Владимир Буковский

о Горбачёве, Ельцине

и Путине 

Рецензия Владимира Буковского

на книгу Михаила Горбачева "Августовский путч:  Причины и следствия"

 
cover_191661.jpg
 

После шести лет борьбы с горбоманией на Западе я сдался. Бог мой свидетель: я перепробовал всё, от логических доводов до страстных обличительных речей, от умеренного сарказма до откровенных оскорблений. Всё тщетно. Чем больше я пытался, тем меньше меня публиковали. "Он бредит, бедняга, он слишком сильно пострадал", -- мудро отмечали редакторы, выбрасывая мои статьи в мусорные корзины.

 

Между тем массовое безумие продолжало бушевать, не щадя ни стариков, ни молодых, ни левых, ни правых, выбивая у меня (и у других со взглядами, схожими с моими) почву из-под ног. Появилась целая библиотека книг, восхваляющих прекрасные качества Горбачева, и говорить что-либо, противоречащее этой общепризнанной житейской мудрости, стало почти кощунством. Что я мог поделать? В духе популярного американского высказывания -- "если не можешь победить их, присоединись к ним" -- я сдался и раскаялся. Теперь я признаю, что был неправ. Горбачев, в конце концов, -- великий человек, государственный деятель колоссального масштаба, чьи труды на благо человечества невозможно переоценить. Ибо он обладает даром волшебного прикосновения: всё, к чему он прикасается, исчезает.

 

Как некоторые, возможно, ещё помнят, он был Генеральным секретарем Коммунистической партии СССР. Где сейчас эта партия? Всего два года назад он стал Президентом Союза Советских Социалистических Республик, этой могущественной ядерной сверхдержавы, от которой весь мир трепетал. Где сейчас Союз? И где социалистические республики? И где трепет?

 

Сила его волшебства не знает границ. Ему было достаточно нанести короткий визит в Восточную Европу, трижды поцеловать Хонеккера, Якеша, Гусака, Чаушеску и остальных членов банды, и власть каждого из них рухнула, растворившись в воздухе вместе с Варшавским договором. Если это не волшебство, то что это тогда? И он на этом не остановился. Он отправился в Китай и чуть было не вызвал народную революцию. Несколько лет назад он посетил Югославию, превознося до небес "югославскую модель социализма". Теперь посмотрите, что произошло с Югославией. Совсем недавно он похвалил "шведскую модель социализма", и вот, спустя несколько дней, социалисты проиграли выборы в Швеции. Человека с такими талантами следует поощрять, чтобы он больше ездил. Поскольку он лишился всех своих должностей, почему бы не сделать его главой колумбийского наркокартеля или -- что ещё лучше, -- следующим генеральным секретарем Организации Объединенных Наций?

 

К сожалению, как показывает его книга, Горбачев сам не видит в себе этот свой главный талант. Самым ярким аспектом книги является её невероятная скромность. В лучшем случае он подаёт себя как невинного свидетеля, в худшем -- как жертву обстоятельств. До него так и не дошло, что он и есть зачинщик. Равно как до него не дошёл и масштаб изменений, которые следуют за его начинаниями. Повсюду в книге он продолжает рассуждать о новом Союзе Независимых Государств, который он собирается создать вместо старого СССР, и о новом социализме, который он скоро установит в этом новом Союзе. От него исходит колоссальная творческая энергия и оптимизм, хотя на самом деле он только что перевернул последнюю страницу в кульминационной главе драмы под названием "Коммунизм". Как это часто случается с историческими личностями, Горбачев, кажется, совершенно не осознаёт, что его роль закончена, и что Верховный Сценарист даже не упоминает его имя в следующей главе.

 

Недавно, находясь в Москве, я не мог не вспомнить старый политический анекдот, популярный в начале 60-х годов. Пожилой русский эмигрант возвращается на родину в 2000 году, заходит в кафе и просит официанта принести ему чашку кофе и номер газеты "Правда". "Вот ваш кофе, -- говорит официант, -- но газеты "Правда" больше нет". --"Официант, -- настаивает старик, -- я попросил вас принести мне чашку кофе и номер газеты "Правда"!". -- "Мне очень жаль, но я уже сказал вам: газета "Правда" больше не выходит". Старик не сдаётся: "Я попросил вас принести мне кофе и газету "Правда"!". Официант начинает терять терпение: "Я сказал вам, газеты "Правда" нет, она закрыта, больше не выходит. Зачем вы настаиваете?" Старик улыбается: "Повторяйте, повторяйте, повторяйте…".

 

Я чуть сам не стал персонажем этого анекдота (с той только разницей, что в Москве кофе тоже не было). Действительно, все произошло гораздо быстрее, чем мог предвидеть даже анекдот. Когда я впервые приехал в Москву в апреле прошлого года, спустя пятнадцать лет, она всё ещё была коммунистической страной, хотя власть партии уже открыто оспаривалась. Шахтеры бастовали и требовали отставки Горбачева, республики восстали против центра, чёрный рынок процветал, несмотря на то, что был официально подавляем. Можно было физически почувствовать растущую напряженность между обществом и правящей партией, и было нетрудно предсказать неизбежное противостояние. И всё же, ни одна из сторон не стремилась начать это окончательное противостояние, боясь кровопролития. Однако когда я вернулся в Москву в конце августа, борьба уже закончилось. Противник потерпел поражение, его штаб-квартира была закрыта и опечатана, его имущество было конфисковано, и -- да -- выход газеты "Правда" был временно приостановлен. Что бы ни предстояло дальше, страна больше не была коммунистической.

 

Примечательно, что этот исторический переход потребовал всего три дня и столько же человеческих жизней. Это была бескровная революция против самой кровавой политической системы в истории. По иронии судьбы, в ночь на 21 августа 1968 года, ровно двадцать три года назад, советские танки ворвались в Прагу, подавив чешский вариант перестройки. Последовавшие за этим сцены были поразительно похожи на сцены, которые мы наблюдали в августе прошлого года на наших телевизионных экранах: гневные толпы, окружившие танки на улицах, отчаянные призывы осаждённого правительства к Западу, бессильное, недолгое негодование со стороны цивилизованного мира. Даже танки казались похожими, или, по крайней мере, они всё ещё принадлежали той же армии. И всё же разницу нельзя было отрицать: по прошествии двадцати трёх лет советское руководство развязало конфронтацию со своим народом на улицах своей столицы ради собственного выживания вместо того, чтобы выполнить своё смелое обещание "освободить человечество от оков капитализма".

 

Тот факт, что мы снова наблюдали эти знакомые сцены, ещё раз доказал то, что было доказано двадцать три года назад: социализм не может быть преобразован, он не может развиться в демократию и рыночную экономику, вне зависимости от того, насколько осторожны реформаторы и насколько постепенны реформы. Сам принцип, на котором была построена эта система, должен быть изменён, и по этой причине старые политические структуры не способны противостоять, когда на них давят. Они либо закручивают гайки, либо разрушаются.

 

В этом смысле Горбачев ничем не отличался от других коммунистических реформаторов, таких как Дэн Сяопин в Китае или Эдвард Герек в Польше. Все они начинали с экономических реформ и "либерализации", но завершали своё дело огромными внешними долгами и народной революцией, за которой следовало предсказуемое введение военного положения. И, как и другие коммунистические реформаторы, Горбачев не может винить в своей неудаче никого, кроме себя. Когда он пришёл к власти шесть с половиной лет назад, ему выдали огромный кредит доверия. Ему сразу же приписали желание ввести западного типа демократию и рыночную экономику, хотя он никогда не обещал ничего более радикального, чем "демократизация" и "социалистический рынок". Но когда провал его перестройки стал очевиден, он показал своё истинное лицо. И, наконец, в январе 1991 года, он урезал гласность, отложил на неопределенное время любые существенные экономические реформы, приказал расправиться с частной предпринимательской деятельностью, отнял у пенсионеров их сбережения и организовал бойню в странах Балтии. В феврале и Киев, и Москва стали свидетелями первых политических судебных процессов эпохи гласности.

