top of page

Vladimir Bukovsky's 1967 Trial 

Суд над Владимиром 

Буковским, 1967 год. 


Excerpts from The Case of the Demonstration on Pushkinskaya Square on January 22, 1967: A collection of documents edited by Pavel Litvinov.


Overseas Publications Interchange, Ltd., London, 1968.



The trial lasted three days: August 30th, August 31st, and

September 1st.


August 30, 1967, 10 a.m.


The indictment in the criminal case against V. K. Bukovsky, V. N. Delaunay, and E. I. Kushevon charged under Article 190-3 of the Criminal Code of the Russian Soviet Federative Socialist Republic (RSFSR).


On January 19, 1967, a number of people have been arrested by the state security: Galanskov, Dobrovolsky, Lashkova and Radzievsky. They were charged under article 70, part I, of the Criminal Code of the RSFSR. Their friends and (to varying degrees) confederates Bukovsky, Delauany, Kushev and Khaustov (convicted) remained at large. A group of these persons, together with other persons whose identities have not been identified by the investigation, grossly violated public order on Pushkin Square at 6 p.m. on January 22, as a result of which they have been charged under article 190, part 3, of the RSFSR Criminal Code.


V. K. Bukovsky, being an opponent of the communist ideology, as early as in 1962 had been tried under Art. 70, part 1, of the Criminal Code for production and distribution of an anti-Soviet document and a photocopy of a section of a book by Milan Djilas titled "The New Class". At that time he had been declared mentally ill and sent to a psychiatric hospital for compulsory treatment. After having been discharged from the hospital in 1964, he established contact with Tarsis, and through him — with representatives of the NTS, to whom he, together with his friends (Batshev, Gubanov) handed over typewritten collections of works by young poets from the so-called "SMOG" association. In the summer of 1966, together with Dobrovolsky, Gubanov, Delaunay, and Kaplan, he met with an NTS emissary named Philip, but did not engage in any hostile actions during that meeting.


V. N. Delaunay, having been left to his own devices from childhood, fell under the influence of tendentious rumors, both concerning domestic and foreign policy (especially on the matters concerning the period of the personality cult). Being interested in literature, he attended gatherings on Mayakovsky Square and there he established friendly relations with a number of persons from among the so-called "SMOGists", including Gubanov, Galanskov, Dobrovolsky, Lashkova, Vishnevsky and others. These relationships resulted in Delaunay's politically harmful "The Ballad about the Lack of Faith", which he gave to an NTS emissary named Philippe. However, no information about publication of this poem abroad has been found by the investigation.


E. I. Kushev, having fallen under the influence of the religious fanatic A. E. Levitin (Krasnov), was imbued with the ideas of demo-Christianity and began to critically examine Soviet reality from these positions. Showing an unhealthy interest in all kinds of anti-Soviet literature, in the summer of 1966 he received from Kolosov (deceased) one copy of the "Kolokol" magazine, produced and distributed by an anti-Soviet organization in Leningrad. At the same time, he received from Dobrovolsky, Katz and Lashkova three NTS brochures "The Power of Ideas", "Solidarism — the Idea of ​​the Future" and "Our Days", which, after reading, he returned to them.

Bukovsky and Khaustov (convicted), having learned about the arrest of their friends and wanting to draw public attention to this, decided to organize a demonstration on Pushkin Square at 6 p.m. on January 22, 1967, for which, at their direction, slogans were made with words "Freedom to Dobrovolsky, Galanskov, Lashkova and Radzievsky" (2 copies) and "We demand a revision of the anti-constitutional Decree and Article 70". They notified their friends and invited them to take part in the demonstration, explaining its goals and objectives. Thus, they came to Kushev's apartment and to apartments of other persons, inviting them to take part in the demonstration. On January 22, a group of about 30 people gathered at Bukovsky's apartment, which then left the apartment and proceeded to Pushkin Square, with Delaunay carrying one of the slogans, hiding it under his coat. At 6 o'clock in the evening on Pushkin Square, the group gathered near the monument to the poet and raised and unfolded slogans. These actions were suppressed by members of the voluntary public order squad, and Khaustov, holding the banner, resisted. From the other side, this poster was being held by Delaunay. Another poster was held by a young man and a young woman wearing dark coats. By that time, the group around the monument had broken up into several small groups. After some time, Kushev came to the square, and, standing near one of the groups, shouted: "Freedom to Dobrovolsky! Down with the dictatorship!"


Bukovsky, being the organizer and an active participant in group actions that violated public order, pleaded not guilty, but explained his actions by the fact that he was acting against the arrest of his friends: "Having learned about the arrests of my friends, I have decided to protest against this and to organize a demonstration. I informed my acquaintances about this, explaining to them the purpose of the demonstration."


Delaunay, being an active participant in group violations of public order, pleaded guilty, sincerely repented and gave honest, truthful testimony: "I understood the senselessness of this undertaking, but when Bukovsky told me that "the bridges have been burned" and issued an emergency call, I didn’t know what to do, and decided not to stay on the sidelines and to take part in this demonstration. I explain this as my false understanding of camaraderie."


Another active participant in the group actions was Kushev, who pleaded guilty. He appeared on the square when the slogans had already been removed, but nevertheless, wanting to prove himself in front of those gathered, he shouted: "Freedom to Dobrovolsky! Down with the dictatorship!" In fact, he testified as follows: "Having learned about the demonstration, I could not stand aside and decided to take part in it. Arriving late at Pushkin Square, I approached a group of people, among whom was my friend Delaunay, my friend Maslova and a number of others, known to me only in terms that I recognized their faces, having seen them before socially."


Bukovsky Vladimir Konstantinovich, born in 1942, not a member of the Communist Party, not married, unemployed, being acquainted with Galanskov, Dobrovolsky, Lashkova and Radzievsky, and embarking on the illegal path of expressing his demands, organized a demonstration demanding their release and revision of Articles 70 and 190-3 of the Criminal Code of the RSFSR. Moreover, the following slogan was made in his apartment: "Freedom to Dobrovolsky, Galanskov, Lashkova and Radzievsky," and before the demonstration, the participants gathered at his apartment, where he instructed them, invited other people to take part in the demonstration, and himself took an active part in it, holding the slogan. Therefore, he committed a crime under Article 190, part 3, of the Criminal Code of the RSFSR.


Delaunay Vadim Nikolaevich, born in 1947, not a member of the Communist Party, not married, unemployed, having embarked on the illegal path of expressing his demands, took part in the demonstration demanding the release of these persons and the revision of Articles 70 and 190-3 of the Criminal Code of the RSFSR, and held together with Khaustov the slogan "Freedom to Dobrovolsky, Galanskov, Lashkova, Radzievsky," which he transported under his coat to the Square, thus committing a crime under Article 190, part 3, of the Criminal Code of the RSFSR.


Kushev Yevgeny Ignatievich, born in 1947, not a member of the Communist Party, not married, unemployed, having embarked on the illegal path of expressing his demands, learned from Bukovsky and Khaustov about the proposed demonstration, informed Katz, appeared on the Square when there were no more slogans, but nevertheless, wanting to prove himself to the audience, shouted: "Freedom to Dobrovolsky! Down with the dictatorship!", which constitutes a crime under Art. 190, part 3, Criminal Code of the RSFSR.




Senior investigator of the KGB for Moscow and the Moscow region, Captain K. K. Smelov.


Head of the investigative department of the KGB in Moscow and Moscow. region Colonel of Justice Ivanov.


Head of the KGB for Moscow and the Moscow Region, Lieutenant General M. P. Svetlichny.



Interrogation of accused Bukovsky


Judge: Tell the court about the merits of the case.


Bukovsky: Since 1961, I have been wondering if the democratic freedoms guaranteed by the Constitution are real in the Soviet Union.


Judge: Why since 1961? What is this date? 


Bukovsky: This year my friends Osipov, Kuznetsov and Bokshtein were prosecuted for publishing a handwritten magazine. I believe that this was unfair, and since that time I have become an opponent of the atmosphere of unfreedom and silence that exists in our country.


Judge: Today we are not discussing the actions of your friends, but your actions. Speak to the point.


Bukovsky: So I'm talking to the point. The arrest of Galanskov and others is similar to this. There are a lot of such cases in our country — at least the case of Sinyavsky and Daniel.


Judge: We are not talking about Sinyavsky and Daniel, but about you.


Bukovsky: I ask on the basis of Art. 243 of the Code of Criminal Procedure of the RSFSR, to record in the minutes the remark that the judge is not allowing me to speak. As an opponent of all forms of totalitarianism, I have made it my life's goal to fight against anti-democratic laws that lead to political inequality in our country. In particular, I am opposed to the anti-constitutional Decree, which was adopted recently by the session of the Supreme Council, since it contradicts the elementary democratic freedoms guaranteed by the Soviet Constitution. The demonstration that I have organized — in my opinion — is a form of protest and struggle for the abolition of anti-democratic laws.


In accordance with Article 125 of the Constitution of the USSR, this right is granted to citizens, and only the people's patrol volunteers have violated the public order on the Square, and I don’t understand how we can be judged for such actions. As for the second reason for the demonstration: Demonstrations, for example, are being organized in defense of Greek political prisoners, so do we really need to remain indifferent to the fate of our own political prisoners? As for the organization and preparation of the demonstration and participation in it, I will not name the persons who were involved in this, and the circumstances under which this took place.


Prosecutor: Bukovsky, judging by your statements, you do not repent for anything. After all, having spent seven months in isolation, you could have reconsidered your views regarding the Soviet laws.


Bukovsky: I think that this is the most vile argument a prosecutor can utter.


Prosecutor: You know Soviet legislation very poorly. As Article 125 of the Constitution of the USSR states, the freedoms you mentioned are guaranteed in order to strengthen the socialist system and in the interests of the working people.


Bukovsky: So who determines what is in the interests of the working people and what is not? This is sophistry.


Prosecutor: How am I supposed to take your words? You have no specialist education — what right do you have to pass judgement on the Soviet laws?


Bukovsky: Since I am being judged by them, then I have the right to pass my judgement on them.


Prosecutor: The decree against which you are so opposed, has been adopted by the Supreme Soviet of the USSR. So is it possible to oppose it?


Bukovsky: This Decree has been adopted almost in secrecy and has not been discussed anywhere.


Judge: Didn't it occur to you that you were disturbing the public order? Take, for example, Khaustov — he shoed resistance.


Bukovsky: I told everyone not to disturb the public order, and when I saw that Khaustov was resisting, I shouted to him to stop resisting. (After that, Bukovsky files a motion to call policeman Gruzinov, who was on the Square, as a witness, KGB colonel Abramov, writer Kaverin, as one of the signatories of the letter of protest against the Decree of February 16, as well as Radzievsky, who was released from custody. The court denies his petition).



Interrogation of witness Kleimenov


Kleymenov: On January 22, 1967, I was on duty with a group of members of the task unit in the Pushkin Square area. We walked around the Square near the Pushkin monument and the "Rossiya" cinema. At 18 o'clock a group of young people, about 20-30 people, gathered near the monument. They stood for a while and held up three banners. What was written on them seemed unacceptable to me. I approached, introduced myself and demanded that they give me the poster.


They didn't give it to me. It was Khaustov. The second stick was thrown to the ground. I don't know who held it.


Defense Council Alsky: How long did it take from the appearance of these people until you approached them? 


Kleymenov: It was so long ago that I don't remember exactly. 5-10 minutes, perhaps.


Defense Council Alsky: And after which actions of these people did you approach them?


Kleymenov: After they raised their slogans.


Defense Council Kaminskaya: Can we assume that your interference was caused by what was written on the posters?


Kleymenov: Yes.


Bukovsky: What was the violation of public order?


Kleymenov: The fact that a group of people stood there with slogans.


Defense Council Kaminskaya: What exactly did you find unacceptable in those slogans?


Kleymenov: That they demanded a revision of laws, and I respect Soviet laws. And the second slogan bore surnames.


Defense Council Kaminskaya: So you knew those names?


Kleymenov: Yes, I work in the city committee of the Komsomol (the Young Communists League — translator), and by that time I knew those names. That's why I got angry.


Defense Council Kaminskaya: Do you confirm your testimony, made during the preliminary investigation, that your interference was caused by the anti-Soviet content of the slogans?


Kleymenov: I confirm that my interference was caused by the content of the slogans, but perhaps this wording is inaccurate — more likely not "anti-Soviet", but unacceptable.


Bukovsky: Were you wearing arm bands? 


Kleymenov: I wasn't wearing an arm band. 


Defense Council Kaminskaya: Did you know in advance that there would be a demonstration?


Kleymenov: No, we didn't.

Выдержки из "Дела o демонстрации на Пушкинской площади 22 января 1967 года, сборника документов под редакцией Павла Литвинова".


Издательство "Overseas Publications Interchange, Ltd.", Лондон, 1968 год.



Суд продолжался три дня: 30 и 31 августа, 1 сентября.


30 августа, 10 часов утра


Обвинительное заключение по уголовному делу по обвинению Буковского В. К., Делоне В. Н. и Кушева Е. И. по статье 1903 УК РСФСР.


19 января 1967 г. органами государственной безопасности был арестован ряд лиц: Галансков, Добровольский, Лашкова и Радзиевский. Им предъявлено обвинение по статье 70, часть I, УК РСФСР. Из числа их друзей и в разной степени единомышленников на свободе остались Буковский, Делоне, Кушев и Хаустов (осужден). Группа этих лиц совместно с другими лицами, не установленными следствием, грубо нарушила общественный порядок на площади Пушкина в 6 часов вечера 22 января, в результате чего им было предъявлено обвинение по статье 190, часть 3, УК РСФСР.


Буковский В. К., являясь противником коммунистической идеологии, еще в 1962 г. привлекался по ст. 70, ч. 1, УК за изготовление и распространение антисоветского документа и фотокопии части книги Джиласа "Новый класс". Тогда же он был признан душевнобольным и направлен на принудительное лечение в психиатрическую больницу. Выйдя в 1964 г. из больницы, он установил связь с Тарсисом, а через него — с представителями НТС, которым он вместе со своими друзьями (Батшевым, Губановым) передавал машинописные сборники произведений молодых поэтов из числа так называемых "смогистов". Летом 1966 г. он совместно с Добровольским, Губановым, Делоне, Капланом встречался с эмиссаром НТС по имени Филипп, однако никакими враждебными действиями с его стороны эта встреча не сопровождалась.


