Первые сто дней Ельцина

Автор: Владимир Буковский

 

Как только в конце 1992-го -- начале 1993-го в новости начали попадать известия об очередном кризисе в Москве, это тут же привело к панике и в западных столицах, и в стане российских "демократов". Некоторые поспешили сразу возвестить о том, чего все так ждали и чего все так боялись, но всё же чудом надеялись избежать -- смерти послеавгустовской демократии в России. Другие утверждали, что эта демократия была метрворожденной с самого начала, или даже что она никогда не была демократией. Общее мнение сводилось к одному: чем бы она ни являлась, сегодня она действительно потерпела крах, и что бы ни пришло ей на смену, безусловно, будет намного хуже. Многие даже сравнивали эту перемену с тем, что имело место 75 лет назад, когда временное правительство было свергнуто большевиками; с той только разницей, что на этот раз обошлось без единого выстрела. При этом многие надеются, что на этот раз ситуация не затянется на 75 лет.

 

Безусловно, исторические параллели больше вводят в заблуждение, а не проливают свет на происходящее.  Однако, первые сто дней Ельцина у власти, действительно, можно сравнить с периодом временного правительства в 1917 году, так как и оно, и Ельцин вели себя слабо и нерешительно. Теперешние  "большевики" — всего лишь жалкие копии ленинских "профессиональных революционеров". Они более раздроблены, более сбиты с толку и менее популярны, чем "демократы". Они — побежденные силы прошлого, а не предвестники будущего, а их политическая программа основывается лишь на призрачных мечтах о восстановлении прежнего порядка.

 

Итак, что же все-таки произошло в Москве в 1992 году и в начале 1993-го? На мой взгляд, ничего особенного, за исключением того, что кризис углубился, и даже ельцинским "демократам" стали очевидны те немногие упущенные возможности, которые принёс августовский "подарок судьбы" 1991 года.

Огромные трудности перехода к демократии и рыночной экономике после десятилетий коммунстического тоталитаризма слишком очевидны, чтобы обсуждать их здесь в подробностях. С одной стороны, существуют проблемы, связанные с "коллективизированным" сельским хозяйством, "гигантами социалистической промышленности" (монополистическими и непродуктивными по самой своей сути), существуют проблемы с огромным военно-промышленным комплексом, недостатком инвестиционного капитала, истощёнными ресурсами и, соответственно, массой низкоквалифицированных рабочих, которые никогда в своей жизни не работали продуктивно. (В 1987 году процент рабочих, задействованных в промышленности и сельском хозяйстве составлял 61,8 от общей численности населения СССР, колхозники и интеллигенция составляли соответственно 12 и 26,2 процента).

 

Очевидно, что любая попытка реструктуризации подобной экономики, какой бы постепенной и продуманной она ни была, неизбежно приведёт к огромным потрясениям, снизит уровень жизни значительного большинства и вызовет огромную волну социального недовольства. Ни одно пришедшее к власти выборным путём правительство на земле, скорее всего, не переживёт такую реформу, ровно так же, как ни одно пришедшее к власти выборным путём правительство изначально не создало бы такую экономику.

 

С другой стороны, общество, выходящее из-под гнёта тоталитаризма, обычно не имеет политических или социальных структур, способных обеспечить стабильность в переходный период, за исключением тех, которые уже существуют -- несовершенных и испорченных тоталитарной системой. И они, скорее всего, будут выступать против изменений, способствуя политической нестабильности, характерной для всех посттоталитарных стран. Новообразовавшиеся институты, не смотря на то, что они многочислены и издают много шума, как правило, на самом деле настолько крохотны и слабы, что ведут просто символическое существование. Они никогда не смогут противостоять хорошо укоренившимся, походящим на мафиозные, всепроникающим структурам, ведущим своё начало из старого режима. Они слишком малы даже для того, чтобы заменить собой аппарат управления страной, поэтому старая номенклатура руководит всеми исполнительными функциями этого предположительно нового "демократического" государства.

 

Следует помнить о том, что то, что мы называем "номенклатурой" — это не просто обычная бюрократия, а целый слой общества (согласно некоторым оценкам -- 18 миллионов человек) со своими корыстными интересами, личными связями на Западе, собственным накопленным капиталом и соучастием в преступлениях, цель которых -- объединение соучастников. Уже сам факт её существования представляет реальную угрозу для хрупкой демократии и для её контроля над системой органов исполнительной власти. Добавьте к этому бесконечные этнические конфликты, фантастическую коррупцию, стремительный рост преступности, общую апатию деморализованного населения, и задача перехода к новой системе становится практически невыполнимой.