 

Даже так называемые сторонники жесткой линии, которые якобы пытались свергнуть его, были -- каждый из них -- лично отобраны Горбачевым. Как только он решил изменить свою прежнюю политику в конце прошлого года, он заменил своих менее кровожадных коллег в руководстве настоящими приспешниками, способными пойти на то, чтобы ввести военное положение. Затем, в типичной для него нерешительной манере, он остановился на полпути и предал уже и их, когда полмиллиона москвичей бросили вызов его запрету на демонстрации и когда марте бастовали уже целые регионы. Таким образом он просто попал в ловушку, которую сам и приготовил.

 

Спешу сказать, что в августе воплотился в реальность самый мягкий, самый щадящий из всех возможных вариантов событий. Многие в Москве считают, что Горбачев гораздо активнее участвовал в так называемом перевороте, если не вдохновлял его. Как сказали бы многие циники, у него было достаточно очень веских причин для того, чтобы желать "путча", который бы устроили его непосредственные подчиненные. Завершился бы он в конечном итоге успехом или провалом, но это было бы ему выгодно. Действительно, в силу того, что его политика перестройки терпела неудачу, он был не в состоянии предложить какие бы то ни было решения -- только какие-то тактические шаги и краткосрочные схемы, направленные на замедление потери контроля над страной, что было неизбежным. К концу 1990 года существовал только один способ избежать гражданской войны в Советском Союзе -- распустить Союз. Точно так же, как единственным способом предотвратить продовольственные бунты и забастовки было ввести рыночную экономику (и более радикально, чем это было сделано в Польше). Однако, ни одна из этих мер не могла привести к желаемому результату, пока у власти оставались Горбачев и его коммунистическая "элита". Ибо кем бы был Горбачев в этих изменившихся обстоятельствах? Неизбранным президентом несуществующей страны. И где была бы его элита? Стояла в очередях за пособием по безработице. 

 

Вместо этого многомиллиардные займы, полученные за границей, стали его единственной экономической политикой -- жалкой заменой реальных реформ. Таким же образом разнообразные манипуляции, направленные на то, чтобы заставить республики подписать новый Союзный договор, заменили трудную задачу роспуска Союза. Однако оба этих "курса" требовали серьёзной дезинформации для того, чтобы увенчаться успехом. Угроза переворота со стороны "сторонников жесткой линии" стала именно той легендой, которая заставляла Запад поддерживать Горбачева на протяжении всех шести лет перестройки, и та же самая угроза использовалась горбачёвской пропагандой для того, чтобы его получить поддержку демократов внутри страны. 