Делоне В. H., будучи с детства предоставлен сам себе, подпал под влияние тенденциозных слухов как внутрисоюзного характера, так и внешнеполитических (особенно о периоде культа личности). Интересуясь литературой, он посещал сборища на площади Маяковского и там установил дружеские отношения с рядом лиц из числа так называемых "смогистов", в том числе с Губановым, Галансковым, Добровольским, Лашковой, Вишневским и другими. Результатом этих отношений явилась написанная Делоне политически вредная "Баллада о неверии", которую он передал эмиссару НТС по имени Филипп. Однако никаких данных об опубликовании этой поэмы за границей следствием не обнаружено.


Кушев Е. И., подпав под влияние религиозного фанатика Левитина А. Э. (Краснова), проникся идеями демохристианства и стал с этих позиций критически рассматривать советскую действительность. Проявляя нездоровый интерес ко всякого рода антисоветской литературе, летом 1966 г. он получил от Колосова (умер) один экземпляр журнала "Колокол", изготовленного и распространенного антисоветской организацией в г. Ленинграде. Тогда же он получил от Добровольского, Кац и Лашковой три брошюры НТС "Сила идей", "Солидаризм — идея будущего" и "Наши дни", которые после прочтения им возвратил.


Буковский и Хаустов (осужден), узнав об аресте своих друзей и желая привлечь к этому внимание общественности, решили организовать демонстрацию на площади Пушкина в 6 часов вечера 22 января 1967 г., для чего по их указанию были изготовлены лозунги с текстами "Свободу Добровольскому, Галанскову, Лашковой и Радзиевскому" (2 экз.) и "Требуем пересмотра антиконституционного Указа и статьи 70", они оповещали своих друзей и приглашали принять участие в демонстрации, разъясняя ее цели и задачи. Так, они являлись на квартиру к Кушеву и к другим лицам, приглашая их принять участие в демонстрации. 22 января на квартире Буковского собралась группа, человек 30, которая затем покинула квартиру и проследовала на площадь Пушкина, причем один из лозунгов нес Делоне, спрятав под пальто. В 6 час. вечера на площади Пушкина группа собралась около памятника поэту и подняла и развернула лозунги. Дружинниками эти действия были пресечены, причем Хаустов, державший плакат, оказал сопротивление. С другой стороны этот плакат держал Делоне. Другой плакат держали юноша и девушка в темных пальто. К тому времени группа около памятника распалась на несколько группок. Через некоторое время на площадь пришел Кушев, и, встав около одной из групп, выкрикнул: "Свободу Добровольскому! Долой диктатуру!"


Буковский, являясь организатором и активным участником групповых действий, нарушивших общественный порядок, виновным себя не признал, однако объяснил свои действия тем, что он против ареста своих друзей: "Узнав об аресте своих друзей, я решил протестовать против этого и организовать демонстрацию. Я оповещал своих знакомых, разъясняя им цели демонстрации".


Делоне, являясь активным участником групповых нарушений общественного порядка, признал себя виновным, чистосердечно раскаялся и дал честные, правдивые показания: "Я понимал бессмысленность этой затеи, но когда Буковский сказал мне, что "мосты сожжены", и протрубил аврал, я не знал, что мне делать, и решил не оставаться в стороне, принять участие в демонстрации и объясняю это как ложное понимание товарищества".


Другим активным участником групповых действий явился Кушев, который признал себя виновным. Он явился на площадь, когда лозунги были уже убраны, но тем не менее, желая проявить себя чем-нибудь перед собравшимися, выкрикнул: "Свободу Добровольскому! Долой диктатуру!" По сути дела он показал следующее: "Узнав о демонстрации, я не мог остаться в стороне и решил принять в ней участие. Придя на площадь Пушкина с опозданием, я подошел к группе лиц, среди которых был мой знакомый Делоне, подруга Масловой и ряд других, знакомых мне только в лицо, которых я видел в компаниях".


Буковский Владимир Константинович, 1942 г. р., беспартийный, не женат, не работает, будучи знаком с Галансковым, Добровольским, Лашковой и Радзиевским, встав на незаконный путь выражения своих требований, организовал демонстрацию с требованием их освобождения и пересмотра ст. 70 и 1903 УК РСФСР, причем на его квартире был изготовлен лозунг следующего содержания: "Свободу Добровольскому, Галанскову, Лашковой и Радзиевскому", причем перед началом демонстрации участники собрались у него на квартире, где он их инструктировал, он приглашал других лиц на демонстрацию и сам принимал в ней активное участие, держа лозунг, следовательно, совершил преступление, предусмотренное статьей 190, ч. 3, УК РСФСР.


Делоне Вадим Николаевич, 1947 г. р., беспартийный, не женат, не работает, встав на незаконный путь выражения своих требований, принял участие в демонстрации с требованием освобождения указанных лиц и пересмотра ст. 70 и 190s УК РСФСР, держал совместно с Хаустовым лозунг "Свободу Добровольскому, Галанскову, Лашковой, Радзиевскому", который он принес под пальто на площадь, таким образом, совершил преступление, предусмотренное статьей 190, ч 3, УК РСФСР.


Кушев Евгений Игнатьевич, 1947 г. р., беспартийный, не женат, не работает, встав на незаконный путь выражения своих требований, узнал от Буковского и Хаустова о предполагающейся демонстрации, оповестил Кац, явился на площадь, когда лозунгов уже не было, но тем не менее, желая проявить себя перед собравшимися, выкрикнул: "Свободу Добровольскому! Долой диктатуру!", чем образовал состав преступления, предусмотренный ст. 190, ч. 3, УК РСФСР.


Старший следователь УКГБ по Москве и Московской области капитан К. К. Смелов.


Начальник следственного отдела УКГБ по Москве и Моск. обл. полковник юстиции Иванов.


Начальник УКГБ по Москве и Московской области генерал-лейтенант М. П. Светличный.



Допрос подсудимого Буковского


Судья: Расскажите суду о существе дела.


Буковский: Начиная с 1961 года, я задумался над тем, на самом ли деле демократические свободы, гарантированные конституцией, являются в Советском Союзе реальностью.


Судья: Почему именно с 1961 года? Что это за дата? 


Буковский: В этом году за издание рукописного журнала были привлечены к уголовной ответственности мои друзья Осипов, Кузнецов и Бокштейн. Я считаю, что это было несправедливо, и с того времени я стал противником атмосферы несвободы и замалчивания, которая существует в нашей стране.


Судья: Сегодня мы обсуждаем не поступки ваших друзей, а ваши поступки. Говорите по существу. 


Буковский: Вот я и говорю по существу. Арест Галанскова и других аналогичен этому. В нашей стране масса таких дел — хотя бы дело Синявского и Даниэля. 


Судья: Мы говорим не о Синявском и Даниэле, а о вас. 


Буковский: Я прошу на основании ст. 243 УПК РСФСР занести в протокол замечание, что судья не дает мне высказаться. Являясь противником всех форм тоталитаризма, я поставил целью жизни борьбу против антидемократических законов, приводящих к политическому неравенству в нашей стране. В частности, я являюсь противником антиконституционного Указа, который был принят недавно сессией Верховного Совета, так как он противоречит элементарным демократическим свободам, гарантированным Советской Конституцией. Формой протеста и борьбы за отмену антидемократических законов, по моему мнению, является демонстрация, которую я организовал. В соответствии со статьей 125 Конституции СССР право это гражданам предоставлено, а порядок на площади нарушили только дружинники, и я не понимаю, как можно судить нас за такие действия. Относительно второго повода демонстрации: у нас организуются демонстрации, например, в защиту греческих политзаключенных — неужели нам оставаться равнодушным к судьбе своих политзаключенных? Что же касается организации и подготовки демонстрации и участия в ней, то я не буду называть лиц, которые занимались этим, и обстоятельств, при которых это происходило.


Прокурор: Буковский, судя по вашим заявлениям, вы ни в чем не раскаиваетесь, а ведь за семь месяцев, проведенных в изоляции, вы могли бы пересмотреть свои взгляды на советские законы.


Буковский: Я считаю, что это наиболее гнусный аргумент в устах прокурора.


Прокурор: Вы очень плохо знаете советское законодательство. Как гласит статья 125 Конституции СССР, названные вами свободы гарантируются в целях укрепления социалистического строя и в интересах трудящихся.


Буковский: Так кто же определяет, что в интересах трудящихся, а что нет? Это софистика.


Прокурор: Как вас понять? Вы не имеете специального образования — какое вы имеете право судить о советских законах?


Буковский: Раз меня по ним судят, значит, я имею право о них судить.


Прокурор: Указ, против которого вы выступили, принят Верховным Советом СССР. Разве можно выступать против него?


Буковский: Этот Указ был принят почти тайно и нигде не обсуждался.


Судья: А вы не думали, что нарушите общественный порядок? Вот, например, Хаустов сопротивлялся. 


Буковский: Я всем говорил, чтобы порядок не нарушали, и когда увидел, что Хаустов сопротивляется, я крикнул ему, чтобы он прекратил сопротивление. (После этого Буковский заявляет ходатайство о вызове в качестве свидетеля милиционера Грузинова, который был на площади, полковника КГБ Абрамова, писателя Каверина, как одного из подписавших письмо с протестом против Указа от 16 февраля, а также Радзиевского, освобожденного из-под стражи. Суд в ходатайстве отказывает).


Допрос свидетеля Клейменова


Клейменов: 22 января 1967 года я с группой членов оперотряда находился на дежурстве в районе Пушкинской площади. Мы прогуливались по скверу около памятника Пушкину и кинотеатра "Россия". В 18 часов около памятника собралась группа молодых людей, человек 20-30. Они постояли некоторое время и подняли три плаката. Их содержание показалось мне недопустимым. Я подошел, представился и потребовал отдать плакат. Мне его не отдали. Это был Хаустов. Вторая палка была брошена. Я не знаю, кто ее держал. 


Адвокат Альский: Сколько времени прошло от появления этих людей до того, как вы подошли к ним? 


Клейменов: Это было так давно, что я уже точно не помню. Минут 5—10, наверное.


Адвокат Альский: А после каких действий этих людей вы к ним подошли?


Клейменов: После поднятия лозунгов.


Адвокат Каминская: Можно ли считать, что ваше вмешательство было вызвано содержанием плакатов? 


Клейменов: Да.


Буковский: В чем состояло нарушение общественного порядка?


Клейменов: В том, что группа людей была с лозунгами. 


Адвокат Каминская: Что именно в лозунгах вам показалось недопустимым?


Клейменов: Требование пересмотра законов, а я уважаю советские законы. Да и второй лозунг с фамилиями.


Адвокат Каминская: Так вы знали эти фамилии?


Клейменов: Да, я работаю в горкоме комсомола и фамилии их к этому времени я знал. Поэтому я и возмутился.


Адвокат Каминская: Подтверждаете ли вы ваши показания, сделанные на предварительном следствии, что ваше вмешательство было вызвано антисоветским содержанием лозунгов?


Клейменов: Я подтверждаю, что вмешательство было вызвано содержанием лозунгов, но, может быть, формулировка неточна — скорее не антисоветским, а недопустимым.


Буковский: Были ли на вас повязки? 


Клейменов: У меня повязки не было.


Адвокат Каминская: Знали ли вы заранее о том, что будет демонстрация?


Клейменов: Нет, не знали.

Interrogation of witness Dvoskin


Dvoskin: We were at the Pushkin Square because it was expected that something would happen there on that day, and so we were sent there. A group of people gathered around the monument. I was standing at the newspaper stand along with several members of the task unit. Three slogans were raised by the monument. When they were raised, we went to those who have gathered there suggesting they hand over the slogans and disperse. I detained a guy and a young woman: they did not resist, and went with me and with Malakhov. I heard some fuss, then it turned out that Khaustov was being detained. I told Malakhov to take the guy and the young girl to the headquarters, and to return and help. I heard someone shout, "Don't resist!" And Khaustov began to walk quietly, and all the rest calmly dispersed. But a few people remained, they stood in groups of two and three. 5-7 minutes later, after everyone had dispersed, a cry was heard from one group: "Down with the dictatorship! Freedom for Dobrovolsky!" I went up to the screamer and asked what he objected to and who is it that should have his "freedom". He replied that his friends had been arrested. I invited him to come with me, and he went with me to the headquarters without resisting.


Further, in response to the questions of Defense Council Kaminskaya, Dvoskin said that before the slogans had been raised, the members of the task unit did not approach the protestors, and that their intervention was caused solely by the content of the slogans, that he himself did not wear an arm band, but he saw an armband on someone else.


Interrogation of witness Cherkasov


Cherkasov's testimony basically coincides with Dvoskin's. He also confirmed that after the proposal to disperse, everyone calmly dispersed. According to him, he did not wear an arm band; he does not know whether the others did or not.


Then the testimony of the militiaman Gruzinov, given by him during the preliminary investigation, is read out, in basic terms repeating what he showed at Khaustov's trial.



August 31, 1967. 10 a.m.


Interrogation of the witness Viktor Khaustov


(Khaustov is brought into the room under escort).


Judge: Since you are a convict, you will not give an oath regarding giving false evidence. But we hope that you will tell us truthfully about the merits of the case. Please speak.


Khaustov: Please ask specific questions.


Judge: What do you know about the organization of the demonstration? 


Khaustov repeats what he said when he himself was tried (see the record of Khaustov's trial), and ends with the words: "I organized the demonstration."


Judge: What part did Bukovsky take in organizing the demonstration?


Khaustov: I shared my thoughts with Bukovsky, and he agreed with me.


Judge: And who came up with this idea earlier — you or Bukovsky?


Khaustov: I think that this idea has occurred to many people, but I personally shared it with Bukovsky, and he agreed with me.


Judge: Do you think that you have been the initial initiator of the demonstration?


Khaustov: Yes.


Judge: Where were the slogans made? Who wrote them? Who did you notify about the demonstration?


Khaustov: In my opinion, this should not interest anyone, but the investigation was very interested in this, and I do not want to help the investigation.