 

Также, не будем забывать о не слишком дружелюбном отношении Запада к попыткам установления демократии в бывшем Советском Союзе. В то время как тем, кто, подобно Горбачеву и его команде, стремился спасти умирающую коммунистическую систему и столь же обреченный Союз, была предоставлена всяческая помощь (включая финансовую поддержку в размере 45 миллиардов долларов!), их оппонентов с самого начала дискредитировали как "непредсказуемых", "неуравновешенных" и "опасных".

 

Не смотря на то, насколько нелепо это звучит сейчас, Запад сделал всё от него зависящее, чтобы продлить агонию тоталитарной системы, тем самым всё глубже и глубже загоняя страну в кризис и усложняя переход к новой системе. И когда это безумие наконец прекратилось, это произошло не потому, что Запад поумнел, а потому что объект его щедрости перестал существовать. Тем не менее, я убежден, что не смотря на все эти трудности, демократия, рождённая после августа 1991 года, если её так можно назвать, имела шанс на выживание (и даже на умеренный успех), если бы не колоссальные промахи, допущенные Ельциным и его командой.

 

Апрель 1991 года

 

Трагично то, что они допустили свою главную концептуальную ошибку ещё задолго до августа, выбрав путь компромисса и эволюции вместо конфронтации и революции. Эта ошибка была настолько фундаментальна, настолько обусловлена их "классовой ограниченностью", что её не стоит даже называть ошибкой. Вместо этого, позаимствовав ленинскую терминологию, следует назвать это сознательным выбором людей, которые "всё ещё не смогли подняться над своим классовым сознанием". Являясь частью номенклатуры, они больше испугались населения, чем какой-либо партии, когда к ним в дверь постучалась народная революция.

 

К концу 1990 года стало совершенно очевидно, что советский режим движется к катастрофе: в то время как горбачевская "перестройка" не смогла обеспечить того, на что надеялись её разработчики, она дала толчок силам, приведшим к разрушению основ режима. Советская империя находилась в состоянии хаоса. От Балтийского моря до Кавказских гор и от Дуная до Сибири бывшие "порабощённые народы" восставали и требовали национальной независимости. В самой России результаты выборов в советы всех уровней, не смотря на ограничения и манипуляции, привели к вотуму недоверия в отношении коммунистической партии. Сотни тысяч членов партии выходили из её рядов, в то время как тысячи публично сжигали свои партбилеты.

 

Более того, набирала силу волна забастовок, угрожая перерасти во всеобщую забастовку и к формированию профсоюзов типа "Солидарности". При том что экономическое возрождение казалось не такой далёкой целью, выживание политической системы оказалось целью недостижимой. То, что планировалось как не слишком большая реорганизация в рамках системы, теперь угрожало перерасти в народную революцию.

 

Также, очевидным стало то, что власть готовилась к самозащите любой ценой, включая применение жесткой силы. Первые признаки этой подготовки появились еще в 1988 году и стали явными к концу 1989-го. Самые радикальные элементы реформ, такие как ослабление правительственного контроля над ценами и дальнейшая децентрализация были уже приостановлены. Были в спешке введены новые ограничительные законы, пресекающие свободу публичных собраний, свободу прессы, деятельность кооперативов и, прежде всего, передача Советской Армии прав выполнять полицейские функции. Затем последовали новые законы о чрезвычайных ситуациях, запрещающие организацию забастовок, дополнительные ограничения, касающиеся кооперативов, и решение об увеличении численности внутренних войск. Казалось, всё было готово к применению суровых мер.

 

Несмотря на всё это, и даже после того как массовые убийства в Тбилиси (1989) и Баку (1990) показали, что Горбачев готов проливать кровь, Ельцин всё ещё надеялся найти компромисс. Только после того, как его последняя попытка протолкнуть скромную программу реформ ("500 дней") осенью 1990 года была заблокирована Горбачевым, а большинство других реформаторов были заменены очевидными негодяями в ходе масштабных кадровых перетасовок в декабре 1990 года, был он вынужден отказаться от своих надежд. Спустя месяц Горбачев пошёл в наступление: урезал гласность, приказал расправиться с частной предпринимательской деятельностью, отнял у пенсионеров их сбережения и организовал бойню в странах Балтии. В таких условиях, конфронтация между народом и партией стала неизбежной.