 

~~~~~~~~

 

К августу 1991 года у Горбачева и его товарищей кончился набор доступных им уловок, а у народа кончилось терпение. Экономический саммит в Лондоне стал катастрофой для Горбачева: новые кредиты не предлагались, несмотря на весь обычный шантаж. Внутри страны перспективы давления на республики с целью подписания нового Союзного договора с каждым днем ​​становились всё эфемернее, особенно после того, как Украина -- самая крупная и, безусловно, самая важная республика, открыто отказалась его подписывать. Становилось очевидно, что запугивание возможностью государственного переворота больше не действовало. Необходимо было применить более сильное лекарство и придумать ещё более правдоподобное предупреждение о возможной катастрофе.

 

В итоге "августовский путч" был, по всей вероятности, вовсе не путчем, а, скорее, введением военного положения, замаскированным под путч. Горбачев, конечно, не мог позволить себе возглавить его и предпочёл остаться в тени. Если бы путч завершился успехом, он, несомненно, вернулся бы после своего крымского отдыха в роли примиряющей силы, с по крайней мере частично восстановленной властью. А если бы этот самый странный в человеческой истории путч потерпел неудачу -- что, естественно, и произошло -- он предстал бы перед всем миром как жертва, которая должна быть спасена и вырвана из лап "силовиков" для того, чтобы остаться у власти ещё на шесть лет. Как бы то ни было, вне зависимости от того, поощрял он заговор или нет, Горбачев не мог быть не осведомлен о том, что такая гигантская операция готовится, тем более что в эту подготовку были вовлечены многие из его ближайших помощников.

 

Возможно, самым странным аспектом путча было поведение тех, кого считали заговорщиками. В отличие от своих польских коллег в 1981 году, они не закрывали страну, не отрезали коммуникации, не арестовали самых активных своих оппонентов (и конкретно Ельцина). Вместо этого они ввели танки в Москву, что вызвало негодование внутри страны и протесты зарубежом и созвали пресс-конференцию, к которой были смехотворно плохо подготовлены. Что бы мы ни думали об интеллектуальных способностях этих чиновников, мы вряд ли можем отрицать их опыт в различных сферах управления. Я полагаю, что это были те самые люди, которые организовали блестящий переворот в соседней Румынии всего два года назад. Если путч -- это то, чего они хотели, то они, безусловно, знали, как устраивать путчи.

 

Более того, их настойчивые утверждения, что Горбачев просто болен и вернётся как только ему станет лучше, совершенно не соответствовали самому понятию "путч". Те, чьё намерение -- сменить главу государства, обычно не обещают его возвращения. И, конечно же, они не едут в спешке к предполагаемой жертве, если потерпели неудачу. Нужно признать, что мы не знаем, что именно обсуждали Горбачев и заговорщики, когда снова увидели друг друга в Крыму, но сцену не сложно себе представить. "Вы дураки! Я же сказал вам действовать без меня. Зачем вы сюда приехали?".

 

"Но, Михаил Сергеевич, что нам теперь делать? Вы сказали действовать без вас, а армия отказывается выполнять наши приказы без вашего подтверждения. Вы сказали нам сделать всё без крови, а народ окружил Белый дом, и мы не можем в него войти без огромных жертв. Поедем, пожалусйта, с нами. Вы всё равно обещали приехать через несколько дней. Пожалуйста, решите: вы хотите вводить военное положение или нет?". -- "Вы идиоты! О чём вы? Я ничего не говорил о военном положении!".

 

Я понимаю, что такая сцена может показаться надуманной на посторонний взгляд, но такая модель поведения типична для Горбачева. Например, он утверждал, что ничего не знал о бойне в Тбилиси в 1989 году, и даже наказал местного командира, но через год выяснилось, что он принимал участие в обсуждении, которое шло в Политбюро относительно возможного вмешательства армии. Та же история повторилась в 1990 году в Баку и в 1991 году в Вильнюсе, и каждый раз Горбачев официально ничего об этом не знал. Неудивительно, что его генералы отказались подчиняться, когда в августе прошлого года настала очередь Москвы.

 

Для Горбачева также характерно полагать, что стратегические проблемы могут быть решены с помощью тактических схем, большинство из которых в конечном итоге оказываются слишком сложными для того, чтобы воплотить их в реальность. Таким образом, он, конечно, не хотел уничтожать коммунистические режимы Восточной Европы и не планировал передавать Восточную Германию на блюдечке НАТО. Наоборот, он хотел заменить тамошних "жёстких" коммунистических лидеров на маленьких Горбачевых. Но после впечатляющего начала его европейский гамбит завершился полной катастрофой кремлевских стратегов. Ни один аналитик в КГБ не понимал глубину недоверия и ненависти, которую народы Восточной Европы испытывали по отношению к любому коммунистическому лидеру, будь то "либеральному" или "консервативному". Их новые марионетки не смогли "стабилизировать" Восточную Европу и спасти дело социализма со своими обещаниями придать ему "человеческое лицо". 

 

Сумасшедшие планы, которые реализуются не так, как нужно, являются фирменным знаком Горбачева. И если подумать, разве вся политика перестройки не была таким сумасшедшим планом, попыткой решить стратегическую проблему тактическим путём? В результате, то, что изначально задумывалось как внутренняя перестройка системы, переросло в народную революцию, которая начала угрожать системе разрушением. И фальшивый переворот, который в конечном итоге обрушил её, был лишь логическим завершением политики лжи и манипулирования.

 

В таком развитии нет ничего необычного; Токвиль давно заметил, что самый опасный момент для деспотического правительства -- это когда оно начинает меняться. Подобно многим деспотам-реформаторам до него, Горбачев и его коллеги допустили два основных просчета: они переоценили силу правящей партии и недооценили ненависть народа к старому режиму. То есть, если мы должны кому-то быть благодарны за впечатляющие перемены на Востоке, мы должны быть благодарны народу, а не деспотам. В этом состоит правда и уроки августовских событий, но вы не найдете эту правду в последних мемуарах Горбачева. На самом деле, только несколько страниц -- точнее, двенадцать с половиной -- посвящены описанию реальных событий, и даже эти страницы в основном посвящены доказательству его невиновности и опровержению "голословных утверждений". Текст его "Декларации", якобы написанной 20 августа в знак протеста против действий "заговорщиков"; описание того, как он записал на видео своё заявление и слушал зарубежные передачи; его озабоченность речью, которую он должен был произнести перед путчем: все это нацелено на то, чтобы убедить читателя, насколько тотально он ничего не ведал о надвигающейся драме и как героически он сопротивляется злым планам заговорщиков. Он пишет, что побеждённые силы попытаются начать переврать историю. Они будут выдумывать самую грубую ложь, будут пытаться навести подозрения на Президента и на демократические силы и будут ставить их дело под угрозу.

 

Ходит и такое: я, мол, знал о предстоящем путче. При этом ссылка делалась на интервью, данное 19 августа Лукьяновым [Председателем Верховного Совета]. Следствие покажет все. Так же как цену запущенного слуха, будто Горбачев имел ненарушенную связь, но устранился, чтобы отсидеться и приехать потом "на готовенькое". Так сказать, беспроигрышный вариант. Если путч удался, то Президент, давший ГКЧП шанс, выигрывает. Если путч проваливается, он опять прав. С разных сторон пускаются подобные "утки". Кстати, тот же Бакланов 18 августа, добиваясь от меня согласия на введение ЧП или передачу полномочий Янаеву, рассуждал в том же духе, что и нынешние мастера подлых дел. Он, призывая меня поддержать комитет, говорил: "Вы отдохнете, мы сделаем в ваше отсутствие 'грязную работу' " (!!), и вы вернетесь в Москву". Странное совпадение. Не правда ли? Но если уж те три дня не выбили меня из колеи, то сейчас это тем более не пройдет.

 

Проблема, конечно, в том, что нас там не было, когда эти разговоры предположительно имели место, и мы должны верить Горбачеву на слово. Тем временем Лукьянов парализован инсультом, который с ним случился в заключении, и многие другие доверенные лица Горбачева погибли в результате цепочки загадочных самоубийств. Интересно, сколько действительно нового будет "раскрыто", когда расследование закончится.

 

Остается также задаться вопросом: какова цель этой книги, кроме прозрачно завуалированного оправдания Горбачева за соучастие во всем этом деле. Ибо помимо бесконечных банальностей по поводу "сотрудничества", "прогресса" и "возможностей", постоянная тема книги -- это будущие отношения Горбачева с Западом и его надежда на то, что Запад не оставит своего героя в трудный час:

 