Judge: How did events unfold in the Square?


Khaustov: We gathered at exactly 6 o'clock on Pushkin Square, raised banners, public order patrol attacked us, I resisted and was taken to the headquarters of the patrol.


Judge: Why did you resist?


Khaustov: These people wore no arm bands, they attacked us suddenly, without showing anything identification, without saying anything, and I did not consider myself obliged to give up my slogan.


Judge: Did you hear Bukovsky's words: "Vitya, don't resist"?


Khaustov: Yes, I heard him, and after that I stopped resisting.


Judge: Did you know why the people whose release you demanded had been arrested?


Khaustov: I know that they were arrested under Article 70 for "anti-Soviet agitation and propaganda", namely for publishing the Phoenix magazine. I do not consider the Phoenix magazine to be anti-Soviet, but even if it were anti-Soviet, I still believe that Article 70 contradicts the Constitution, just like the Decree of September 16th. In 1961, I was involved as a witness in the Ossipov case, and it was at that time that I thought about the legitimacy of the existence of this article in our Criminal Code. I realized that the vague wording of this article gives grounds for any arbitrariness and persecution of dissidents.


Prosecutor: Are you familiar with any fundamentals of Soviet legislation?


Khaustov: I am familiar with the philosophy of law: I have read Hegel and Kant.


Prosecutor: Well, what did you conclude from this reading?


Khaustov: I realized that our legislation, namely Article 70, contradicts elementary universal legal principles.


Prosecutor: Did you have the moral right to assert that the Decree of September 16 is unconstitutional?


Khaustov: I think that as a citizen of my country, just like you, like any person, I not only have the right, but also the obligation to fight what I consider illegal.


Defense Council Melamed: Tell me, what did you read on jurisprudence?


Khaustov: I have already said: I have read Hegel and Kant.


Defense Council Melamed: And which works of Hegel and Kant have you read?


Khaustov: I do not wish to answer thit question.


Defense Council Melamed: Tell me, have you read Lenin's work "State and Revolution"?


Khaustov: Yes, I read it.


Defense Council Melamed: What did you learn from this work?


Khaustov: I do not wish to answer this question.


Defense Council Alsky: Tell me, did you consult with anyone about the legality of your actions?


Khaustov: Yes, we talked to some people.


Defense Council Alsky: Tell me, are these people competent in jurisprudence?


Khaustov: I do not wish to answer this question.


Defense Council Alsky: Please understand, I am asking you not to name names, but your opinion.


Khaustov: I do not wish to answer this question regardless.


Defense Council Melamed: You have a misconception about Soviet laws. You have read Hegel and Kant, but how can you coincide their ideas with the conditions of the Soviet reality, with the legal foundations of the Soviet State?


Khaustov: I believe that they cannot be coincided as long as the Soviet state exists.


(Exclamation from the audience: "Typically anti-Soviet!". Khaustov is led away).



Interrogation of the witness Lyudmila Abramovna Katz


Judge: Which of the defendants do you know?


Katz: All three. Especially Kushev.


Judge: Tell the court what happened on January 22, 1967.


Katz: I thought you were going to ask me questions. After all, the court called me as a witness.


Judge: How did you hear about the rally on January 22, 1967?


Katz: Kushev came to see me. He told me about the arrests and that on January 22, 1967, a rally would be held in defense of those arrested.


Judge: Why did you come to the rally?

Katz: The rally was organized in defense of my friends, and I didn't want to be left out.


Judge: Tell me what you saw.


Katz: Posters.


Judge: Who held the posters?


Katz: I didn't see.


Judge: Who were the young man and a young woman holding the second banner?


Katz: I don't know.


Judge: Did you see how Bukovsky behaved in the Square?


Katz: I saw him when there was a fight with Khaustov. Bukovsky stood nearby and said: "Vitya, calm down, do not resist." He repeated these words, addressing not only Khaustov, but everyone else. I didn’t see Bukovsky there again, since he left the Square. All this happened before a quarter past seven. And at a quarter past seven I saw Kushev coming up and was very surprised to see him. There were few people in the Square. Kushev came up to me and asked what had happened there. I told him that slogans had been raised and Khaustov had already been taken away. After that, I moved away from Kushev and heard a cry of "Freedom to Dobrovolsky!"


Judge: Did you hear anything else?


Katz: No, nothing.


Defense Council Kaminskaya: Have you seen arm bands on anyone?


Katz: No, I didn't.


Bukovsky: Are all the arrested guys now in custody?


Katz: No, Radzievsky has been released.



Interrogation of witness Vladimir Voskresensky


Voskresensky, a student at the Moscow Power Engineering Institute, a friend of Kushev, described Kushev as a good, kind comrade, a somewhat weak-willed person, a talented poet.



Interrogation of witness Larissa Kucherova


Kucherova, an acquaintance of Bukovsky, spoke at length about the irrelevant vicissitudes of her personal life. Then she told how she and Bukovsky nailed the poster to the rails in the gateway. Kucherova testified that she was against the demonstration, spent a long time trying to persuade Bukovsky not to organize it, said that a different form of protest was in order, but he said: "I must."



Interrogation of witness Bezobrazov


Bezobrazov, a member of the task unit of the Moscow Komsomol, testified that public order had been grossly violated in the Square, that he had heard noise and swearing. In addition, he testified that he was wearing an arm band.



Interrogation of witness Alexander Sergeevich Volpin


Judge: Where do you work and in which capacity?


Volpin: VINITI (All-Russian Institute for Scientific and Technical Information — translator), junior research fellow.


Judge: We have called you as a witness and warn you of liability for giving false evidence and for refusing to testify.


Volpin: Before I testify, I must inform you about the statement from the public that did not manage not enter this courtroom. It was given to me, but someone...


Judge: I will ask you questions, and you must answer them. Do you know the accused?


Volpin: I have known Bukovsky for a long time, since the autumn of 1961. I met Delaunay in 1966, at the same time. A year ago he came to visit me during my illness. I do not know the third accused. I can say little about Delaunay — only that he read some of his poetry to me. Among them were both good poems and — I suppose — bad ones.


Judge: Why did he bring you his poems?


Volpin: I don't know, maybe because I once also had my poems published. Bukovsky I know better. In the autumn of 1961, someone introduced us in the street — this acquaintance has been very superficial. Then he joined us at VINITI. At one time I gave lectures on semiotics (this is the theory of signs, philosophy) for the employees. Among my listeners I remember Bukovsky. After that we met more often — but he did not work for us for very long, he ended up in hospital. So I wasn't seeing him for a long time, but during that time I met his parents, visited their house. When Bukovsky got discharged, we sometimes met. Our attitude to each other is normal.


Judge: What drew you to these people?


Volpin: I didn't say that we had anything in common. However, of course, there was a unifying factor — namely, that we are all human beings. This should unite both me and you, and you and the defendants...


Judge: Does the date January 22 of this year tell you anything?


Volpin: Yes, of course. This is the day when a demonstration which took place on the Pushkin Square demanding a revision of the Decree of September 16, which the demonstrators called unconstitutional, and Article 70 of the Criminal Code of the RSFSR, as well as the release of four arrested people. But here I must make a statement with which I entered this room. I was asked to convey this statement to you in writing by people who could not get access into the room. They were not allowed in by some people in civilian clothes, who call themselves public order patrol, but do not wear any bandages. One of them snatched this statement out of my hands when the collection of signatures underneath it had not yet been completed.


Judge: You should have followed that man and then you would know about of the fate of that statement.


Volpin: I do not feel obliged to follow a person who is not a representative of the authorities. In essence: the people in this statement are only asking that the courtroom be radio-equipped and the public be given an opportunity to follow the progress of this case — nothing more.


Judge: I know the contents of this statement, I have it.


Volpin: In that case, I don't need to talk about it anymore. I should only add that if that statement had not been snatched from my hands, there would have been more signatures underneath it. And now to the essence of the issue of the demonstration. First of all, this is not the first demonstration of a legal nature. The first in recent years was on December 5, 1965, when they demanded publicity of the upcoming trial of Sinyavsky and Daniel. At that time I was one of the initiators of that demonstration. Then there were other demonstrations. On December 5, 1965, the demonstrators were also detained, not without resistance from some of the detainees — but everyone was released on the same day, and no one was arrested, so the demonstrators could count on the same outcome on January 22. Our impunity in 1965 cannot be explained by the fact that Article 190-3 did not exist at that time, because a gross violation of public order, if it had taken place, would have entailed consequences in 1965, but that was not the case. Bukovsky and other demonstrators knew this and could count on legal impunity for their actions. Now specifically about the event on January 22. That day I called Bukovsky to meet with him. I did not know anything about the upcoming demonstration, but the day before I heard about the arrest of three young people and wanted to check this report.


Bukovsky told me that he had guests in his apartment and that therefore he could not leave the house, but if I wanted to see him, I could come to him, and I came to him. It was at four o'clock in the afternoon. I don't remember exactly how many people Bukovsky had in his apartment, and I don't remember whether Delaunay was there. We went to the Square together. When we got off the trolleybus, I counted, I think, 17 people, including myself. However, I knew almost none of the demonstrators, and could easily count in someone else as demonstrators. A few minutes before 6 o'clock I moved away from Bukovsky's company, as I heard that much more demonstrators were expected, and I wanted to see one of the others before the demonstration began. Exactly at 6 p.m. according to the clock that hangs on the Square, I was at the monument to Pushkin. I affirm that at that moment the demonstration had not yet begun — I did not see any of the demonstrators on the spot, but I saw two or three young people in civilian clothes standing to the left of the monument. I went to the place where, a few minutes before, I had parted ways with Bukovsky, but I did not find anyone there — apparently, we missed each other in the underground passages. Then I returned to the Square — it was three minutes past seven — and saw people standing calmly with banners. I stopped to read what the banners said, and was already thinking about whether to join the demonstration, but at that moment one of the mentioned people in civilian clothes came up and began to pull away the slogans. Almost everyone gave them up calmly, only one, it seems Khaustov, resisted. I could not see all the details of this scene, because my view was blocked by a ring of people who stood around the place where this scuffle took place.


I heard Bukovsky shout: "Calm down, don't resist!" — and immediately after that, Khaustov was taken away from the Square. The demonstration actually did not continue, although the people had not yet dispersed. Bukovsky stood motionless. I began to leave the Square, but did not leave immediately. I went to the tunnel of the underpass and came back, and so two or three times; once I looked at my watch and noticed the time — 17 minutes past seven. At one point, when I returned to the Square, I met Delaunay there. I hinted to him that it was time to leave, but he did not listen to me and stayed. I left. I did not notice any violation of public order in the Square — apart from the violation committed by these persons in civilian clothes without arm bands, but this is no longer within the scope of the present proceedings. I want to add to this one consideration regarding a slogan that occurred to me at that time. I think...

Judge: We have already listened to you. Do you have any questions for the witness, comrades defense council?


Defense Council Kaminskaya: Yes, I want to know: did Bukovsky consider his demonstration legal?


Volpin: Yes, of course. When the demonstrators called the Decree unconstitutional, then, in my opinion, there was a characteristic mistake: they confused the law with its interpretation.


Defense Council Kaminskaya: Can I conclude from your words that Bukovsky intended to hold his demonstration in full compliance with the law and called on the rest of the demonstrators to do the same?


Volpin: Absolutely.



September 1, 1967. 10 a.m.




We are dealing with a case of a crime that is unusually rare in our country. And in this rarity lies its danger. Three young people are standing accused of organizing a demonstration in the city center against the KGB. Some participants and witnesses do not see in the actions of the defendants a crime under Article 190-3. Many of them cling to stating that the demonstrator's actions did not result in the disruption of transport, etc.


But this is not mentioned at all in the indictment, which refers only to participation in group actions that grossly violate public order, and on the part of Bukovsky, also to organizing  these actions. The mentioned participants and the witnesses who object to this accusation, apparently, allow the confusion of Article 190-3 with Article 206 of the Criminal Code. Both articles refer to gross violation of public order, but Article 206 requires a sign of clear contempt for society, which is indeed not in the indictment, but this is not required for the application of Article 190-3. In addition, Article 190-3 requires group action, which is not required by Article 206.


There are the following grounds for applying Article 190-3. Soviet citizens have the right to express their dissatisfaction with various phenomena of reality, including the actions of the authorities, but there is an established procedure for this.


The defendants staged their demonstration bypassing this procedure, thereby committing a violation of the public order. This violation is gross — in this case, the grossness lies in its impudence, and the impudence lies in the fact that the defendants criticized the laws currently in force and the activities of the state security agencies, thereby undermining their authority. The main violation of public order is in the content of the slogans. Actions, as we see it, were group actions. These actions were active — this is a necessary requirement, because the ordinary participants in the demonstration were not held accountable, some of them acted here simply as witnesses.


But not the three defendants: they all actively participated in the demonstration. Vladimir Bukovsky bears full responsibility: he composed the texts of the slogans, made banners, he invited people to the demonstration, he played the main role during the demonstration itself. Vadim Delaunay held banners with slogans, refused to leave the Square, and was very active at the demonstration. Kushev, however, did not write his slogan on the poster, but I do not see a significant difference between writing a slogan and shouting it out. Bukovsky, moreover, was the organizer of this demonstration.


The actions of the defendants were deliberate. True, they believe that their intent has not been aimed at violating the public order, but aimed at increasing the legal awareness of the population. But we are talking about Bukovsky’s legal awareness, and we have seen a not very high level of this legal awareness. The danger of intent lies in the fact that it is aimed at criticizing the laws and discrediting the KGB.


All three are guilty and responsible. But besides them, there are many others that are guilty: the fathers who abandoned their families are guilty, the mothers are guilty, the godfathers are guilty, who did not warn them from the crime. The mother of Evgeny Kushev remained completely calm about the fact that her son got involved with religion: she, you see, has her own God. Well, and her son went to seek his God, well, this God appeared to us in the form of a witness, his godfather.


I ask the court to find all three guilty. I ask the court to sentence Vadim Delaunay to one year in prison, Yevgeny Kushev to two years in prison, and Vladimir Bukovsky to three years in prison, all of them to be kept in a general regime camp.