 

По воле судьбы произошло то, чего Ельцин пытался избежать: личное противостояние между ним и Горбачевым, где первый стал символом народа, а второй — символом партии. В то время как Ельцин не побоялся позволить людям сделать свои собственные выводы о нём и получил народное одобрение, Горбачев не стал рисковать и оказался заложником партии. Этот факт -- больше, чем что-либо другое -- предопределил дальнейшее развитие политической ситуации. Отражая своим поведением разницу между силами, поддерживающими каждого из них, уделом Горбачёва стало удерживание от распада разлагающейся империи и сопротивление дальнейшим реформам (даже когда для этого требовалось применение насилия и репрессий), в то время как Ельцин был вынужден поддерживать союзные республики в их бунте против центра и выступать за радикальные экономические реформы. Один выбрал демократию и покинул партию, другому не осталось другого выбора кроме как защищать партию до последнего.

 

К концу 1990 года и в начале 1991-го Ельцин был единственным заслуживающим доверия лидером демократической оппозиции в России. Хотел он того или нет, но он должен был возглавить страну в её конфронтации со старым режимом. Однако правда состоит в том, что вопреки распространенному мнению -- как внутри страны, так и за рубежом -- ему не нравилась эта роль и он не подходил для неё. Являясь до мозга костей партийным бюрократом, он не мог представить себе

политику вне партии, и не мог представить себе демократическое будущее без социализма. Прежде всего, он лично всегда склонялся к решению проблем путём компромисса, а не конфронтации. Или, по крайней мере, это то, как он понимал "демократический способ" решения проблем. И ему крайне хотелось на этом этапе познать все хитрости управления демократическим государством.

 

Как позже объяснили мне его ближайшие соратники, им потребовалось два месяца, чтобы убедить его выйти из партии в 1990 году на 28-м съезде, когда сотни тысяч по всей стране уже делали это без малейших колебаний. И не меньше времени потребовалось для того, чтобы убедить его возглавить страну в её конфронтации с режимом. Но, как только сомнения были развеяны, он сделал то, что от него требовалось, с силой и убедительностью, в обоих случаях. Его появление на телевидении в феврале 1991 года и его заявление об "объявлении войны правительству" побудили страну к действию. К марту практически все угольные шахты были парализованы забастовками, в то время как массовые демонстрации в Москве и других крупных городах росли с каждым днем. Свежий импульс был дан этому движению, когда полмиллиона москвичей отказались повиноваться запрету на демонстрации, вопреки появленую войск.

 

Даже 50 000 лучших армейских подразделений, направленных в Москву, больше их не пугали. После этого волна революции начала казаться неостановимой. К апрелю вся Белоруссия начала бастовать. Это народ, который раньше не славился своим бунтарским духом. И все признаки говорили о том, что и Украина последует их примеру. Было очевидно, что страна готова порвать оковы коммунизма и решительно стремится к этому. Всё, что ей было нужно — это лидер национального масштаба, полный решимости вести её в бой.

 

Это был решающий момент нашей истории, который исследователи будут изучать в течение многих последующих лет. Впервые за почти 75 лет безжалостного коммунистического диктата, российское население открыто выступило против него ненасильственным, но решительным образом. Один только этот народный импульс, объединивший все национальности и социальные прослойки огромной страны, был сам по себе бесценен, потому что только тот, кто смог вернуть себе своё достоинство, может построить новое общество. Никакое нравственное восстановление униженных невозможно без такой моральной победы. Никакая истинная демократия невозможна, пока люди сами себя не освободят.

 

Более того, оппозиционные структуры, какими бы слабыми и неопытными они не были после 75 лет репрессий, могли бы дорасти до уровня настоящей политической силы, способной заместить собой номенклатуру на всех уровнях, но только в процессе конфронтации со старым режим. Только в таких случаях, как показывает опыт, сама логика борьбы перестраивает всю структуру общества, выдвигая вперёд наиболее способных организаторов, настоящих народных лидеров, в каждом районе и на любом рабочем месте. Лишь в таком случае возникает подлинная политическая альтернатива. Именно так возрождаются нации. Без этого процесса не может существовать никакая структурная поддержка новой демократической власти, и, следовательно, не могут быть произведены никакие системные изменения в стране.