Надеюсь, что теперь на Западе отнесутся с большим вниманием к тому, о чем я настойчиво и многократно говорил, призывая к практическому и результативному сотрудничеству с пашей страной. ... Необходимо лишь учесть, что на данном этапе стремительного перехода к рынку и стабилизационных мер мы нуждаемся в поддержке Запада, особенно Европы, в их готовности максимально пойти нам навстречу.

 

Другими словами, Горбачев надеется, что теперь, в отличие от того, как всё прошло в прошлом июле в Лондоне, Запад выручит его, не задавая неловких вопросов. Это кажется ему настолько важным, что он постоянно забывает, как сильно изменился мир за эти три августовских дня. Он постоянно забывает, что коммунистической партии больше нет, нет Советского Союза, нет Варшавского договора, нет ничего, с чем Запад может иметь отношения. Что, короче говоря, он сам стал неактуальным, в то время как новые силы заняли его место.

 

С активным участием Горбачева -- или без него -- этот странный переворот был скрытым благословением, поскольку он спровоцировал неизбежный крах коммунизма. В конечном итоге народ победил, как и в других конфликтах такого рода, будь то в Будапеште, Праге или Москве. Люди, а не коммунистические реформаторы, такие как Дубчек или Герек, Дэн или Горбачев, являются героями. И то, чего они достигли в конечном итоге, было моральной победой, без которой никакое истинное восстановление невозможно. Только те, кто восстановит своё достоинство, смогут построить новое общество.

 

Три дня и три ночи в августе сделали для нации то, чего не могли сделать все шесть лет перестройки. Они очистили совесть и уничтожили злой дух рабства, поскольку сотни тысяч, если не миллионы, по всей стране решили, что они скорее умрут, чем останутся красными. Новые поколения, ранее аполитичные и социально безразличные, вышли на улицу и преодолели страх, который давил на старшие поколения. На их лицах можно видеть новое выражение, и это выражение самоуважения.

 

Теперь, наконец, мы можем быть уверены в своём будущем, поскольку только те, кто освободился, могут построить здание демократии на руинах тоталитарного государства. Что касается товарища Горбачева, мы всегда будем помнить его с грустью, как мы помним Людовика XVI или Николая II. И мы всегда будем испытывать необъяснимую благодарность этому чудотворцу за то, что ему не удалось осуществить ни один из своих направленных на Запад политических курсов -- от сдерживания до умиротворения.

 

Журнал New Republic, январь 1992 г. 

 

Перевод с английского Алисы Ордабай. 

Буковский и Урбан. Писатель Джордж Урбан беседует с Владимиром Буковским в развёрнутом интервью для журнала Encounter. 
Журнал Terra Nova. Алекс Федосеев беседует с Владимиром Буковским о внутренней политике России и революциях в Киргизии и в Украине.
Предвыборный манифест Владимира Буковского, 2007 год. 
Правозащитник Витольд Абанькин рассказывает сайту "Уроки советской истории" о свободе, заключении и своих друзьях Юрии Галанскове и Владимире Буковском.
"Старая номенклатура руководит всеми исполнительными функциями этого предположительно нового "демократического" государства". Аналитическая статья Владимира Буковского о первых ста днях правления Ельцина.  
"Пацифисты против мира". Владимир Буковский о "борьбе за мир" как о мощном оружии в руках коммунистов. 
"Тремя днями ранее, два офицера КГБ, мужчина и женщина, пришли в квартиру Нины Ивановны и сказали ей, что их депортируют вместе с сыном, и что у неё три дня, чтобы собрать вещи". Репортаж Людмилы Торн из первого дома Буковских в Швейцарии. 
"Он стал одним из её советников по Советскому Союзу, подспорьем в её готовности бросать вызов коммунизму при любой возможности." Лорд Николас Бетэлл рассказывает о том, как познакомил Владимира Буковского и Маргарет Тэтчер.
"Буковский был таким гигантом, что даже в самой толще тюремного мрака встречал темноту светом. Такой силы был его огонь, что долго находиться рядом и оставаться прежним не было возможным". Алиса Ордабай о Владимире Буковском.
"С окрашенным миролюбием скепсисом он подержал в руках и полистал паспорт, который я ему протянул после обмена обычными для первых минут знакомства фразами". Борис Панкин, посол России в Великобритании, вспоминает о Буковском.
 "В 1967 году следователь, закончив дело о демонстрации, главным инициатором которой был Владимир, сказал: 'Если бы я мог выбирать сына, я выбрал бы Буковского' ". Анатолий Краснов-Левитин о Владимире Буковском.
"Длинная тень пытки". Статья Владимира Буковского в газете Washington Post о тюрьме Гуантанамо Бэй и причинах, по которым ни одна страна не должна изобретать способы легализировать пытки.
"Западные СМИ рассматривают своих сотрудников не как приказчиков в лавке, а как людей, отдающих свои творческие силы делу". Письмо Буковского руководству радиостанции "Свобода" о недопустимости вводимой ими цензуры. 
"Мир готов уступить во всем, лишь бы мировой бандит наконец насытился и угомонился". Вступление Владимира Буковского к книге гроссмейстера Виктора Корчного. 
"Благодаря Володе остались жить и Плющ, и Горбаневская, а скольких миновала страшная чаша сия?" Писатель Григорий Свирский о Владимире Буковском и Викторе Файнберге в своей книге "Герои расстельных лет".
"Почему брак между американкой и русским рассматривается как измена родине?" Предисловие Владимира Буковского к книге Андрея и Лоис Фроловых "Against the Odds: A True American-Soviet Love Story".
"Героическая речь Буковского в защиту свободы, произнесенная во время суда, и пять лет его мучений в отвратительной психиатрической тюрьме, будут помниться еще долго после того, как сгинут мучители, которым он бросил вызов." В. Набоков.
"До тех пор, пока существует символ, народ не побеждён. Пуля в спину -- не решение, потому что символы бессмертны". Владимир Буковский об Армандо Вальядаресе.
"В Вас я нашёл человека, который является и русским, и, одновременно, европейцем". Збигнев Буяк в переписке с Владимиром Буковским. 
"Героизм становится естественной, единственно возможной для человека формой его поведения. Это дано немногим. Владимиру это было дано". Адвокат Дина Каминская о Владимире Буковском.

Владимир Буковский об автобиографии Бориса Ельцина "Исповедь на заданную тему ".

Yeltsin.jpg

Мир узнал о Борисе Ельцине задолго до его первого интервью на телевидении. Мы все слышали сначала о стремительном восхождении его звезды на советском небосводе, а затем о её стремительном падении, но мнения о Ельцине у нас не было. О нем ходило огромное количество слухов, была у него и официальная биография, которая мало чем отличалась от биографий многих других партийных функционеров, но известно было мало. Тот факт, что его политическое возрождение, произошедшее несколько месяцев назад, вызвало у всех удивление, говорит сам за себя.

 

Когда я впервые увидел Ельцина по телевизору -- несколько месяцев спустя после яростных, но недолгого продолжившихся гонений на него -- я не мог поверить своим глазам. Это не может быть правдой, подумал я; такой типаж больше не существует. Прямо в объектив камеры смотрел типичный большевик, большевик прямо из отдела подбора киноактёров. Упрямый, властный, уверенный в себе, честный, неотразимый. Мотор, а не человек -- без тормозов. Он, должно быть, спрыгнул с броневика всего несколько минут назад. Мы все видели такие лица на старых фотографиях, за исключением того, что те люди обычно были одеты в кожаные куртки, а с пояса у них свисал огромный маузер, и большинство из них уничтожил Сталин.

 

Где они нашли этого человека? Его автобиография не ахти какая книга, но она даёт частичный ответ на этот вопрос -- прорисовывает некоторые детали, которые можно добавить к портрету. Ельцин родился в 1931 году в Свердловске, в крайне бедной крестьянской семье, тогда, когда страна была опустошена коллективизацией. При крещении его чуть не утопил пьяный священник, которому за его труд заплатили самогоном, и в последний момент сына спасли родители. Священник не особо переживал и изрёк своеобразное благословение: "Если он дышит, значит, хороший, крепкий парень; я нарекаю его Борис”.

 

Его детство было безрадостным: голод, рукоприкладство, постоянная работа. С шести лет он должен был присматривать за младшими детьми и выполнять всю работу по дому, пока его родители были на работе. За малейшую провинность маленький Ельцин мог быть выпорот своим вспыльчивым отцом. И всё же он всегда был заводилой и в школе, и в Уральском политехническом институте, и на стройке, где после окончания университета работал мастером. В тридцать два года он уже был на главной управляющей должности крупного промышленного комбината. В 1976 году он стал первым секретарём обкома партии, а десять лет спустя -- членом Политбюро без права голоса.

 