My task is extremely difficult. I could talk a lot about the difficult circumstances of his life, mitigating the responsibility of my client. But I have to give it up. This is out of the question — on my part — since my conscience as a lawyer makes me ask the court to acquit Bukovsky in view of the absence of crime in his actions. I hardly need to explain that this does not mean my solidarity with the actions of my client. I can't, and shouldn't, regard his actions as serious. This is not the point. 


The very fact that Bukovsky organized the demonstration is recognized by him and is not disputed by anyone. The main point is that the actions of my client do not constitute a crime — that is, the necessary condition without which the onset of criminal liability would be possible is absent. Demonstrations are allowed in our country — according to the Constitution, this freedom is guaranteed by law. I do not believe that Article 190-3 cancels the right of citizens to demonstrate. Participation in a demonstration can be criminalized only when a demonstration is accompanied by violations of public order specified in any of the articles of the Criminal Code. The actions provided for in Article 190-3 of the Criminal Code are "organization, as well as active participation in group actions that violate public order or are associated with clear disobedience to the legitimate demands of government officials, or which have caused disruption of transport, or state, public institutions or enterprises."


A variety of witnesses spoke here: members of voluntary people's patrol, demonstrators, casual spectators, and finally, a testimony of a policeman was read out. None of them noticed violations of THE public order. We know — this is confirmed by the testimony of witnesses (including the testimony of Khaustov, who was interrogated at the trial, AND who was also one of the organizers of this demonstration) — that Bukovsky gave instructions to the demonstrators demanding strict observance of laws and order. It was not his fault that Khaustov resisted and Kushev let out a cry. According to our law, the organizer is not responsible for the actions of participants which have not been agreed upon beforehand. Thus, even if we consider that there has been a violation of pubic order in the actions of Khaustov and Kushev, then Bukovsky's intent in relation to these actions is absent.


Members of the voluntary people's patrol approached the demonstrators only after the slogans had been raised. And they were attracted only by the words of those slogans. The Prosecutor views the content of those slogans as the main violation of the public order. But under which conditions can the content of slogans be a violation of public order? Under the condition that the texts of slogans are illegal, that is, punishable under Article 70 of the Criminal Code of the RSFSR. But an investigation under Article 70 had already been carried out by very competent authorities, and no crime had been established under that Article. Criminal liability for participation in a demonstration can also occur if slogans, not of a political nature, offend any citizens or offend morality — then the actions of participants of a demonstration will be deemed criminal by virtue of other articles of the Criminal Code. However, none of this is mentioned in the indictment.


Comrade Prosecutor said that the violation of public order by the defendants consisted in the fact that they staged their demonstration in circumvention of the established procedure. This was his only argument on this point of the indictment — and the indictment does not say anything about resisting the legitimate demands of representatives of the authorities or about other group actions, responsibility for which is provided for in Article 190-3. And the established procedure, which the comrade prosecutor spoke about, is not established by the criminal laws, and it is not protected by them. Violations of the public order can be of different types — in particular, minor ones, the responsibility for which is provided for by the Resolutions of the Moscow Council or other local authorities, and punishment for them is administrative, usually a fine. We cannot engage in lawmaking and bring people to criminal liability where there are no legal grounds for this. Criticism of the laws or actions of state security agencies does not in itself entail criminal liability under Article 190. Thus, there is no crime in the actions of my client. I ask the court to acquit him.





I thank my defense council and my comrades.


Preparing for this trial, I expected that the court would fully reveal all the motives for the actions of the accused, and would engage in a legal analysis of the case. The court did nothing of the sort. Instead it busied itself with characterizing the defendants — although whether we are good or bad is irrelevant to the case.


I expected from the Prosecutor a detailed analysis of the "public disorder" that we have created on the Square: who hit whom, who stepped on whose foot. But this did not happen. The Prosecutor in his speech says: "I see the danger of this crime in its audacity."


Judge: Defendant Bukovsky, why are you quoting the Prosecutor's speech?


Bukovsky: It suits my needs, hence I am quoting. Don't interrupt me. Believe me, it’s not easy for me to speak, although outwardly my speech runs smoothly. So, the Prosecutor considers our action impudent. But here I have before me the text of the Soviet Constitution: "In accordance with the interests of the working people and in order to strengthen the socialist system, the citizens of the USSR are guaranteed by law the freedom of street processions and demonstrations." For which purpose had this Article been created? For the May Day and October celebratory processions? But in order to conduct demonstrations organized by the state, it was not necessary to introduce such an article — after all, it is already clear that no one will disperse such demonstrations.


We do not need the freedom to demonstrate "for" if there is no freedom to demonstrate "against". We know that a demonstration of protest is a powerful weapon in the hands of the working people, it is an inalienable right in all democratic states. In which countries is this right being denied? Here I have an issue of "Pravda" newspaper, dated August 19, 1967, carrying a report from Paris. In Madrid, participants in the May Day demonstration have been tried in a court of law. They have been tried under a new law that has recently been adopted in Spain and provides for imprisonment of demonstrators for a term from one and a half to three years. I note the touching unanimity between the fascist Spanish legislation and the Soviet legislation.


Judge: Defendant, you are comparing incomparable things: the actions of the fascist government of Spain and the actions of the Soviet state. Comparison of Soviet policy with the policy of foreign bourgeois states is unacceptable in this court. Stay close to the merits of the indictment. I object to the abuse of the right to speak which has been given to you.


Bukovsky: And I object to your violation of my right to defense.


Judge: You have no right to object to anything. During a court trial, everything is subordinated to the presiding judge.


Bukovsky: And you have no right to interrupt me. I did not evade the key points of my case. On the basis of Article 243 of the Criminal Procedure Code, I demand that this objection of mine be recorded in the minutes.


Judge: (to the secretary): Make a note of it, please.


Bukovsky: The prosecutor spoke without furnishing any proof. But more on that later. None of those who spoke here gave examples of "gross violation of public order" on Pushkin Square — except for one witness, but is it worth talking about him, since his last name is Bezobrazov? ("Bezobrazov" means "man of disgrace" in Russian — Translator). 


Judge: Defendant, stop the unacceptable tone. What right do you have to insult a witness? Moreover, you speak as if you are at a rally, addressing the public. Address the court.


Bukovsky: I am not insulting him. Let's consider the case on its merits. People in civilian clothes, not wearing arm bands, called themselves "members of a voluntary people's patrol." But it was only from their actions that one could tell that they were indeed members of the people's patrol. Members of voluntary people's patrol play a serious positive role in the fight against crime — thieves, hooligans, etc. — but they always wear arm bands. And no instructions give them the right to disperse political demonstrations. By the way, regarding the instructions — where are they? Instructions are not the law, but provided they are indispensable, and provided it is enough to refer to them in court — mind you, they have been applied, people have been detained, and a case has been brought against them — then in such a case the instructions have to be read out in court. But such instructions in any case demand that members of a voluntary people's patrol wear arm bands when they perform their duty. Meanwhile, they haven't even showed us their credentials. When member of the people's patrol Kleimenov ran up to me — the one who spoke here as a witness — he shouted the following: "What sort of disgusting thing have you pegged out here? I'll punch you in the eye!"


Undoubtedly, all of this has been prepared in advance: the people in the Square knew in advance about our demonstration. Indeed, militaman Gruzinov testified that he did not notice any violation of the public order in the Square and did not approach the demonstrators until a certain man in civilian clothes ordered him to detain one of us. Maybe this person was a member of the people's patrol? No. How would an experienced militiaman fail to recognize a member of the people's patrol had he worn an arm band? So who could this person be? Why on earth would Gruzinov obey the order of a private person to detain another person who did not violate the public order? This means that he had been instructed in advance and, apparently, quite specifically.


Colonel of the KGB Abramov arrived at the Square, probably not as a private person. It is unlikely that he was taking a walk there (and his actions do not indicate that this was the case). Regrettably, the court did not call him as a witness — he could have given information about things regarding this case which is no less important than the information provided by many other witnesses.


Note that I have not yet used this word, but here it looks like a provocation. Really, what else would you call it? Imagine that on May 1 you are walking along the street with May Day slogans and some citizen in civilian clothes, without an arm band, takes away this slogan from you. It’s clear here, excuse the expression, that he could get hit in the neck. In the neck. Wasn't this what the members of the people's patrol were counting on, and wasn't it then that Colonel Abramov arrived at the Pushkin Square? Was it not in order to catch the moment when a reason for a criminal case arises? The words of Colonel Abramov, which he said when Delaunay was brought to the headquarters of the patrol, are interesting: "Delaunay, if we had not stopped this demonstration in time, you, a young poet and an cultured young man, would have ended up in prison with thieves and hooligans."


And why was it necessary to conduct so many searches? Why search the house of a person who disturbed public order? To take away from him an object with which he violated public order? We had nothing in our homes that could be taken away from us — we brought everything to the Square. What was there to look for? The cobblestones we were supposed to throw? Well, it would still make sense if the searches were carried out only in our homes. However, searches were carried out even at the homes of witnesses and strangers (lists names). What for? Searches make it possible to conduct surveillance, to search for other participants, etc. However, it is inconceivable that such a number of searches have been carried out following a violation of the public order in the Square. Why are we presented with photographs of people who have nothing to do with the demonstration for identification? All this would make sense only if the searches had been led by the KGB. State security agencies perform a police role in our country. What kind of democracy can we talk about when we are constantly being watched? Let them catch spies. Why are we being interrogated about our acquaintances, about what we did two or three years ago, etc.?


I recognize the important role of the KGB in the efforts to ensure security of the state. But what does the KGB have to do with this case? It does not concern any external enemies. Maybe they thought about internal enemies? There have been no grounds for the intervention of the state security agencies, but let's consider how our case was being conducted.


Why did it drag for seven months? And by the way, why were we immediately placed in the KGB detention center? I will not divert the attention of the court by describing the conditions of the detention center — but there is a difference. Here in the isolation ward, two or three people are being kept in one cell, and in ordinary prisons seven to eight people are being kept in one cell. Living there for many months affects the mental state of a person. In addition, the conditions with food and packages are completely different. So why drag this out for seven months? I see only one explanation: to find some reason to cover up the traces of this unseemly deed. When it became impossible to continue dragging it out for much longer, the trial against us was made unaccessible to the pubic to such a degree that no person could get in here to witness the lawlessness.


The Prosecutor's office began its investigation into our case, but the decision regarding my arrest was signed by the KGB captain Smelov. In its fourth month, our case was transferred from the Prosecutor's office to the KGB. This is a procedural violation: Article 125 of the Code of Criminal Procedure of the RSFSR precisely defines the range of cases falling within the competence of the KGB. Article 190 is not within this range. 


Moreover, on the same day as the Decree about the introduction of this new Article, another Decree was adopted, according to which Article 126 of the Code of Criminal Procedure was supplemented by an order which requires all cases under Article 190 to be processed by the Prosecutor's office. 


And if the KGB found that in our case there were grounds for an investigation under Article 70, then it had the right to start an investigation. But where should the KGB have started? With an indictment. It didn't. Perhaps there was no investigation under Article 70? There was. Judging by the interrogation of witnesses, it was carried out. And there is a document in the file proving that there was an investigation: a decision to terminate the investigation under Article 70. You cannot stop what had not been started. (Lists the violated articles of the Code of Criminal Procedure).


Judge: Defendant Bukovsky, we are not interested in hearing this. Stick closer to the indictment. What impact can what you say have on the merits of your case?


Bukovsky: I have already said that you have no right to interrupt me. And the impact is very simple: do you think it was easy for me — while being detained in the isolation ward — to absorb the fact that I was being accused under Article 70, and an investigation was underway, but that I wasn't being charged under it? The Prosecutor is trying to cover up all these illegal actions of the KGB by unfoundedly supporting the charge under Article 190 of the Criminal Code. In the course of the investigation, the law has been violated, and it is my duty to speak about it, which is why I am talking about it.


We have stood up for the rule of law. Then why the Prosecutor's office — whose duties include protecting the rights of citizens — authorizes such actions of the people's patrol and the KGB?


Now I must explain our slogans. The demonstration was held demanding the release of Galanskov, Dobrovolsky, Lashkova and Radzievsky. But they haven't received their sentences yet. What if it turns out they are innocent? Radzievsky, for example, has already been released from custody. What, then, is the crime of our demonstration?


Now regarding the second slogan. We were not speaking out against the law. We demanded a revision of the Decree of September 16 and Article 70 of the Criminal Code. Is this an  illegal action? We protested against the unconstitutional Decree. Are these anti-Soviet demands? We are not the only ones who find the Decree unconstitutional — a group of representatives from the intelligentsia, including academician Leontovich, writer Kaverin and others, addressed the Presidium of the Supreme Soviet of the USSR with the same demand.


Isn't the Constitution the fundamental law of our country? If we read the full text of Article 125, it says the following:


"In accordance with the interests of the working people and in order to strengthen the socialist system, the citizens of the USSR are guaranteed by law:

a) freedom of speech;

b) freedom of the press;

c) freedom of assembly and rallies;

d) freedom of street processions and demonstrations.


These rights of citizens are ensured by providing to the working people and their organizations with printing houses, supplies of paper, public buildings, streets — yes, streets, Citizen Prosecutor — as well as means of communication and other material conditions necessary for their implementation."


Now about Article 70. We demanded its revision because it allows for too broad an interpretation. Here is what it says:


"Agitation or propaganda carried out with the aim of undermining or weakening the Soviet power, or committing certain especially dangerous crimes, the dissemination for the same purposes of slanderous fabrications discrediting the Soviet State and its social system, as well as either distribution or production and storage of literature of this type with the same intention — shall be punishable by imprisonment for a term of six months to seven years, or exile for a term of two to five years."


Article 70 combines such diverse things as agitation and propaganda aimed at committing especially dangerous state crimes, and, on the other hand, slanderous fabrications against the social order. The range of sanctions is also too wide — from six months to seven years. In the commentary, this article is divided into fourteen paragraphs. Apparently, it is in this manner that it should be revised, making the sanctions more definite. This would reduce the arbitrariness. True, Article 190-1 is already a step in this direction, where one can see a certain tendency toward revision, but this is not enough to fully harmonize it with the requirements of the Constitution.