 

Говоря вкратце, если бы у нас появился настоящий лидер в тот переломный момент нашей истории, судьба России могла бы стать совсем другой. Не смотря на все сложности перехода к новой системе, мы могли бы встать на путь возрождения, подобно восточной Европе. Как ни прискорбно, такого лидера не оказалось.

В тот момент, когда ситуация достигла критической точки в апреле 1991 года, Ельцин упал духом и пошёл на компромисс с Горбачевым -- что позже стало известно как "новоогарёвское соглашение", и тем самым погасил боевой дух народа, ослабил напряжённость и предал своих самых верных последователей – шахтёров.

 

Ещё хуже то, что вместо того, чтобы положиться на народ и полностью разорвать с прошлым, он вступил в союз с "либеральной" частью номенклатуры, таким образом создав то, что позже стали называть "левоцентристской коалицией" -- то, что стало основной причиной его неспособности начать проводить столь необходимые реформы после августа. Как это ни парадоксально, но сделав это, он продвинул и укрепил своих будущих "могильщиков", назначил своего будущего врага Александра Руцкого своим напарником в выборах и принудил сопротивляющийся Верховный Совет избрать ещё одного своего будущего противника, Руслана Хасбулатова, своим председателем. Сам он превратился в номинальную фигуру, но в этом некого было винить кроме самого себя. Тот, кто не доверяет надроду, не должен играть в политические игры в разгар национального кризиса.

 

Однако, отдавая должное Ельцину, нужно добавить, что не смотря на то, что его голос был безусловно решающим, он ни в коем случае не был единственным, кого напугала перспектива конфронтации в апреле. Большинство "демократов", а также значительная часть московской интеллигенции тоже были напуганы. Лишь немногие осмелились выступить публично с призывами к всеобщей забастовке или кампании гражданского неповиновения. Остальные, прикрывались благоразумием, указывая на то, что такие действия опасны и могут спровоцируют жёсткое закручивание гаек (словно оно уже не началось в январе) или военный переворот с его неизбежным кровопролитием, или даже доказывали -- что типично для интеллигенции -- что народ не готов принять такой вызов (как будто забастовки уже не распорстранялись со скоростью пожара). Вместо этого они говорили о необходимости следовать примеру Польши, где власти и профсойюз "Солидарность" сели за круглый стол, как будто этот пример уже сам по себе не отрицал их собственные выводы:  этот круглый стол превратился в ставшую причей во языцех ошибку по признанию самих поляков. Кроме того, по крайней мере польская "Солидарность" насчитывала много миллионов членов, имела сильную организационную структуру и села за круглый стол после того, как выжила в условиях многолетнего военного положения. "Стол" в Москве в апреле 1991 года мог принять какую угодно форму, только не "круглую".

 

Поставгустовская демократия в России была обречена уже после апреля, за четыре месяца до своего рождения. Люди были готовы бороться за неё, но "элиты" — нет, предпочитая взаимовыгодное сосуществование с коммунистами вместо народной власти, осуществляемой людьми на благо людей.

 

Первые сто дней Ельцина

 

Тем не менее, словно в подтверждение старой поговорки о том, что реальность -- лучшая создательница самых неправдоподобных сценариев, судьба дала им последний шанс: так называемый "августовский путч" 1991 года. Здесь не место обсуждать чем он являлся и почему произошёл, но в целях данной дискуссии достаточно сказать, что он был несчастьем, обернувшимся благом, потому как ускорил крах коммунистической системы.

 

Можно только догадываться, как долго продолжалась бы эта деморализующая неопределенность: интеллигенция продолжала бы говорить о благоразумности "соглашений, принятых за круглым столом" и ужасах противостояния, а Запад бы "спасал" своего дорогого друга "Горби". Таким образом, как будто задавшись целью посрамить их всех, Империя Зла решила нанести ответный удар и распалась, показав свою истинную гнилую сущность.