Самая яркая черта Ельцина -- это его любовь к преодолению трудностей, его страсть к приключениям и риску. Некоторые критики неверно истолковали это как фанфаронство. К чему, спрашивают они, эти его длинные описания его юношеских подвигов, зачем все эти истории о путешествиях по стране на крышах поездов, о игре в волейбол рукой без двух пальцев? Зачем он настаивал на изучении всех профессий в строительной отрасли, прежде чем занять назначенное ему место мастера? Однако те, кто ставит под сомнение мотивы Ельцина, не понимают, что такое настоящий социализм.

 

Психологическая атмосфера, которая была создана в Советском Союзе в 1930-х и 1940-х годах, заставляла людей выходить за пределы возможного. Лозунг того времени: "Когда страна приказывает нам быть героями, каждый должен стать героем". И герои были. Они были плохо накормлены и плохо одеты, но летчики штурмовали небо, а исследователи покоряли Северный полюс. Практически голыми руками они рыли каналы, строили плотины, создавали крупнейшие в мире промышленные комплексы. Победоносные пролетарии шли от триумфа к триумфу, демонстрируя всесокрушающую силу коллективного труда, используя мощь природы, превращая пустыни в сады. Как же иначе можно создать социалистический рай, кроме как совершать каждый день чудеса? И кто, кроме супермена, мог войти в этот рай?

 

Только намного позже они оглянулись и обнаружили, что сверхчеловеческое и бесчеловечное идут рука об руку. Было несколько героев, остальные стали жертвами. В то время как некоторые горели энтузиазмом, остальные были охвачены страхом. Эти великолепные плотины и каналы превратили реки в вонючие болота, а эти гигантские промышленные комплексы превратили цветущие земли в пустыню, словно природа -- вечный враг людей -- сговорилась разрушить результаты этих титанических усилий.

 

Тем не менее, и жертвы, и герои с ностальгией вспоминают свою юность -- время, когда у их жизни была ясная цель. Некоторые по-прежнему считают, что достаточно ещё одного решительного усилия, ещё одной кампании по борьбе с коррупцией, и можно будет предотвратить катастрофу и вернуть всё в правильное русло. Борис Ельцин был одним из героев -- строил социализм двадцать часов в сутки. Как первый секретарь Свердловской области, которая является третьей по величине промышленной территорией в стране, он был образцовым начальником -- трудолюбивым, требовательным и справедливым; он даже поощрял критику со стороны своих подчиненных, как и положено хорошему коммунисту. Тем не менее, он также выполнил секретный приказ Политбюро о сносе (в одночасье) Дома Ипатьева, в котором царь Николай II и его семья были казнены в 1918 году, места, которое стало туристической достопримечательностью. Ельцин действительно верил в идеалы и мудрость партии. У него не было никаких оговорок: партия была его партией, вне зависимости от того, правильные она принимала решения или неправильные. Он плакал, когда умер Сталин, и осудил его преступления, когда они были раскрыты.

 

Другими словами, он был лидером, идеально подходящим для эпохи перестройки. Горбачев выбрал его первым секретарем Московского горкома КПСС. Там Ельцин, однако, был очень неуместен и быстро начал смущать своих старших коллег. Со времён смерти Сталина москвичи видели в истинно верующих коммунистах источник неприятностей. Публично все, конечно, притворяются истинно верящими в идеалы; но в частном порядке они живут, обмениваясь одолжениями, товарами и услугами, помогая друг другу, как это должны делать добрые соседи во времена бедствий. Истинно верящие -- вымирающая порода, встречающаяся в основном среди старых пенсионеров.

 

Если такое чудище появлялось в здоровом советском коллективе, оно могло стать опасным. Этот слон в посудной лавке мог стать угрозой для благополучия каждого. Я сомневаюсь, что Горбачев понимал, что он делает, когда назначил Ельцина абсолютным хозяином Москвы. Конечно, он не хотел разрушать Москву, только потрясти её, но он сбросил бомбу на столицу. С восьми утра до двух утра следующего дня Ельцин каждый день работал, боролся с коррупцией, наказывал некомпетентность, преследовал "мафию" -- и, тем не менее, "не смог добраться до дна грязного колодца". Этот верящий человек уволил сотни чиновников в сфере торговли, и в результате его чистки 60 процентов партийных боссов потеряли свои места.

 

И, тем не менее, дела пошли ещё хуже, а его старшие товарищи по партии оказывали ему всё меньше и меньше поддержки, и всё больше и больше тревожились. Кто знает -- если бы в руководстве партии было больше таких людей, как Ельцин, мы не наблюдали бы сейчас крах коммунизма.

 

Чем выше продвигали Ельцина, тем чаще он сталкивался с коррупцией и некомпетентностью. Его первые серьезные сомнения относительно партии совпали с его выдвижением в высшие эшелоны власти. Там он узнал о привилегиях, которыми пользовалась партийная элита. Позже, став членом Политбюро, он обнаружил, что "здесь, на вершине, так сказать, на партийном Олимпе, кастовость соблюдалась очень скрупулезно" и что привилегии были огромными. Получилось так, что ему была выделена дача, которой ранее пользовался Горбачев, и он нашёл эту роскошь омерзительной:

 

Eсли уж ты забрался на вершину пирамиды партийной номенклатуры, тут всё — коммунизм наступил! И, оказывается, для него вовсе не надо мировой революции, высочайшей производительности труда и всеобщей гармонии. Он вполне может быть построен в отдельно взятой стране для отдельно взятых людей.

 

Оказавшись на самом верху, он посмотрел вокруг себя и впал в депрессию от того, что увидел. Его коллеги по Политбюро были просто скучными, некомпетентными болтунами:

 

Это и есть главный штаб перестройки. Это и есть мозг партии. Лучшие умы страны. Впрочем, о чем это я? А разве можно было ждать чего-либо иного? Кто у нас в Политбюро — либо деятели, медленно взбиравшиеся вверх по ступенькам иерархии ЦК, аппаратчики до мозга костей. Например, Лукьянов, Медведев, Разумовский; либо бывшие первые секретари обкомов или крайкомов партии — Горбачев, Лигачев, кстати, не забуду упомянуть и Ельцина, также сделавшего партийную карьеру в брежневскую эпоху застоя. … Иногда сам себе задаю вопрос: как же я оказался среди них?

 

Наконец до Ельцина дошло, что он и Горбачев ожидают совершенно разных вещей от "перестройки". Он, Ельцин, хочет спасти страну от разрушения. Горбачев хочет, чтобы произошло как можно меньше изменений. Отсюда и главное слабое место Горбачева -- его страх делать решительные, но трудные шаги. "Главная беда Горбачева, что он не имел и не имеет в этом отношении глубоко теоретически и стратегически продуманных планов. Есть только лозунги".

 

Более того, Ельцин понял, что его продвижение, равно как и продвижение некоторых других, было просто хорошо продуманным ходом в игре, цель которой состояла именно в том, чтобы не позволить произойти слишком многим изменениям, но в то же время создавать впечатление жёсткой борьбы. "Если бы у Горбачева не было Ельцина, ему пришлось бы его выдумать, -- пишет Ельцин. -- В этом живом спектакле все роли распределены, как в хорошей пьесе, Лигачев — консерватор, отрицательный персонаж; Ельцин — забияка, с левыми заскоками". И Ельцин дошёл до точки, где он не мог больше оставаться ни первым секретарем Московского горкома КПСС, ни членом Политбюро.

 

И, тем не менее, он всё ещё продолжал верить в перестройку, верить в высшую мудрость партии и мечтал очистить её от бюрократов и заменить "большую часть состава Политбюро на свежие, молодые силы, на людей энергичных, нестандартно мыслящих". Если бы только он мог обратиться к партии, тогда можно было бы сдвинуть дела с места во всех отношениях. Однако когда наконец-то у него появилась возможность выступить на партийном пленуме осенью 1987 года, он испугался. Он знал, что может не пережить свою неизбежную "гражданскую казнь". И, всё же, он должен был высказать свое мнение или "стать другим человеком". "Важно было набраться смелости и сказать то, что я должен был сказать". За этим последовала, по сути, гражданская казнь, когда "на трибуну с блеском в глазах взбегали те, с кем я, вроде бы, долго рядом работал, кто был мне близок, с кем у меня были хорошие отношения" и предавали его. И это было только начало. Позже был созван ещё один пленум, а затем ещё один, на который его притащили полумертвым после сердечного приступа, чтобы подвергнуть такой же экзекуции и такому же предательству. "Как назвать то, когда человека убивают словами, потому что, действительно, это было похоже на настоящее убийство? ... Да, это была стая. Стая, готовая растерзать на части, — я бы, пожалуй, иначе и не сказал".

 

Этот шок чуть не убил его. Он провел два месяца в больнице, ведя внутренний диалог:

 

Трудно описать то состояние, которое у меня было. Трудно. Началась настоящая борьба с самим собой. Анализ каждого поступка, каждого слова, анализ своих принципов, взглядов, на прошлое, настоящее, будущее, анализ моих отношений с людьми, и даже в семье — постоянный анализ, днем и ночью, днем и ночью…. Что у меня осталось там, где сердце, — оно превратилось в угли, сожжено. Все сожжено вокруг, все сожжено внутри...

 