Judge: Defendant Bukovsky, please keep in mind that we are lawyers, and all those present in this courtroom have also studied in the seventh grade. We understand that you, only now having faced with the problems of law, became interested in them. We welcome such interest, but there is no need to talk about it so much here. Understand: we need to make a decision on the issue of your guilt or innocence, decide your fate. Perhaps you will enter the Faculty of Law of the Moscow State University — there, at seminars, you will discuss these issues at a higher level.


Bukovsky: No, I will not be admitted to the university. I raise my objection to the Prosecutor, who accuses us of juristic illiteracy and frivolity — no, I know the laws and speak about them seriously. And if what I am talking about is so well known, it is all the more incomprehensible why the Prosecutor sees a crime in criticizing laws.


The preamble to Article 125 of the Constitution states: "In accordance with the interests of the working people and in order to strengthen the socialist system, citizens of the USSR are guaranteed by law..." It is absolutely clear that neither legally nor grammatically this preamble can be interpreted as meaning that the freedoms listed in it — including freedom of meetings and demonstrations — are permitted only on condition that they are carried out for the purposes specified in this preamble. Freedom of speech and press is, first of all, freedom of criticism. No one has ever banned praising the government. If Articles concerning freedom of speech and freedom of the press are included in the Constitution, then do have patience to listen to criticism. How does one call countries in which it is forbidden to criticize the government and protest against its actions? Maybe "capitalist"? No, we know that in the bourgeois countries there exist communist parties whose aim is to undermine the capitalist system. In the USA, the Communist Party had been banned — but the Supreme Court declared the ban unconstitutional and restored the Communist Party to all of its rights.


Judge: Defendant Bukovsky, this has nothing to do with the indictment in your case. Understand that the court is not competent to decide the issues you are talking about. We should not discuss, but execute the laws.


Bukovsky: You're interrupting me again. Do understand that it's difficult for me to talk.


Referee: I announce a break for five minutes.


Bukovsky: I did not ask for this, I will soon finish my last statement. You are breaking the continuity of my last statement.


The judge announces a break.


(After the break)


Judge: Defendant Bukovsky, continue your final statement, but I warn you that if you continue to criticize the laws and activities of the KGB instead of giving substantive explanations, I will have to interrupt you.


Bukovsky: Understand that our case is very complicated. We are accused of criticizing the laws — this gives me both the right and the basis to discuss these basic legal issues in my final statement.


But there is another topic. These are questions of honesty and civic courage. As you are judges, you are supposed to possess these qualities. If you really have honesty and civil courage, you will pass the only possible verdict in this case — an acquittal. I understand that it is very difficult...


Prosecutor (interrupts): I draw the court's attention to the fact that the defendant is abusing his right to the last statement. He criticizes the laws, discredits the activities of the KGB, he starts insulting you. A new criminal offense is being committed here! As a representative of the prosecution, I must stop this and urge you to oblige the defendant to speak only on the merits of the charges brought against him, otherwise you can endlessly listen to speeches criticising the laws and the government.


Judge: Defendant Bukovsky, you heard the Prosecutor's remark. I allow you to speak only on the merits of the indictment.


Bukovsky to the Prosecutor: You accuse us of trying to discredit the KGB with our slogans, but the KGB itself has already discredited itself so much that we have nothing to add. To the court: I'm speaking to the point. But what the Prosecutor wants to hear from me, he will not hear. There is no crime in our case. I have absolutely no regrets for having organized this demonstration. I believe that it has done its job, and when I am free, I will again will be organizing demonstrations, and again, of course, in full compliance with the law. This is all I wanted to say.






September 1, 1967, Moscow.


Judicial Collegium for Criminal Cases of the Moscow City Court, consisting of presiding SHAPOVALOVA Yu. B, people's assessors ELFIMOV P. D., KIREEVA L. N., in the presence of the secretary MAKAROVA, and with participation of Prosecutor MIRONOV V. M. and defense council KAMINSKAYA D. I., ALSKI N.S., and MELAMED Sh. A., having considered in the open court the case on charges against:


BUKOVSKY Vladimir Konstantinovich, born December 30, 1942, born in the town of Belebey, Bashkir Autonomous Soviet Socialist Republic, by nationality Russian, not a member of the Communist Party, single, with secondary education, unemployed, disability of the III degree, residing at the following address: Moscow, st. Furmanova, d. 3/5, apt. 59;


DELAUNAY Vadim Nikolayevich, born December 22, 1947, born in Moscow, Russian by nationality, not a member of the Communist Party, with secondary education, single, worked as a freelance correspondent for Literaturnaya Gazeta, residing at the following address: Moscow, Pyatnitskaya st., d. 12, apt. 5;


KUSHEV Yevgeny Igorevich, born August 3, 1947, native of Odessa, Russian by nationality, not a member of the Communist Party, with incomplete secondary education, not working at the time of his arrest, residing at the following address: Moscow, Smolenskaya st., 10, apt. 174, 


— all under Article 190-3 of the Criminal Code of the RSFSR.


Having checked the materials of the preliminary investigation during the court session, after listening to the explanations of the defendants, and witnesses, the Judicial Collegium for Criminal Cases of the Moscow City Court ESTABLISHED THAT:


Defendant BUKOVSKY, having learnt about the arrest of his acquaintances Lashkova, Dobrovolsky and others, with a view to seek their release, in violation of the procedure established by law regarding submitting an application to the relevant authorities concerning this issue, embarked on a path of illegal expression of his demands and non-compliance with Articles 70 and 190-1"3 of the Criminal Code of the RSFSR, became one of the organizers of the actions which grossly violated public order on Pushkinskaya Square in Moscow on January 22, 1967, and took an active part in these actions.


Bukovsky informed his acquaintances about the place, time, and purpose of the gathering, and composed the following slogans: "Freedom to Lashkova, Dobrovolsky, Radzievsky and Galanskov" and "We demand a revision of the anti-constitutional Decree and Article 70 of the Criminal Code of the RSFSR." One of these slogans Bukovsky made at his home.


Bukovsky informed defendants Dalaunay and Kushev about participation in the group actions organized by him (who both took an active part in it), and also informed other persons.


On January 22, 1967, at 6 p.m. on Pushkin Square, in the presence of a large crowd of people who have gathered, Bukovsky and Delaunay were holding up slogans, and defendant Kushev shouted out the following words: "Freedom to Dobrovolsky!", "Down with the dictatorship!"


One of the organizers and active participants, Khaustov (now convicted), at the suggestion of members of the Komsomol task unit to give up the slogan and disperse, refused to give up the slogan and resisted members of people's patrol.


Thus Bukovsky became an organizer and an active participant, and defendants Delaunay and Kushev became active participants in the group action which grossly violated public order.


Interrogated as defendants, Delaunay and Kushev pleaded fully guilty.


Defendant Bukovsky, without denying the stated facts, pleaded not guilty.


The indictment is supported by the following evidence:


- testimonies of the following witnesses, members of the voluntary people's patrol: Kleimenov, Dvoskin, Malakhov, Cherkasov who showed that while they were carrying out their duty to protect public order on January 22 at 18 o'clock, a group of young people, having gathered at the monument to Pushkin, grossly violated public order, raised three slogans demanding to release the arrested: "Lashkova, Dobrovolsky and others, as well as to revise the Decree on the introduction of Article 190 1-3 and Article 70 of the Criminal Code of the RSFSR. Kushev shouted: "Freedom to Dobrovolsky" and "Down with the dictatorship", Khaustov did not obey their demands, resisted, did not give up his slogan.


- the testimony of witness Kucherova regarding how the group action had been organized and conducted, regarding the active role of Bukovsky, whom she tried to dissuade from carrying out such actions.


The indictment is also confirmed by the testimony of witnesses Katz and Khaustov — participants and eyewitnesses of what has been happening; finally, the indictment is confirmed by the explanations of the defendants themselves, by the material evidence attached to the case.


Analyzing all the evidence in conjunction with the materials of the case, the panel of judges considers the indictment of the defendants proven.


Turning to the appropriate punishment for each of the defendants, the judicial collegium takes into account the most active and organizational role of Bukovsky. At the same time, the collegium takes into account sincere repentance for their deeds by Delaunay and Kushev, and the fact that this is the first crime they have committed a crime and, as an exception, taking into account the circumstances outlined, considers it possible apply Article 44 of the Criminal Code of the RSFSR to Delaunay and Kushev.


Based on the foregoing and guided by Articles 301, 303, 315 of the Code of Criminal Procedure of the RSFSR, the Judicial Collegium for Criminal Cases of the Moscow City Court SENTENCES:


BUKOVSKY, Vladimir Konstantinovich, DELAUNAY, Vadim Nikolaevich, KUSHEV, Yevgeny Igorevich — found guilty under article 190-3 of the Criminal Code of the RSFSR and condemns:

BUKOVSKY — to THREE years of imprisonment, taking into account the time already by him in the pre-trial detention, which began on January 26, 1967, with detention in a correctional labor camp under general regime;


DELAUNAY and KUSHEV — to ONE year of imprisonment each in a correctional labor camp under general regime.


By virtue of Article 44 of the Criminal Code of the RSFSR, the present sentence against Delaunay and Kushev should not be carried out — it should be considered suspended for 5 years.


Delaunay and KUSHEV are released from custody in the courtroom.


Material evidence — three slogans — are to be destroyed.


BUKOVSKY is to be kept in custody.

Translated from the Russian by Alissa Ordabai

Допрос свидетеля Двоскина


Двоскин: Мы были на площади Пушкина, так как ожидалось, что в этот день там что-то произойдет, и поэтому нас туда направили. Около памятника собралась группа людей. Я стоял у газетного стенда вместе с несколькими членами оперотряда. У памятника было поднято три лозунга. Когда их подняли, мы направились к собравшимся с предложением отдать лозунги и разойтись. Я задерживал парня и девушку, они не сопротивлялись и пошли со мной и с Малаховым. Я услышал какую-то возню, потом оказалось, что это задерживали Хаустова, и я сказал Малахову, чтобы он доставил этих парня и девушку в штаб, а сам вернулся на помощь. Я слышал, что кто-то крикнул: "Не сопротивляйся!" И Хаустов пошел спокойно, а все остальные спокойно разошлись. Но несколько человек осталось, они стояли группами по-двое, по-трое. Через минут 5-7 после того, как все разошлись, из одной группы раздался выкрик: "Долой диктатуру! Свободу Добровольскому!" Я подошел к кричавшему и спросил, против чего он возражает и кому "свободу". Тот ответил, что арестованы его друзья. Я предложил ему пройти со мной, и он пошел со мной в штаб, не сопротивляясь.


Далее в ответ на вопросы адвоката Каминской. Двоскин сообщил, что до поднятия лозунгов члены оперотряда к собравшимся не подходили, их вмешательство было вызвано исключительно содержанием лозунгов, повязки у него самого не было, но на ком-то он видел повязку.

Допрос свидетеля Черкасова


Показания Черкасова, в основном, совпадают с показаниями Двоскина. Он тоже подтвердил, что после предложения разойтись все спокойно разошлись. Повязки, по его словам, у него не было, насчет других он не знает.


Затем зачитываются показания милиционера Грузинова, данные им на предварительном следствии, в основных чертах повторяющие показанное им на судебном процессе Хаустова.



31 августа, 10 часов утра


Допрос свидетеля Хаустова Виктора Александровича


(Хаустова вводят в зал заседания под конвоем).


Судья: Так как вы осужденный, вы не будете давать подписки о даче заведомо ложных показаний. Но мы надеемся, что вы правдиво расскажете нам о существе дела. Пожалуйста, говорите.


Хаустов: Прошу задавать конкретные вопросы.


Судья: Что вы знаете об организации демонстрации? Хаустов рассказывает об организации демонстрации то же, что говорил, когда судили его самого (см. запись процесса Хаустова), и заканчивает словами: "Демонстрацию организовал я".


Судья: А какое участие в организации демонстрации принимал Буковский?


Хаустов: С Буковским я поделился своими мыслями, и он со мной согласился.


Судья: А кому раньше пришла в голову такая мысль — вам или Буковскому?


Хаустов: Я думаю, что такая мысль пришла в голову многим людям, но лично я поделился ею с Буковским, и он со мной согласился.


Судья: Вы считаете, что вы — первый инициатор демонстрации?


Хаустов: Да.


Судья: Где писались лозунги? Кто их писал? Кого вы оповещали о демонстрации?


Хаустов: На мой взгляд, это никого не должно интересовать, но этим очень интересовалось следствие, а я не хочу помогать следствию.


Судья: Как развертывались события на площади? 


Хаустов: Мы собрались ровно в 6 часов на площади Пушкина, подняли плакаты, на нас набросились дружинники, я оказал сопротивление и был уведен в штаб дружины.


Судья: Почему вы оказали сопротивление?


Хаустов: Эти люди были без повязок, они набросились на нас внезапно, ничего не предъявляя, ничего не говоря, и я не считал себя обязанным отдавать лозунг. 


Судья: Слышали ли вы слова Буковского: "Витя, не сопротивляйся"?


Хаустов: Да, слышал и после этого прекратил сопротивляться.


Судья: Вы знали, за что арестовали людей, освобождения которых вы требовали?


Хаустов: Я знаю, что их арестовали по статье 70 за антисоветскую агитацию и пропаганду, а именно за выпуск журнала "Феникс". Я не считаю журнал "Феникс" антисоветским, но если б он и был антисоветским, то я все равно считаю, что статья 70 противоречит Конституции, так же, как и Указ от 16 сентября. В 1961 году я был привлечен свидетелем по делу Осипова и именно в то время я задумался о правомерности существования этой статьи в нашем Уголовном кодексе. Я понял, что расплывчатая формулировка этой статьи дает основание для всякого произвола и преследования инакомыслящих.


Прокурор: А вы вообще знакомы с какими-то основами советского законодательства?


Хаустов: Я знаком с философией права: я читал Гегеля и Канта.


Прокурор: Ну, и что же вы умозаключили из этого чтения?


Хаустов: Я понял, что наше законодательство, а именно статья 70, противоречит элементарным общечеловеческим правовым принципам.


Прокурор: Имели ли вы моральное право утверждать, что Указ от 16 сентября антиконституционен?


Хаустов: Я думаю, что как гражданин своей страны, так же, как вы, как любой человек, я не только имею право, но и обязан бороться с тем, что я считаю незаконным.


