не вернули ("потеряли") большую рукопись моей поэму о лагере (две главы о В. Соколове в ней есть) и рекомендацию Евгения Евтушенко. Вот вам и "Огонёк"! Спасибо писателю Леониду Ивановичу Бородину за его успешные усилия в деле опубликования трудов В. П. Соколова и восстановления памяти о нём!..


И ещё.. Передо мной три фотографии Валентина, присланные мне А. Рамономвым. 


На первых двух он снят соответственно в 1968 и 1971 годах... На обеих он выглядит не намного старше, чем в 1965 году, когда я его видел в последний раз. Но вот фотография, сделанная в "психушке" города Черняховска в 1982 году, за два месяца до смерти. С 1971 года прошло 11 лет, человеку теперь не 44, а 55 лет, он должен был, разумеется, постареть, но не настолько же!.. Мне самому сейчас вот уже 55, я, конечно, выгляжу старей, чем на фото в моём паспроте, где мне 44, но меня нетрудно узнать. А Валентина на его последней фотографии узнать нельзя. Нет, он не полысел и, вроде, не поседел, но у него почти нет лица: какая-то, похоже, разбитая маска. Отёчная, жуткая... Только глаза его: умные и -- несмотря ни на что! -- добрые...


...Теперь ты "на самой высокой звезде", Валентин... Слышишь ли ты меня? Чуешь ли мою боль? Боль -- оттого, что я жив, а ты -- нет... Слушаю твой голос, любительски записанный твоими друзьями на плёнку в 1968 году, держу твои тетради: вот они, твои живые стихи! -- и не верится, что всё это живёт на свете без тебя...


Москва, декабрь 1990г., январь и фервраль 1991 г. 

​Источник: Газета "Землячок", номера 6 (14) - 11 (19) за 1991 год.  

bottom of page