К тому времени когда Ельцин выздоровел от болезни, чуть было не закончившейся его смертью, он был уже другим человеком. Коммунист умер. Родилось человеческое существо.

 

Вторая жизнь Бориса Ельцина, последовавшая вслед за первой, была не менее бурной. С самого начала люди воспринимали его как единственную реальную альтернативу Горбачеву, как человека, способного сражаться против партии. Чем больше он нападал на партию, тем больше росла его популярность, пока он не стал своего рода святым Георгием. По иронии судьбы его идеи на этом этапе не слишком отличались от идей Горбачева, и он даже оставался членом ЦК; но почти 90 процентов жителей Москвы проголосовали за него на выборах в народные депутаты в 1989 году. Впервые за семьдесят лет страна выразила свою волю на каких-то выборах, и она чётко проголосовала против руководства, как только ей дали такую возможность.

 

В последующие месяцы стремительная поляризация страны и логика политической борьбы ещё больше раскололи Ельцина и Горбачева. Ельцин имел смелость подчиниться воли нации и получил народный мандат; Горбачев не стал рисковать и стал заложником партии. Этот факт, больше, чем что-либо другое, определил последующую политическую эволюцию их обоих. Воплощая желания поддерживающих их социальных слоёв, Горбачев вынужден был сдерживать распад империи (даже если для этого требовалось применять насилие и репрессии), в то время как Ельцин должен был поддерживать республики в их бунте против центра. Один выбрал демократию и покинул партию, как логическое завершение своего человеческого и политического развития. У другого не было другого выбора, кроме как защищать партию до печального конца.

 

Эволюция Ельцина, произошедшая в прошлом году, была довольно эффектной. Он начинал как популист, выступая в основном против партийных привилегий, но закончил как демократ, отстаивающий самую радикальную программу приватизации. Изначально с подозрением относившиеся к его намерениям, лучшие интеллектуальные силы страны присоединились к его команде. Можно только догадываться, сколько еще крещений придется пережить этому человеку, прежде чем страна наконец освободится от коммунистов. На настоящее время, однако, -- и по крайней мере до тех пор, пока партия будет продолжать играть значительную роль -- Ельцин, по всей видимости, является единственным надежным лидером демократической оппозиции в России.

 

И всё же трудно предугадать, что будет с Ельциным, когда кризис закончится, потому что его коммунистическое прошлое наверняка будет преследовать его в любой конкуренции с более молодым демократом с "чистой" репутацией. И он это знает:

 

Я всегда понимал, почему многие приличные люди продолжали относиться ко мне с подозрением, даже когда я попал в опалу. Потому что Ельцин все равно партийный функционер, бывший первый секретарь обкома. Нельзя, невозможно попасть на это место, а уж тем более перебраться в ЦК — и остаться при этом приличным, смелым, свободно мыслящим человеком. Чтобы сделать партийную карьеру, и это всеобщее народное мнение, надо изощряться, приспосабливаться, быть догматиком, делать одно, а думать другое. Так оправдываться бессмысленно.

 

В конечном итоге Борис Ельцин, несмотря на то, что прожил много жизней, и, возможно, незаслуженно, может оказаться не более чем переходной фигурой в Советском Союзе, как Имре Пожгаи в Венгрии или Александр Дубчек в Чехословакии. Только фигура, обладающая безупречным моральным авторитетом может привести страну к её духовному восстановлению после стольких десятилетий лжи и преступлений.

 

Журнал New Republic, сентябрь 1990 года. 

 

Перевод с английского Алисы Ордабай.

 

Одинокий Провидец

SF_edited.jpg

Автор: Владимир Буковский

 

 

- Извините, что беспокою вас, но не встречались ли мы с вами где-то раньше? Вы не... как там это имя...?

 

- Сомневаюсь, что вам знакомо моё имя, -- ответил он. -- В наши дни его никто не знает.

 

В его голосе была капля горечи, которой стало достаточно, чтобы разжечь мое любопытство. На первый взгляд, он был довольно обыкновенно выглядящим стариком, примерно семидесяти пяти лет, с дряблым лицом и лишённой растительности головой. Но на ней, прямо на лбу, была болезненно знакомая огромная фиолетовая отметина, напоминавшая очертания какой-то экзотической страны на глобусе. Возможно, Южная Америка, или даже Индия... Я мог поклясться, что видел его где-то раньше.

 

Мы сидели в баре на Рыбацкой пристани, самом людном месте Сан-Франциско, где можно случайно пересечься с кем угодно из этого мира, или другого мира, который нас всех ждёт. Калифорния, как вы знаете, имеет репутацию странной планеты: если призраки существуют, то это их территория. Невозможно заранее знать, кого вы повстречаете случайно рядом с собой за столом. Мог ли этот субъект быть одним из старых лиц Голливуда, персонажем из великого, но незаслуженно забытого фильма? Он немного напоминал Эдварда Г. Робинсона или кого-то из "Неприкасаемых".

 

- Мог я вас видеть по телевизору?

 

- Да, конечно, телевидение. -- Он был явно раздражен. -- Много раз. И даже на обложке журнала Time. Всё, что вам, местным, доступно -- это телевидение и журнал Time. И если ваше лицо исчезает с экрана на две недели, можно считать, что вы умерли. Отработаны, забыты, приговорены к забвению. Не старайтесь вспомнить моё имя, юноша. Это за пределами ваших возможностей. Но не говорите, что не помните те события. СОБЫТИЯ! Я единственный Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, сбежавший на Запад. Вспоминаете? 

 

Сказать, что мне стало стыдно -- это ничего не сказать. Я был посрамлён. Как я мог не узнать его? Вот же он, во всей своей красе -- товарищ Горбачев, сидящий прямо передо мной, пьющий водку-тоник и пребывающий в очень сердитом настроении. Этот знак у него на лбу. ... Какой я идиот. Его дезертирство. Сколько раз я говорил себе никогда не заговаривать с незнакомцами в Калифорнии?

 

Конечно, я вспомнил каждую деталь того потрясающего события, как будто это было вчера. Было это пятнадцать лет назад или семнадцать? Нет, должно быть, прошло больше времени. Да, это был 1988 год, последний год президентства Рейгана. Это произошло на встрече Горбачева и Рейгана на высшем уровне в Вашингтоне: "первая пара Советского Союза" неожиданно попросила политическое убежище прямо в Рузвельтовском кабинете Белого дома.

 

Последовал полный беспорядок, совершенный хаос. Рейган сначала подумал, что это шутка, и повторил её (не для печати) журналистам -- эти сумасшедшие русские с их чёрным юмором! Но пара настаивала на своём и отказывалась уходить, прячась от своей свиты где-то в Старом административном здании.

 

Затем настал черёд стыда и даже паники: как теперь будут складываться отношения между Востоком и Западом? Прежде всего, кто, чёрт возьми, будет теперь подписывать соглашение о контроле над вооружениями, что являлось главной целью саммита? Эти чёртовы русаки! Не могли они пождать, пока соглашение будет подписано? Под давлением Конгресса кабинет Рейгана раскололся относительно того, предоставлять убежище или нет, и какое-то время официальная версия гласила, что гости заболели. Советы, естественно, предложили направить своих врачей с оборудованием для интенсивной терапии, чтобы навести порядок, но пара забаррикадировалась в одном из кабинетов Старого административного здания вместе с Нэнси, которая вошла к ним, чтобы обговорить возможные пути мирного разрешения ситуации.

 

Тем временем пресса прознала, что происходит нечто действительно грандиозное, особенно после того, как охранник неофициально передал информацию газете Washington Times за один миллион долларов. Возмущённые тем, что эту информацию пытались от них скрыть, журналисты потребовали объяснений и практически осадили Белый дом. Никто не мог войти или выйти без того, чтобы не стать объектом их пристального внимания. Огромная толпа собралась снаружи, блокируя всё движение транспорта и к вечеру выросла до нескольких тысяч. Ставки были один к десяти, что пара останется.

 

К утру, поняв, что продолжать что-либо утаивать невозможно, Советы заявили, что главу их государства похитили и пригрозили, что примут ответные меры. Обе стороны перешли на режим угрозы ядерного удара, но военное столкновение было предотвращено: пара перебежчиков, бледная и дрожащая, появилась перед прессой, взявшись за руки, и подтвердила, что они действительно "выбрали свободу". Именно такими мир увидел их в новостях тем вечером.

 