Адвокат Меламед: Скажите, что вы читали из литературы по правоведению?


Хаустов: Я уже говорил: я читал Гегеля и Канта. 


Адвокат Меламед: А какие именно произведения Гегеля и Канта вы читали?


Хаустов: Я не хочу отвечать на этот вопрос.


Адвокат Меламед: Скажите, а вы читали произведение Ленина "Государство и революция"?


Хаустов: Да, читал.


Адвокат Меламед: Что же вы уяснили из этой работы? 


Хаустов: Я не хочу отвечать на этот вопрос.


Адвокат Альский: Скажите, вы консультировались с некоторыми людьми по поводу правомерности ваших действий?


Хаустов: Да, с некоторыми людьми беседовали. 


Адвокат Альский: Скажите, а эти люди компетентны в юриспруденции?


Хаустов: Я не хочу отвечать на этот вопрос.


Адвокат Альский: Поймите, я вас прошу сказать не фамилии, а ваше мнение.


Хаустов: Я все равно не хочу отвечать на этот вопрос. 


Адвокат Меламед: У вас превратное представление о советских законах, вы начитались Гегеля и Канта, но как же можно совместить их идеи с условиями советской действительности, с правовыми основами советского государства?


Хаустов: Я и считаю, что их нельзя совместить, пока существует советское государство.


(Возглас из зала: "Типичный антисоветчик!". Хаустова уводят).



Допрос свидетеля Кац Людмилы Абрамовны


Судья: Кого вы знаете из подсудимых?


Кац: Всех троих. Особенно Кушева.


Судья: Расскажите суду о том, что произошло 22 января 1967 года.


Кац: Я думала, что вы будете задавать вопросы. Ведь суд меня вызвал свидетелем.


Судья: Откуда вы узнали о митинге 22 января 1967 года?


Кац: Ко мне приехал Кушев. Он сообщил об арестах и о том, что 22 января 1967 года состоится митинг в защиту арестованных.


Судья: Почему вы пришли на митинг?


Кац: Митинг был организован в защиту моих друзей, и я не хотела оставаться в стороне.


Судья: Расскажите, что вы видели.


Кац: Плакаты.


Судья: Кто держал другие плакаты?


Кац: Я не видела.


Судья: Кто были юноша и девушка, державшие второй плакат?


Кац: Я не знаю.


Судья: Видели ли вы, как вел себя Буковский на площади?


Кац: Я его увидела, когда была заварушка с Хаустовым. Буковский стоял рядом и говорил: "Витя, спокойно, не сопротивляйся". Эти слова он повторял неоднократно, обращаясь не только к Хаустову, а ко всем. Больше я Буковского там не видела, так как он ушел с площади. Все это произошло до четверти седьмого. А в четверть седьмого я увидела подходившего Кушева и очень удивилась, увидев его. На площади было мало народу. Кушев подошел ко мне и спросил, что здесь произошло. Я ему сказала, что поднимались лозунги и Хаустова уже забрали. После этого я отошла от Кушева и услышала выкрик "Свободу Добровольскому!" 


Судья: Больше вы ничего не слышали?


Кац: Нет, ничего.


Адвокат Каминская: Видели ли вы на ком-нибудь повязки?


Кац: Нет, не видела.


Буковский: Арестованные ребята все находятся под стражей?


Кац: Нет, Радзиевский освобожден.



Допрос свидетеля Воскресенского Владимира


Воскресенский, студент Московского энергетического института, друг Кушева, охарактеризовал Кушева как хорошего, доброго товарища, несколько слабохарактерного человека, талантливого поэта.



Допрос свидетеля Кучеровой Ларисы


Кучерова, знакомая Буковского, много говорила о не относящихся к делу перипетиях своей личной жизни. Затем она рассказала, как они с Буковским в подворотне прибивали плакат к рейкам. Кучерова показала, что он была против демонстрации, долго уговаривала Буковского не устраивать ее, говорила, что надо протестовать иначе, но он сказал: "Я должен".



Допрос свидетеля Безобразова


Безобразов, член оперотряда МК комсомола, показал, что на площади был грубо нарушен порядок, что он слышал шум, ругань. Кроме того, он показал, что у не- го была нарукавная повязка.



Допрос свидетеля Вольпина Александра Сергеевича


Судья: Где и кем вы работаете?


Вольпин: ВИНИТИ, младший научный сотрудник. 


Судья: Мы вызвали вас в качестве свидетеля и предупреждаем об ответственности за дачу ложных показаний и за отказ от дачи показаний.


Вольпин: Прежде чем давать показания, я должен сообщить вам о заявлении от публики, не попавшей в зал. Оно было передано мне, но кто-то ...


Судья: Я буду задавать вам вопросы, а вы должны на них отвечать. Вы знакомы с обвиняемыми?


Вольпин: Я знаю Буковского давно, с осени 1961 года. С Делоне я познакомился в 1966 году, в это же время. Год назад он пришел посетить меня во время моей болезни. Третьего обвиняемого я не знаю. Я мало могу сказать о Делоне — только то, что он читал мне какие- то стихи, среди них были и хорошие, и, наверно, плохие.


Судья: Почему он приносил вам свои стихи?


Вольпин: Не знаю — возможно, потому, что я когда-то тоже напечатал свои стихи. Буковского я знаю больше. В 1961 году осенью нас кто-то познакомил на улице — это знакомство было очень поверхностным. Потом он поступил на работу к нам в ВИНИТИ. Одно время я читал для сотрудников лекции по семиотике (это теория знаков, философия) — среди своих слушателей я помню Буковского. В это время мы встречались чаще — но он проработал у нас не очень долго, потом он попал в больницу. Я долго его не видел, но за это время познакомился с его родителями, бывал у них в доме. Когда Буковский вернулся, мы иногда встречались. Отношения были нормальными.


Судья: Что объединяло вас с этими людьми?


Вольпин: Я не сказал, что нас что-нибудь объединяло. Впрочем, конечно, был объединяющий фактор — именно то, что мы же все — люди. Это должно объединять и меня с вами, и вас с подсудимыми...


Судья: Вам говорит что-либо дата 22 января этого года? 


Вольпин: Да, конечно. Это день, когда на площади Пушкина состоялась демонстрация с требованиями пересмотра Указа от 16 сентября, который демонстранты называли антиконституционным, и 70 статьи УК РСФСР, а также освобождения четырех арестованных. Но тут я должен сделать заявление, с которым входил в зал. Меня просили передать это заявление вам в письменном виде люди, которые не смогли попасть в зал. Их не пускают какие-то люди в штатской одежде, называющие себя дружинниками, но не имеющие никаких повязок. Один из них вырвал это заявление у меня из рук, когда сбор подписей еще не был закончен.


Судья: Вы бы пошли за этим человеком и тогда были бы уверены в судьбе этого заявления.


Вольпин: Я не считаю себя обязанным следовать за человеком, не являющимся представителем власти. По существу: люди в этом заявлении просят только, чтобы зал был радиофицирован и публике дали возможность следить за ходом процесса — больше ничего.


Судья: Я знаю это заявление, оно у меня.


Вольпин: В таком случае мне незачем больше говорить об этом. Я должен только добавить, что если бы заявление не выхватили у меня из рук, то подписей под ним было бы больше. А теперь — по существу вопроса о демонстрации. Прежде всего, это не первая демонстрация юридического характера. Первая за последние годы была 5 декабря 1965 года, когда требовали гласности суда на предстоявшем процессе Синявского и Даниэля. Тогда я был одним из инициаторов демонстрации. Потом были и другие демонстрации. 5 декабря 1965 года участников демонстрации тоже задержали и дело не обошлось без сопротивления со стороны некоторых задержанных — но все были освобождены в тот же день, и никто не был арестован, поэтому и 22 января демонстранты могли рассчитывать на такой же исход. Нашу безнаказанность в 1965 году нельзя объяснить тем, что в то время не существовала статья 1908, ибо грубое нарушение общественного порядка, если бы оно имело место, повлекло бы за собой какую-либо ответственность и в 1965 году, но об этом даже не встал вопрос. Буковский и другие демонстранты знали об этом и могли рассчитывать на юридическую безнаказанность своих действий. Теперь конкретно о событии 22 января. В этот день я позвонил Буковскому, чтобы встретиться с ним. Я ничего не знал о предстоящей демонстрации, но накануне слышал об аресте троих молодых людей и хотел проверить это сообщение. 


Буковский сказал мне, что у него сидят люди и что поэтому он не может выйти из дому, но если я хочу его видеть, то могу зайти к нему, — и я к нему приехал. Это было в четвертом часу дня. Я не помню точно, сколько человек было у Буковского, не помню и того, был ли там Делоне. Мы выехали на площадь вместе. Когда мы вышли из троллейбуса, я насчитал, кажется, 17 человек, включая себя самого. Впрочем, я почти никого из демонстрантов не знал и легко мог посчитать за демонстрантов кого-нибудь постороннего. За несколько минут до 6 часов я отошел от компании Буковского, так как слышал, что ожидается значительно больше демонстрантов, и хотел увидеть перед началом демонстрации кого-нибудь из остальных. Ровно в 6 часов вечера по часам, которые висят на площади, я был у памятника Пушкину. Утверждаю, что в этот момент демонстрация еще не начиналась, — я не видел на месте никого из демонстрантов, но видел двоих или троих молодых людей в штатской одежде, стоявших слева от памятника. Я пошел на то место, где за несколько минут перед тем расстался с Буковским, но не нашел там никого — по-видимому, мы разминулись в подземных переходах. Тогда я вернулся на площадь — было минуты три седьмого — и увидел людей, спокойно стоявших с плакатами. Я остановился, чтобы прочесть их текст, и уже подумывал о том, не присоединиться ли к демонстрации, но в этот момент один из упомянутых людей в штатском подошел и стал отбирать лозунги. Почти все отдали их спокойно, только один, кажется Хаустов, оказал сопротивление. Подробностей этой сцены я не мог разглядеть, потому что меня отгораживало от нее кольцо людей, стоявших вокруг того места, где происходила эта потасовка. 


Я слышал, как Буковский крикнул: "Спокойно, не сопротивляйся!" — и сразу после этого Хаустова увели с площади. Демонстрация фактически уже не продолжалась, хотя люди еще не расходились. Буковский стоял неподвижно. Я стал уходить с площади, но ушел не сразу. Направился к туннелю подземного перехода и вернулся, и так раза два или три; однажды посмотрел на часы и заметил время — 17 минут седьмого. В один из моментов, когда я вернулся на площадь, я встретил там Делоне. Я намекнул ему, что пора расходиться, но он меня не послушался и остался. Я ушел. Никакого нарушения общественного порядка на площади я не заметил — если не говорить о нарушении, допущенном этими лицами в штатской одежде без повязок, но это уже не входит в пределы настоящего разбирательства. Я хочу добавить к этому одно соображение с лозунгом, возникшее у меня еще в то время. Я считаю...


Судья: Мы вас уже выслушали. У вас есть вопросы к свидетелю, товарищи защитники?


Каминская: Да, я хочу знать: считал ли Буковский свою демонстрацию законной?


Вольпин: Да, конечно. Когда демонстранты называли Указ антиконституционным, то, по-моему, имела место характерная ошибка: они смешивали закон с его толкованием.


Каминская: Могу ли я из ваших слов сделать вывод, что Буковский намеревался провести свою демонстрацию в полном соответствии с законом и к этому же призывал остальных демонстрантов?


Вольпин: Безусловно.



1 сентября, 10 часов утра




Мы разбираем дело о преступлении, которое необычайно редко в нашей стране. И в этой редкости — его опасность. Трое молодых людей обвиняются в том, что они организовали демонстрацию в центре города, направленную против органов КГБ. Некоторые участники и свидетели процесса не усматривают в действиях подсудимых состава преступления, предусмотренного статьей 1903. Многие из них уцепились за отсутствие в действиях участников демонстрации нарушения работы транспорта и т. д.


Но об этом вообще нет речи в обвинительном заключении. В нем говорится только об участии в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок, а со стороны Буковского — также об организации этих действий. Упомянутые участники процесса и свидетели, возражающие против этого обвинения, по-видимому, допускают смешение статей 1903 и 206 УК. В обеих статьях речь идет о грубом нарушении общественного порядка, но в статье 206 требуется признак явного неуважения к обществу, чего в обвинительном заключении, действительно, нет, но этого и не требуется для применения статьи 1903. Помимо этого статья 1903 требует групповых действий, чего не требует статья 206.


Для применения статьи 1903 имеются следующие основания. Советские граждане имеют право выражать свое недовольство различными явлениями действительности, включая действия властей, но для этого существует установленный порядок. 


Подсудимые же устроили свою демонстрацию в обход этого порядка, совершив этим нарушение общественного порядка. Это нарушение является грубым — грубость состоит в этом случае в его дерзости, а дерзость в том, что подсудимые критиковали действующие законы и деятельность органов госбезопасности, подрывая этим их авторитет. Основное нарушение порядка — в содержании лозунгов. Действия, как мы это видим, были групповыми. Действия были активными — это необходимое требование, ведь рядовые участники демонстрации не привлечены к ответственности, некоторые из них выступали тут просто в качестве свидетелей.


Не то трое подсудимых: все они активно участвовали в демонстрации. Буковский Владимир несет ответственность в полной мере: он составлял тексты лозунгов, изготовлял транспаранты, он приглашал людей на демонстрацию, он играл во время самой демонстрации главную роль. Делоне Вадим держал траспаранты с лозунгами, отказался удалиться с площади, вел себя весьма активно на демонстрации. Кушев, правда, свой лозунг не написал на плакате, но я не вижу существенной разницы между написанием лозунга и его выкрикиванием. Буковский, кроме того, явился организатором этой демонстрации.


Действия подсудимых были умышленными. Они, правда, считают, что этот умысел направлен не на нарушение общественного порядка, а на повышение правосознания населения, но ведь речь идет о правосознании Буковского, а мы с вами видели не очень-то высокий уровень этого правосознания. Опасность же умысла заключается в том, что он направлен на критику законов и на дискредитацию органов КГБ.