Некоторое время они были повсюду, на каждом ток-шоу и в каждом новостном часе. Они были невероятно популярны. Хьюи Льюис записал песенку "Gorby's Gonna Stay"; были выпущены футболки, значки и даже фантастическая телепьеса на документальной основе под названием "Побег из Кремля". Горбачёва сыграл великолепный молодой блондин с голубыми глазами и калифорнийским загаром, хотя его роль и была второстепенной, а первой -- роль его жены Раисы (в исполнении Джейн Фонды), которая явно была главной фигурой в Кремле и вдохновителем их побега, который состоялся -- по её словам, которые она использовала, чтобы убедить слегка скучного, но честного Горби -- для того, чтобы спасти человечество от ядерной катастрофы. Всё, что он должен был сделать -- это разделаться с несколькими из своих коллег в Политбюро, что он красивым образом и осуществил. Концовка была действительно трогательной: они оба, молодые и красивые, появляются на ступеньках Белого дома перед ликующей толпой. Я был очень тронут, когда в первый раз посмотрел этот полудокументальный фильм.

 

Но затем начались президентские выборы с их обычной кутерьмой, и наша "первая пара" вскоре стала вчерашней новостью. Почему-то они так и не объяснили должным образом, почему они сбежали. Конечно, они сбежали не из-за бассейнов, которые Рейган показал им во время полёта на вертолете над пригородами Вашингтона.

 

- Видите ли, -- объяснял мне сейчас старик, -- к тому времени, как мы приехали в Вашингтон, моя реформа находилась в состоянии хаоса. Возможно, вы помните, что она состояла из трех частей: перестройка, ускорение и гласность, и они были разработаны именно в таком порядке. На самом деле мы достигли впечатляющего ускорения, но нам не удалось осуществить перестройку -- всё это, заметьте, в атмосфере полной гласности. Вы понимаете, что это значило? Кому нужно ускорение без перестройки, в то время как гласность позволяет это понять каждому дураку в стране? Это всё равно, что крутить педали велосипеда без колес, все быстрее и быстрее, посреди насмешливой толпы. У вас может возникнуть вопрос -- почему мы потерпели неудачу. Потому что, с одной стороны, партия хотела только ускорение и не хотела ничего слышать ни о перестройке, ни о гласности. С другой стороны, военные и технократы хотели перестройки, и ничего другого, в то время как люди были все за гласность, и к черту перестройку и ускорение.

 

Легко понять, что, учитывая такое соотношение сил в стране, мы получили ускорение гласности вместо ускорения перестройки. Хотя это и радовало людей, это безусловно было плохо для партии и для военных, и, следовательно, очень опасно для меня. Кроме того, было заключено это проклятое соглашение с Рейганом о контроле над вооружениями, которое не  оставляло никакой надежды на перестройку, в то время как мы продолжали ускорять гласность. Я просто не мог вернуться домой после подписания самому себе смертного приговора.    

 

Но как же я могу объяснить всё это в ток-шоу или новостной программе? Обычно у меня едва хватает времени, чтобы объяснить теорию Маркса о базисе и надстройке, и тут передача заканчивается. Без таких объяснений совершенно невозможно понять, что ускорение гласности -- это просто перестройка надстройки, или, я бы сказал, реструктуризация верхнего слоя формации, в то время как реальный прогресс невозможен без перестройки базиса. И я сдался. Раиса болтала с ними о моде и диетах, а я просто улыбался и кивал.

 

- Подождите минутку, -- запротестовал я, -- в то время же существовало несколько серьёзных телевизионных программ.

 

Он саркастично улыбнулся.

 

- Да, конечно. Серьезные программы. Я нашёл одну, в прайм-тайм, где отводился один час на обсуждение всех тем. Смешно! Мне нужно было как минимум четыре часа, как на съезде партии. Но даже это было лучше, чем ток-шоу. Два фокусника вели эту передачу: мистер Действительно и мистер Никак, Джим и Робин. Добрый вечер, Джим. Добрый вечер, Робин. Они говорили за всех. Кто они были вообще такие? Они читали Ленина? Знали что-то о базисе и надстройке? Нет, но у обоих было своё мнение. Очень вежливые, очень демократичные: у вас своё мнение, а у меня своё. Идиоты! У меня нет мнений, у меня есть знания. Я рассказал им, что знал. Ты согласен, Джим? Никак не согласен, Робин. Действительно, Джим. Действительно, Робин.

 

Ещё хуже было с так называемыми экспертами. Они никогда не спорят, но если ваше мнение отличается от их мнения, они будут просто игнорировать вас. За вашей спиной они будут говорить, что у вас затаённые обиды. Он же перебежчик? Как перебежчик может быть объективным? Удивительно, не правда ли? Когда я был Генеральным секретарем, все те же люди были за то, чтобы "разговаривать" со мной, за то, чтобы "понимать" меня, "наводить мосты". Но с того момента, как я начал жить среди них, получил возможность свободно высказываться, они перестали пытаться понять меня, разговаривать со мной, или наводить мосты. Стал ли я другим только потому, что я теперь живу здесь?

 

Когда я был Генеральным секретарем, меня называли "либералом", считали меня "харизматичным" и "хорошо образованным", хвалили каждое моё слово. Теперь я "недемократичен", "догматичен" и "неприятен".

 

- Почему вы не написали ещё одну книгу? -- спросил я.

 

- Зачем? Либо ты пишешь для широкой аудитории, и тогда эта книга -- мусор, либо ты пишешь серьёзно, и тогда никто не будет её читать, кроме тех, кто "не согласен" с тобой. Я написал три тома, в которых объясняю всё, но ни одно издательство пока не заинтересовалось. Впрочем, Раиса написала книгу за нас обоих -- "Моя жизнь в Кремле", и она стала бестселлером. Не поймите меня неправильно: я не жалуюсь. Мы достаточно богаты, у нас хороший бассейн. Но я хотел объяснить. Только никто не захотел слушать...

 

Он постепенно напивался и наполнялся слезливой жалостью к себе. Я оглянулся вокруг. Мимо держала путь пара пожилых бегунов, хрипящих и кашляющих -- последние из тех, кого оставило в живых это увлечение двадцатого века. На набережной группа голых девушек шумно протестовала против женского равноправия -- так же, как они это делали ежедневно. Вокруг нас празднично одетая толпа ела свежих крабов и креветок. 

 

- Вы сожалеете о том, что сделали? Хотите вернуться? Они вас расстреляют, если вернётесь.

 

- Да, я знаю. Но, по крайней мере, они помнят меня. И будут помнить. Не так, как здесь. В любом случае, какая разница? Я уже похоронен заживо.

 

- Тогда почему вы не сделали попытки?

 

- Сделал. Но они не хотят, чтобы я вернулся -- именно потому, что у них хорошая память. 

 

Он посмотрел на меня и улыбнулся: 

 

- Разве вы не читаете газет? Они собираются подписать ещё одно соглашение с американцами о контроле над вооружениями.

 

Действительно, днём раньше по телевизору было что-то о новой эре "абсолютной откровенности и честности" в Объединенных Советских Республиках Европы, но я не обратил на это особого внимания. Кому нужны эти проклятые Объединенные Республики?

 

The American Spectator, декабрь 1987.

 

Перевод с английского Алисы Ордабай.

 

Владимир Буковский о том, как горбомания препятствовала развитию демократии в России.

 

Выступление Буковского 14 апреля 2008 года на конференции "Советское диссидентское движение и американская внешняя политика в 1980-е годы", организованной Гуверовским институтом. 

 

Наша первая размолвка в отношениях со многими из наших западных сторонников произошла именно из-за следующего вопроса: способен ли Советский Союз реформировать сам себя и продолжить своё существование, или то, что происходит -- это критически важный кризис? Большинство людей, включая некоторых моих хороших друзей, на самом деле приветствовали перестройку, видя в ней жест доброй воли со стороны коммунистической партии, которая теперь стала либеральной, практичной и так далее. Мой хороший друг Маргарет Тэтчер сказала, что с Горбачёвым можно вести дела, и что он по сути хороший парень, он прагматичен. И я помню, как разговаривал с ней вскоре после той её исторической встречи с Горбачёвым, и я сказал: "Зачем ты это сказала?" -- "О, он прагматичен". И я ответил: "Хорошо, дай мне определение прагматичного коммуниста. Потому что, на мой взгляд, это оксюморон. Не может существовать такая вещь как прагматичный коммунист". Она не смогла. И я сказал: "Хорошо. А я могу. Прагматичный коммунист -- это коммунист, у которого закончились деньги. Это очень просто". [Смех в зале]. Но она не хотела верить.

 

Таким образом, большинство западных правительств, за исключением администрации Рейгана, которая была последней из всех, кто поддался обаянию горбачевской перестройки, большинство из них восприняли это как лучшее, что когда-либо происходило. И мы внезапно оказались отрезанными от очень многих наших групп поддержки, правительств и так далее. С этого момента нас начали игнорировать. Нам больше не помогали. Фактически, нас воспринимали как своего рода "белых ворон", которые способны поставить под угрозу благое дело перестройки. Так что весь мир начал защищать генерального секретаря коммунистической партии от нас. Внезапно мы стали плохими парнями.

 