Виновны и несут ответственность все трое. Но и кроме них, виновных много: виновны отцы, которые бросили свои семьи, виновны матери, виновны крестные отцы, которые не остерегли их от преступления. Мать Евгения Кушева с полным спокойствием относилась к тому, что ее сын связался с религией: у нее, видите ли, свой Бог. Ну вот, а сын ее пошел искать своего Бога, ну, этот Бог и явился к нам в образе свидетеля, его крестного отца.


Я прошу суд признать виновными всех троих. Я прошу суд приговорить Делоне Вадима — к одному году лишения свободы, Кушева Евгения — к двум годам лишения свободы и Буковского Владимира — к трем годам лишения свободы с содержанием их всех в лагере общего режима.





Моя задача исключительно сложна. Я могла бы много говорить о трудных обстоятельствах жизни, смягчающих ответственность моего подзащитного. Но я вынуждена от этого отказаться. Об этом с моей стороны не может быть и речи, так как моя адвокатская совесть заставляет меня просить суд об оправдании Буковского ввиду отсутствия состава преступления в его действиях. Вряд ли я должна объяснять, что это не означает моей солидарности с действиями моего подзащитного. Я вообще не могу, да и не должна рассматривать его действия как серьезные. Не в этом дело.


Самый факт организации Буковским демонстрации признан им самим и никем не оспаривается. Главное в том, что действия моего подзащитного не содержат в себе состава преступления — то есть, отсутствует то необходимое условие, без которого невозможно наступление уголовной ответственности. Демонстрации у нас разрешены — согласно Конституции, эта свобода гарантируется законом. Я не считаю, что статья 1903 отменяет право граждан на демонстрацию. Уголовная ответственность за участие в демонстрации может наступить лишь в том случае, если демонстрация сопровождается нарушениями общественного порядка, являющимися признаками какой-либо статьи Уголовного кодекса. Действия, предусмотренные статьей 1903 УК, — это "организация, а равно активное участие в групповых действиях, нарушающих общественный порядок или сопряженных с явным неповиновением законным требованиям представителей власти, или повлекших нарушение работы транспорта, государственных, общественных учреждений или предприятий".


Здесь выступали самые разные свидетели: дружинники, участники демонстрации, случайные зрители, наконец, были зачитаны показания милиционера. Никто из них не заметил нарушений общественного порядка. Мы знаем — это подтверждается свидетельскими показаниями (в том числе показаниями допрошенного на суде Хаустова, который также был одним из организаторов этой демонстрации) — что Буковский давал демонстрантам инструкции, требовавшие строгого соблюдения законов и порядка. Не его вина в том, что Хаустов оказал сопротивление, а Кушев допустил выкрик. По нашему закону, организатор не несет ответственности за действия участников, не предусмотренные предварительной договоренностью. Таким образом, даже если считать, что в действиях Хаустова и Кушева налицо нарушение порядка, то умысел Буковского в отношении этих действий отсутствует.


Дружинники подошли к участникам демонстрации только после того, как были подняты лозунги. И привлекло их только содержание лозунгов. В содержании лозунгов усматривает основное нарушение общественного порядка и прокурор. Но в каком случае содержание этих лозунгов может быть нарушением общественного порядка? Если сами тексты этих лозунгов противозаконны — то есть наказуемы в силу статьи 70 УК РСФСР. Но расследование по статье 70 уже проводилось весьма компетентными органами, и состава преступления по этой статье установлено не было. Уголовная ответственность за участие в демонстрации может наступить также в том случае, если лозунги, не нося политического характера, оскорбляют каких-либо граждан или нравственность, — тогда действия участников демонстрации будут преступными в силу других статей УК. Однако об этом нет речи в обвинительном заключении.


Товарищ прокурор говорил о том, что нарушение общественного порядка подсудимыми состояло в том, что они устроили свою демонстрацию в обход установленного порядка. Это было единственным его доводом по этому пункту обвинительного заключения — а обвинительное заключение ничего не говорит о сопротивлении законным требованиям представителей властей или о других групповых действиях, ответственность за которые предусмотрена статьей 1903. А установленный порядок, о котором говорил товарищ прокурор, установлен не уголовными законами, и не ими он охраняется. Нарушения же порядка бывают разные — в частности, мелкие, ответственность за которые предусмотрена постановлениями Моссовета или других местных органов власти, и наказание за них производится административным путем, обычно — штрафом. Мы не можем заниматься правотворчеством и привлекать людей к уголовной ответственности там, где для этого нет законных оснований. Критика же законов или действий органов государственной безопасности сама по себе не влечет уголовной ответственности по статье 190. Таким образом, в действиях моего подзащитного нет состава преступления. Я прошу суд оправдать его.





Я приношу благодарность моему защитнику и моим товарищам.


Готовясь к суду, я ожидал, что суд полностью выявит все мотивы действий обвиняемых, займется юридическим анализом дела. Ничего этого суд не сделал. Он занялся характеристикой обвиняемых — между тем, хорошие мы или плохие, это не имеет отношения к делу.


Я ожидал от прокурора детального разбора "беспорядка", который мы произвели на площади: кто кого ударил, кто кому наступил на ногу. Но и этого не последовало. Прокурор в своей речи говорит: "Я вижу опасность этого преступления в его дерзости".


Судья: Подсудимый Буковский, почему вы цитируете речь обвинителя?


Буковский: Надо мне — я и цитирую. Не мешайте мне говорить. Поверьте, мне и так нелегко говорить, хотя внешне моя речь идет плавно. Итак, прокурор считает наше выступление дерзким. Но вот передо мной лежит текст Советской Конституции: "В соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя гражданам СССР гарантируется законом свобода уличных шествий и демонстраций". Для чего внесена такая статья? Для первомайских и октябрьских демонстраций? Но для демонстраций, которые организует государство, не нужно было вносить такую статью — ведь и так ясно, что этих демонстраций никто не разгонит. 


Нам не нужна свобода "за", если нет свободы "против". Мы знаем, что демонстрация протеста — это мощное оружие в руках трудящихся, это неотъемлемое право всех демократических государств. Где отрицается это право? Передо мной лежит "Правда" от 19 августа 1967 г., сообщение из Парижа. В Мадриде происходил суд над участниками первомайской демонстрации. Их судили по новому закону, который недавно принят в Испании и предусматривает тюремное заключение для участников демонстрации от полутора до трех лет. Я констатирую трогательное единодушие между фашистским испанским и советским законодательством.


Судья: Подсудимый, вы сравниваете вещи несравнимые: действия фашистского правительства Испании и Советского государства. В суде недопустимо сравнение советской политики с политикой иностранных буржуазных государств. Держитесь ближе к существу обвинительного заключения. Я возражаю против злоупотребления предоставленным вам словом.


Буковский: А я возражаю против нарушения вами моего права на защиту.


Судья: Вы не имеете права что-либо возражать. В судебном процессе всё подчиняется председательствующему.


Буковский: А вы не имеете права меня перебивать. Я не уклонился от существа моего дела. На основании статьи 243 УПК я требую, чтобы это мое возражение было занесено в протокол.


Судья: (секретарю): Занесите, пожалуйста.


Буковский: Прокурор говорил голословно. Но об этом — потом. Никто из выступавших не привел примеров грубого нарушения общественного порядка на площади Пушкина — кроме одного свидетеля, но стоит ли о нем говорить, если его фамилия — Безобразов.


Судья: Подсудимый, прекратите недопустимый тон. Какое право вы имеете оскорблять свидетеля? И потом, вы говорите, точно на митинге, обращаясь к публике. Обращайтесь к суду.


Буковский: А я его не оскорбляю. Рассмотрим дело по существу. Люди в штатском, без повязок, называли себя дружинниками — но только из их действий можно было понять, что они дружинники. Дружинники играют серьезную положительную роль в борьбе с преступностью — ворами, хулиганами и т. п. — при этом они всегда носят повязки. И никакой инструкцией не предусмотрено право дружинников разгонять политические демонстрации. Кстати, об инструкции — где она? Она — не закон, но если она обязательна и достаточно ссылки на нее в суде — а она ведь была применена, люди были задержаны, и на них завели дело — тогда она должна быть оглашена в суде. Но эта инструкция во всяком случае требует, чтобы дружинники при исполнении своих обязанностей носили повязки. А они нам даже не показали своих документов. Когда ко мне подбежал выступавший здесь свидетелем дружинник Клейменов, он крикнул: "Что это за гадость здесь поразвесили? Сейчас как дам в глаз!"


Безусловно, все это было подготовлено: люди на площади знали заранее о нашей демонстрации. В самом деле: милиционер Грузинов показал, что он не заметил на площади никакого нарушения общественного порядка и не подходил к демонстрантам до тех пор, пока некий человек в штатском не приказал ему задержать одного из нас. Может быть, этот человек был дружинником? Нет. Как мог бы опытный милиционер не опознать дружинника, если бы у него была повязка? Так кто же мог быть этот человек? С какой стати Грузинов стал бы выполнять просьбу частного лица о задержании другого, не нарушившего общественный порядок? Значит, он был заранее проинструктирован и, видимо, достаточно конкретно.


Полковник КГБ Абрамов прибыл на площадь, наверно, не как частное лицо. Вряд ли он там гулял (да и по его действиям непохоже). Напрасно суд не вызвал его в качестве свидетеля — он мог бы сообщить по делу вещи не менее важные, чем многие другие свидетели.


Заметьте — я до сих пор не употреблял этого слова, но тут похоже на провокацию. В самом деле, как еще назвать это? Представьте себе, что вы 1 мая идете по улице с первомайскими лозунгами и какой-нибудь гражданин в штатской одежде, без повязки, отнимает у вас этот лозунг. Тут ясно, извините за выражение, что он может схлопотать по шее. По шее. Не на это ли рассчитывали дружинники и не затем ли прибыл полковник Абрамов на площадь Пушкина? Не за тем ли, чтобы во время уловить момент, когда возникнет повод для уголовного дела? Тут интересны слова полковника Абрамова, которые он сказал, когда Делоне привели в штаб дружины: "Делоне, если бы мы вовремя не прекратили эту демонстрацию, вы, молодой поэт и интеллигентный юноша, оказались бы в тюрьме с ворами и хулиганами".


А зачем нужно было производить столько обысков? Зачем обыскивать нарушителя общественного порядка? Чтобы отобрать у него предмет, посредством которого он нарушил этот порядок? У нас нечего было отбирать дома — мы всё принесли на площадь. Чего же было искать? Булыжников, которые мы должны были кидать? Ну, еще можно было бы понять, если бы обыски были произведены только у нас. Однако обыски были произведены даже у свидетелей и у посторонних лиц (перечисляет фамилии). Зачем это? Можно понять: обыски дают возможность следить, искать других участников и т. п. Однако немыслимо, чтобы такое число обысков было произведено по случаю нарушения общественного порядка на площади. Зачем нам предъявляют для опознания фотографии людей, не имеющих отношения к демонстрации? Все это можно понять только в том случае, если обысками руководило КГБ. Органы государственной безопасности выполняют в нашей стране полицейскую роль. О какой демократии можно говорить, когда за нами непрерывно следят? Пусть ловят шпионов. Зачем нас допрашивают о наших знакомых, о том, что мы делали два-три года назад и т. п.?


Я признаю важную роль органов КГБ в борьбе за безопасность государства. Но причем они в данном случае? Здесь не было внешних врагов. Может быть, думали о внутренних? Оснований для вмешательства органов госбезопасности не было, но посмотрим, как велось наше дело.


Зачем было его тянуть семь месяцев? И кстати, почему нас сразу поместили в следственный изолятор КГБ? Я не стану отвлекать внимание суда описанием условий изолятора — но ведь есть и разница. Здесь в изоляторе — по-двое, по-трое в камере, а в обычных тюрьмах по 7—8 человек. Если приходится сидеть много месяцев, это сказывается на психическом состоянии человека. К тому же, там совсем другие условия с питанием, передачами. Зачем было тянуть дело семь месяцев? Я вижу только одно объяснение: отыскать какой-нибудь повод, чтобы замести следы этого неблаговидного дела. Когда же затягивать стало уже невозможно, процесс над нами сделали настолько закрытым, чтобы никто не смог сюда проникнуть и убедиться в беззаконии.


Следствие по нашему делу начала прокуратура, но постановление о моем аресте было подписано капитаном КГБ Смеловым. На четвертый месяц наше дело было передано из прокуратуры в КГБ. Это процессуальное нарушение: статья 125 УПК РСФСР точно определяет круг дел, входящих в компетенцию КГБ. 190-й статьи там нет. Более того: в тот же день, что Указ о введении этой статьи, был принят другой Указ, по которому статья 126 УПК была дополнена указанием, что дела по статье 190 должны рассматриваться органами прокуратуры. А если уж КГБ нашло, что в нашем деле имеются основания к расследованию по статье 70, — тогда оно имело право начать расследование. Но с чего оно должно было начать? С предъявления обвинения. Оно этого не сделало. Может быть, не было расследования по статье 70? Нет, было. Судя по допросам свидетелей, оно проводилось. И в деле есть документ, доказывающий, что расследование было: постановление о прекращении расследования по статье 70. Но нельзя прекратить то, что не начиналось. (Перечисляет нарушенные статьи Уголовно-процессуального кодекса). 


Судья: Подсудимый Буковский, нас это не интересует. Держитесь ближе к обвинительному заключению. Какое значение то, что вы говорите, может иметь для разрешения вашего дела по существу?


Буковский: Я уже говорил о том, что вы не имеете права меня перебивать. А отношение очень простое: вы думаете, легко мне было в изоляторе понимать, что меня обвиняют и ведут следствие по статье 70, а мне ее не предъявляют? Все эти беззаконные действия КГБ прокурор и пытается прикрыть, голословно поддерживая обвинение по статье 190 УК. В ходе следствия нарушалась законность, и мой долг — сказать об этом, поэтому я и говорю.


Мы выступили в защиту законности. Непонятно, почему прокуратура, в чьи обязанности входит охранять права граждан, санкционирует подобные действия дружинников и КГБ?


Теперь я должен объяснить наши лозунги. Демонстрация была проведена с требованием освобождения Галанскова, Добровольского, Лашковой и Радзиевского. Но ведь они еще не осуждены. А что, если окажется, что они невиновны? Вот Радзиевский-то уже освобожден из-под стражи. В чем же тогда преступность нашей демонстрации?