Это подорвало нашу позицию. Юрий составил список из нескольких пунктов -- что делать при переходе от тоталитарного режима к демократии. Первое: "Взятие власти в переходный период". Как мы могли прийти к власти, если нам тогда не разрешили даже приезжать в Советский Союз?! И западные правительства не сделали ничего для этого, чтобы заставить Горбачёва -- своего дорогого друга -- разрешить нам ездить туда. Ничего. Они делали всё, как хотел Горбачев.

 

Это подорвало многочисленные усилия наших друзей, которые понимали, что план Горбачёва не имел ничего общего с демократией или рыночной экономикой, и что это просто была попытка спасти советскую систему, принеся минимальные жертвы. Именно это я обнаружил позже в документах, которые фактически определяли курс перестройки как таковой. Но в то время мы не смогли никого убедить в том, что это был всего лишь способ сохранить систему. Большинству людей Горбачёв очень нравился.

 

Это было первое, что сильно подорвало наши усилия. Мы не смогли стать участниками процесса в самый важный момент исторических перемен. Мы были отрезаны и остались снаружи. Наши друзья внутри страны пытались продолжать прилагать усилия, но мы не могли им помочь. Вся материальная помощь, которую мы раньше могли получать от фондов, таких как Bradley, Scaife и других, the Conservative Foundation, внезапно иссякла. Они перестали нас поддерживать. Даже Национальный фонд демократии перестал поддерживать Юрия.

 

Поэтому мы не могли даже помочь людям, которые находились под огромным давлением и которым необходимо было создать новые структуры. Переход от диссидентской стадии к демократическому обществу очень сложен. Невероятно сложнен. Это почти чудо, что нескольким странам это удалось, таким как Польша и Чехия. Но для этого требовались определенные условия -- вот почему это удалось. 

 

Во-первых, их продолжал поддерживать Запад. И эта помощь не прекратилась в переходный период. А у нас прекратилась. 

 

Во-вторых, не будем забывать, что тоталитарная система отличается, скажем, от авторитарной системы или от диктатуры тем, что она меняет общество гораздо глубже. Она фактически разрушает институты и создает вместо них ложные, фальшивые институты. Например, Франко или Пиночет, когда они пришли к власти, запретили профсоюзы, но они никогда не думали о создании вместо них фальшивых или подложных профсоюзов, которые стали бы частью их аппарата. Но в тоталитарных обществах именно это и произошло. Так что это непростая задача -- нельзя просто взять создать демократию. Так не бывает. Не будем забывать, что у нас было 73 года коммунистического режима, а в Восточной Европе -- только 50 лет. Разница состоит в наличии целого поколения. У нас было три поколения людей, родившихся и выросших при коммунистическом режиме. В то время как в Восточной Европе их было всего два. Что это значит? Это значит, что у них всё ещё сохранялись поколение, которое помнило, как жить в условиях демократии, как продуктивно работать, как жить по-человечески. В России об этом никто не вспоминает.

 

Источник: https://www.dailymotion.com/video/xgj0ui

КГБ обживается,

Запад улыбается

 

National Post (Канада), 28 января 2000 г. 

 

 

 

Автор: Владимир Буковский

 

Можем ли мы представить себе, чтобы бывший офицер СС стал канцлером Германии? И даже если такое маловероятное событие произойдёт, можем ли мы представить себе, чтобы Запад с энтузиазмом приветствовал его? Можем мы представить себе, чтобы западные учёные мужи с одобрением отмечали, что новый канцлер принадлежит к "элите" немецкого общества и хвалили его управленческую хватку, личную честность и намерение вдохнуть новую жизнь в приходящее в упадок государство?

 

Тем не менее, именно это и происходит снова и снова, как только кто-то из КГБ добирается до вершины российской пирамиды. Всё началось с Юрия Андропова, который был провозглашён любителем джаза и "тайным либералом". За ним последовали премьер-министры и выпускники КГБ Евгений Примаков, Сергей Степашин и Владимир Путин, ещё не вступивший в должность президента Российской Федерации. Каждого из них в своё время приветствовали как смелого реформатора и гаранта стабильности.

 

Г-н Путин не является даже очень впечатляющим продуктом этой организации, поскольку его карьера на поприще плащей и кинжалов, где он не дослужился до звания выше полковника, сводилась в основном к деятельности в пределах безопасного периметра Восточной Германии. Он такой же безликий и тусклый, как и те агенты КГБ, которые ходили за мной по московским улицам. Но похвалы и ожидания в его адрес со стороны Запада невероятны -- наконец-то мы увидим решительный поворот к лучшему, закон и порядок начнут твёрдо соблюдаются на всей необъятной территории России, и демократия и рыночная экономика наконец-то в ней укоренятся.

 

Несмотря на всю эту шумиху, никто не может нам ничего сказать о программе Путина -- даже о том, есть ли она у него. Распространяются несколько цитат из прошлых выступлений, якобы в поддержку демократии в России, хотя можно легко найти такое же количество цитат с совершенно противоположным смыслом.

 

Всё, что мы действительно знаем, -- это то, что будучи премьер-министром, он пообещал увеличить военные расходы на 57%. А в разговоре со своими бывшими коллегами по КГБ на годовщине основания советской тайной полиции он похвалил "органы государственной безопасности", прошлые и настоящие, за то, что они "всегда защищали национальные интересы России".

 

Короче говоря, мы наблюдаем результат последних десяти лет развития, а точнее, его отсутствия: возвращение к власти КГБ с Путиным в качестве безликого представителя корпорации. История, возможно, будет судить о Ельцине более снисходительно, чем я, но я не могу описать его президентство иначе, чем десятилетие упущенных возможностей. Когда августовский переворот 1991 года потерпел провал, и власть свалилась ему в руки, он абсолютно ничего не сделал для того, чтобы покончить со старым режимом.

 

Когда в оппозиции к нему почти никого не было, он не сумел демонтировать тоталитарные структуры государства. Недостаточно было просто опечатать штаб партии и конфисковать её имущество. Необходимо было демонтировать остальную часть тоталитарного механизма, включая КГБ с его изощрённой системой секретных агентов; чудовищно огромную армию со слишком большой промышленной базой; и министерства, которые всё ещё контролировали все аспекты производства и распределения.

 

Прежде всего, коммунистический режим должен был быть раз и навсегда лишён легитимности путем систематического разоблачения его преступлений -- предпочтительно в ходе открытого судебного процесса или общественного расследования, в ходе которого соответствующие документы партии и архивов КГБ могли были быть опубликованы через средства массовой информации.

 

Вместо этого Ельцин просто перетасовал старую колоду бюрократических карт. В результате увеличилась бюрократия, заполнившая вакуум власти. Даже его экономическая "реформа", разрекламированная на Западе как шаг к свободному рынку, стала полной катастрофой. Он "приватизировал" наиболее прибыльную государственную собственность, отдав её в руки либо номенклатуры, либо откровенных преступников, в то время как большинство россиян обнищало неописуемо. Уже одно это дискредитировало демократию и рыночную экономику на десятилетия вперед, заставляя старых коммунистов выглядеть прилично по сравнению с ними.  

 

Что касается Ельцина, то эта катастрофа ознаменовала начало его отступления. Даже штурм Белого дома в октябре и насильственный разгром старого Верховного Совета не сделали его положение более надёжным: новый парламент (Дума) не только не улучшил положение, но с этого момента сделал его фактически заложником "силовых министерств". (Армии, МВД и КГБ-ФСБ). Они стали единственной силой в стране, которая всё ещё поддерживала его, хотя, по выражению Ленина, "как веревка поддерживает повешенного". В конце концов, он был рад передать им свою власть в обмен на иммунитет от судебного преследования.

 

Сейчас мы наблюдаем логическое завершение этой драмы -- точнее, короткой трагикомедии российской демократии. Излишне говорить, что восхождение Путина не означает полного возврата к тоталитарному прошлому просто потому, что ничто не может вернуть это прошлое. Каким бы безжалостным и хитрым они ни были, даже КГБ не может совершить такое чудо.

 

Но они обязательно будут стараться. То, как они объединили всё российское общество, включая "либеральных интеллектуалов", вокруг поддержки кровавой бойни в Чечне, является предвестником грядущих событий. Строить государство на крови невинных -- их ремесло; это единственный способ, которым они знают, как "защищать государственные интересы России". И результат всегда один: много крови и никакого государства.

 

Неужели этого хочет Запад? А если нет, то почему все на Западе кажутся такими довольными?

 

Перевод с английского Алисы Ордабай.