Теперь относительно второго лозунга. Мы выступили не против законов. Мы требовали пересмотра Указа от 16 сентября и статьи 70 УК. Разве это противозаконные действия? Мы протестовали против антиконституционного Указа. Разве это антисоветские требования? Не одни мы находим Указ антиконституционным — группа представителей интеллигенции, в том числе академик Леонтович, писатель Каверин и другие, обратились с подобным же требованием в Президиум Верховного Совета СССР.


Разве Конституция — не основной закон нашей страны? Читаю полный текст статьи 125:


"В соответствии с интересами трудящихся и в це- лях укрепления социалистического строя гражданам СССР гарантируется законом:

а) свобода слова;

б) свобода печати;

в) свобода собраний и митингов;

г) свобода уличных шествий и демонстраций.


Эти права граждан обеспечиваются предоставлением трудящимся и их организациям типографий, запасов бумаги, общественных зданий, улиц,— да, улиц, гражданин прокурор, — средств связи и других материальных условий, необходимых для их осуществления".


Теперь о 70-й статье. Мы требовали ее пересмотра, потому что она дает возможность слишком широкого толкования. Вот ее текст:


"Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления советской власти, либо совершения отдельных особо опасных преступлений, распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление и хранение в тех же целях литературы такого же содержания — наказываются лишением свободы на срок от шести месяцев до семи лет или ссылкой на срок от двух до пяти лет".


В статье 70 соединены столь разнородные вещи, как агитация и пропаганда, направленные на совершение особо опасных государственных преступлений, и, с другой стороны, клеветнические измышления против общественного строя. Диапазон санкций тоже слишком велик — от полугода до семи лет. В научно-практическом комментарии эта статья разбита на четырнадцать пунктов. По-видимому, именно в этом направлении ее и следовало бы пересмотреть, сделав более определенными и санкции. Это уменьшило бы произвол. Правда, статья 1901 — уже некоторый шаг в этом направлении, некоторая тенденция к пересмотру наблюдается, но этого недостаточно для полного согласования с требованиями Конституции.


Судья: Подсудимый Буковский, мы же юристы, и все присутствующие в зале тоже в седьмом классе учились. Нам понятно, что вы, только теперь столкнувшись с проблемами права, заинтересовались ими. Мы приветствуем этот интерес, но здесь об этом так много говорить не нужно. Поймите: нам же нужно решить вопрос о вашей виновности или невиновности, решить вашу судьбу. Возможно, вы поступите на юридический факультет МГУ — там на семинарах вы будете обсуждать эти вопросы уже на более высоком уровне. 


Буковский: Нет, я туда не поступлю. Я возражаю прокурору, который обвиняет нас в юридической безграмотности и несерьезности, — нет, я знаю законы и говорю о них серьезно. А если то, о чем я говорю, настолько хорошо известно — тем более непонятно, почему прокурор усматривает преступление в критике законов.


В преамбуле статьи 125 Конституции говорится: "В соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя гражданам СССР гарантируется законом..." Совершенно ясно, что ни юридически, ни грамматически нельзя толковать эту преамбулу как означающую, что перечисленные в этой статье свободы, включая свободу митингов и демонстраций, разрешены только при условии, что они осуществляются в целях, которые указаны в этой преамбуле. Свобода слова и печати есть в первую очередь свобода критики. Хвалить правительство и так никто никогда не запрещал. Если внесены в Конституцию статьи о свободе слова и печати, то имейте терпение выслушивать критику. Как называются страны, в которых запрещается критиковать правительство и протестовать против его действий? Может быть капиталистическими? Нет, мы знаем, что в буржуазных странах существуют коммунистические партии, которые ставят себе целью подрыв капиталистического строя. В США коммунистическая партия была запрещена — однако Верховный Суд объявил это запрещение антиконституционным и восстановил коммунистическую партию во всех ее правах.


Судья: Подсудимый Буковский, это не имеет отношения к обвинительному заключению по вашему делу. Поймите, что суд не правомочен решать те вопросы, о которых вы говорите. Мы должны не обсуждать, а исполнять законы.


Буковский: Опять вы меня перебиваете. Поймите, мне все-таки трудно говорить.


Судья: Я объявляю перерыв на пять минут.


Буковский: Я об этом не просил, я уже скоро закончу свое последнее слово. Вы нарушаете непрерывность последнего слова.


Судья объявляет перерыв.


(После перерыва)


Судья: Подсудимый Буковский, продолжайте ваше последнее слово, но я вас предупреждаю, что, если вы будете продолжать критиковать законы и деятельность КГБ вместо того, чтобы давать объяснения по существу, я вынуждена буду вас прервать.


Буковский: Поймите, что наше дело очень сложное. Нас обвиняют в критике законов — это дает мне и право и основание обсуждать эти основные юридические вопросы в моем последнем слове.


Но есть и другая тема. Это вопросы честности и гражданского мужества. Вы — судьи, в вас предполагаются эти качества. Если у вас действительно есть честность и гражданское мужество, вы вынесете единственно возможный в этом случае — оправдательный приговор. Я понимаю, что это очень трудно ...


Прокурор (перебивает): Я обращаю внимание суда на то, что подсудимый злоупотребляет правом на последнее слово. Он критикует законы, дискредитирует деятельность органов КГБ, он начинает оскорблять вас — здесь совершается новое уголовное преступление. Как представитель обвинения, я должен это пресечь и призываю вас обязать подсудимого говорить только по существу предъявленного ему обвинения, иначе можно до бесконечности слушать речи с любой критикой законов и правительства.


Судья: Подсудимый Буковский, вы слышали замечание прокурора. Я разрешаю вам говорить только по существу обвинительного заключения.


Буковский (прокурору): Вы обвиняете нас в том, что мы своими лозунгами пытались дискредитировать КГБ, но само КГБ уже настолько себя дискредитировало, что нам нечего добавить. (Суду): Я говорю по существу. Но того, что хочет услышать от меня прокурор, он не услышит. Состава преступления в нашем деле нет. Я абсолютно не раскаиваюсь в том, что организовал эту демонстрацию. Я считаю, что она сделала свое дело, и когда я окажусь на свободе, я опять буду организовывать демонстрации, конечно, опять с полным соблюдением законов. Я сказал все.







1 сентября 1967 г., г. Москва.


Судебная коллегия по уголовным делам Московского городского суда в составе председательствующего ШАПОВАЛОВОЙ Ю. Б., народных заседателей ЕЛФИМОВА П. Д., КИРЕЕВОЙ Л. Н., при секретаре МАКАРОВОЙ, с участием прокурора МИРОНОВА В. М. и адвокатов КАМИНСКОЙ Д. И., АЛЬСКОГО Н. С. и МЕЛАМЕДА Ш. А. — рассмотрев в открытом судебном заседании дело по обвинению:


БУКОВСКОГО Владимира Константиновича, 30 декабря 1942 г. рождения, уроженца г. Белебей, Башкирской АССР, по национальности русского, беспартийного, холостого, со средним образованием, не работающего, инвалида III группы, проживающего по адресу: г. Москва, ул. Фурманова, д. 3/5, кв. 59;


ДЕЛОНЕ Вадима Николаевича, 22 декабря 1947 г. рождения, уроженца г. Москвы, по национальности русского, беспартийного, с образованием средним, холостого, работавшего внештатным корреспондентом "Литературной газеты", проживающего по адресу: г. Москва, Пятницкая ул., д. 12, кв. 5;


КУШЕВА Евгения Игоревича, 3 августа 1947 г. рождения, уроженца г. Одессы, по национальности русского, беспартийного, с незаконченным средним образованием, к моменту ареста не работавшего, проживающего по адресу: г. Москва, Смоленская ул., д. 10, кв. 174, — всех по статье 1903 УК РСФСР.


Проверив материалы предварительного следствия в судебном заседании, выслушав объяснения подсудимых, свидетелей, судебная коллегия по уголовным делам Московского городского суда УСТАНОВИЛА:


Подсудимый БУКОВСКИЙ, узнав об аресте своих знакомых Лашковой, Добровольского и других, с целью их освобождения, в нарушение установленного законом порядка обращения по данному вопросу в соответствующие органы, встал на путь незаконного выражения своих требований и несогласия со статьями 70 и 1901"3 УК РСФСР, явился одним из организаторов действий, грубо нарушивших общественный порядок на Пушкинской площади в Москве 22 января 1967 года, принял активное участие в этих действиях.


Буковский оповещал своих знакомых о месте, времени, цели сбора, составил тексты лозунгов: "Свободу Лашковой, Добровольскому, Радзиевскому и Галанскову" и "Требуем пересмотра антиконституционного Указа и статьи 70 УК РСФСР". Один из этих лозунгов Буковский изготовил у себя дома.


Об участии в организованных им групповых действиях Буковский наряду с другими лицами известил и подсудимых: Делоне и Кушева, которые приняли в этом активное участие.


22 января 1967 г. в 18 часов на Пушкинской площади при большом скоплении прибывших людей Буковский и Делоне держали лозунги, подсудимый Кушев выкрикивал слова: "Свободу Добровольскому!", "Долой диктатуру!".


Один из организаторов и активных участников Хаустов (ныне осужденный), на предложение членов оперативного комсомольского отряда отдать лозунг и разойтись, отказался отдать лозунг, оказал сопротивление дружинникам.


Таким образом, Буковский явился организатором и активным участником, а подсудимые Делоне и Кушев — активными участниками групповых действий, грубо нарушивших общественный порядок.


Допрошенные в качестве подсудимых Делоне и Кушев виновными себя признали полностью.


Подсудимый Буковский, не отрицая изложенных фактов, виновным себя не признал.


Обвинение подсудимых подтверждается следующими доказательствами:


— показаниями свидетелей-дружинников: Клейменова, Двоскина, Малахова, Черкасова о том, что во время дежурства по охране общественного порядка 22 января в 18 часов, группа молодежи, собравшись у памятника Пушкину, грубо нарушила общественный порядок, подняла над собой три лозунга с требованием освободить арестованных: "Лашкову, Добровольского и других, а также пересмотреть Указ о введении статьи 190 1-3 и статью 70 УК РСФСР. Кушев кричал: "Свободу Добровольскому" и "Долой диктатуру", Хаустов не подчинился их требованиям, оказывал сопротивление, не отдавал лозунг.


 — показаниями свидетеля Кучеровой, об организации и проведении групповых действий, об активной роли Буковского, которого она пыталась отговорить от проведения подобных действий.


Обвинение подтверждается также показаниями свидетелей: Кац и Хаустова — участников и очевидцев происходившего; наконец, обвинение подтверждается и объяснениями самих подсудимых, вещественными доказательствами, приобщенными к делу.


Анализируя все доказательства в совокупности с материалами дела, судебная коллегия считает обвинение подсудимых доказанным.


Переходя к определению меры наказания каждому из подсудимых, судебная коллегия учитывает наиболее активную и организаторскую роль Буковского, вместе с этим коллегия принимает во внимание чистосердечное раскаяние в содеянном и впервые совершение преступления подсудимыми Делоне и Кушевым и в порядке исключения, с учетом изложенных обстоятельств, считает возможным применить к Делоне и Кушеву статью 44 УК РСФСР.


На основании изложенного и руководствуясь статьями 301, 303, 315 УПК РСФСР, судебная коллегия по уголовным делам Московского городского суда ПРИГОВОРИЛА:


БУКОВСКОГО, Владимира Константиновича, ДЕЛОНЕ, Вадима Николаевича, КУШЕВА, Евгения Игоревича — признать виновными по статье 1908 УК РСФСР и подвергнуть наказанию:

БУКОВСКОГО — к ТРЕМ годам лишения свободы, с зачетом предварительного содержания под стражей с 26 января 1967 г., с содержанием в исправительно-трудовой колонии общего режима;


ДЕЛОНЕ и КУШЕВА — к ОДНОМУ году лишения свободы каждого, с содержанием в исправительно-трудовой колонии общего режима.


В силу статьи 44 УК РСФСР настоящий приговор в отношении Делоне и Кушева в исполнение не приводить — считать условным в течение 5 лет.


ДЕЛОНЕ и КУШЕВА из-под стражи освободить в зале суда.


Вещественные доказательства — три лозунга — уничтожить.


Меру пресечения БУКОВСКОМУ оставить — содержание под стражей.


Vladimir Bukovsky seminal 1984 essay on Russian government's propaganda and subversion strategies.

Peace as a Political Weapon


Ludmilla Thorne reports from Vladimir Bukovsky's first post-exchange residence in Switzerland.

Mother Courage


Vadim Delaunay writes in verse to his friend Vladimir Bukovsky following their 1967 trial.

Vadim Delaunay


Lord Bethell

Vladimir Bukovsky remembered by Lord Nicholas Bethell in his memoires titled Spies and Other Secrets


Boris Pankin

Boris Pankin, a former Russian Ambassador to Great Britain, recalls his days in London and his encounters with dissidents.


Vladimir Nabokov

Vladimir Gershovich tells a story of Nabokov's contribution to saving Bukovsky from a Soviet prison.


Dina Kaminskaya

Vladimir Bukovsky's lawyer Dina Kaminskaya remembers his 1967 trial in her memoires.


Victor Krochnoi

Vladimir Bukovsky's foreword to chess master Victor Krochnoi's autobiography.


The Bell Ringer

Vladimir Bukovsky's short story published in Grani magazine in 1967.

© Copyright
Vladimir Bukovsky on Radio Liberty 2018
A Companion to Judgement in Moscow
Vladimir Bukovsky on Ukraine 112
Vadim Delaunay to Vladimir Bukovsky
Vladimir Bukovsky heads a discussion at the American Enterprise Institute
Crack-Up. A US foreign policy essay by Vladimir Bukovsky
Vladimir Bukovsky on censorship in his letter to Radio Liberty
Vladimir Bukovsky's foreword to Arthur Koestler's Darkness at Noon
Vladimir Bukovsky on RTVD Part One
Vladimir Bukovsky on RTVD Part Two
NVC Radio.png
Vladimir Bukovsky on NVC Radio
On Vladimir Bukovsky's Birthday
bottom of page