 

Неожиданно появилась возможность наверстать то, что было упущено из-за прежней нерешительности, но действовать нужно было очень быстро и радикально, пока номенклатура всё ещё находилась в контуженном состоянии, а команда сумела показать великолепные результаты как и во время "путча", так и  в первые несколько дней после него. Без сомнения, взобраться на танк перед "Белым домом" и прочесть воззвание к стране было лучшим, что сделал Ельцин в тот час, а подписать указ о запрете Коммунистической партии Советского Союза несколько дней спустя было самым важным из того, что он сделал за всю свою жизнь. Но на этом всё закончилось, и в течение следующих ста дней он не сделал абсолютно ничего важного, как будто парализованный своей неожиданной победой.

 

Между тем, это был ключевой момент. Не смотря на то, что его хребет был сломлен, старый режим всё ещё продолжал жить, собоенно на периферии. Как и в 1917 году, августовская революция одержала победу в центре, в основном в нескольких крупных городах, в то время как провинции оставались нетронутыми. Всё произошло настолько быстро, что местные начальники не успели выразить свою поддержку путчу, хотя более 70 процентов из них отнеслись к нему одобрительно. С другой стороны, быстрый провал "путча" не оставил демократическим силам времени, необходимого для консолидации и создания своих собственных необходимых структур. Поэтому теоретически они несли ответственность как партия, руководящей страной, в то время как а на самом деле у них не было власти в провинциях. Ельцин не сделал ничего, чтобы привести их к власти. Вместо этого он направлял своих личных "представителей" в каждый регион, которыми, как правило, являлись бывшие бюрократы, которые быстро находили общий язык с бюрократами на местах.

 

Даже в центре, где власть Ельцина изначально не подвергалась сомнению, недостаточно было просто опечатать главные административные здания партии и конфисковать её имущество. Другие части тоталитарного механизма следовало демонтировать как можно скорее, в том числе: КГБ с его сложной системой секретных агентов; чудовищно раздутую армию со слишком большой промышленной базой; и министерства, которые по прежнему контролировали все аспекты производства и распределения в стране.

 

Прежде всего, саму сущность коммунистического режима необходимо было раз и навсегда полностью делегитимизировать, путём систематического разоблачения всех его преступлений, предпочтительно на открытом суде или публичном расследовании, в котором все имеющие отношения к делу документы из архивов партии и КГБ должны были быть представлены и опубликованы. Более того, не было никакой необходимости придумывать предлог для такого расследования, так как многие лидеры из коммунистической верхушки уже находились в тюрьме в ожидании суда за участие в августовском "путче". Просто сделав расследование публичным, перед взором телевизионных камер, и расширив обвинения против "заговорщиков" так, чтобы эти обвинения вышли за пределы понятия "путч", Ельцин смог бы превратить это разбирательство в трибунал, похожий на нюрнбергский.

 

Задача состояла в том, чтобы покончить со старыми структурами власти и создать новые, передав тем самым власть от номенклатуры народу. Само собой разумеется, что это означало бы конец ельцинской "левоцентристской коалиции" с "либеральной" частью номенклатуры, а этого можно было бы достичь путём новых выборов в Верховный Совет России. Всего этого, и многого другого, можно было бы легко достичь в первые сто дней после августовского путча, пока испуганная номенклатура не оказывала сопротивления, а личная популярность Ельцина находилась на пике. 

 

Казалось бы, было очевидным, что августовские завоевания нужно было расширять и использовать как основу, пока ситуация оставалась благоприятной. Прежде всего, самые болезненные, но неизбежные реформы необходимо было объявить с самого начала: в первую очередь, всеобщую приватизацию базовой государственной собственности, такой как жильё, услуги, розничная и оптовая торговля. Такое решение само по себе значительно расширило бы поддержку власти Ельцина среди социальных слоёв, одновременно устанавливая ключевые принципы частной собственности в стране, где она отсутствовала почти 75 лет. Кроме того, это заменило бы разваливающуюся систему контролируемого государством централизованного распределения в стране -- основную причину дефицита и основной источник коррупции -- нормальным рыночным распределением. Также это дало бы большой части населения моментальное вознаграждение, дав ей почувствовать ощутимый результат революции.

 

Вкупе с устранением номенклатуры и переизбранием в законодательные органы, это привело бы к власти совершенно новых людей, одновременно устраняя главное препятствие на пути дальнейших реформ -- старые законодательные органы, придуманные Горбачёвым для того, чтобы замедлить процесс преобразований. Вместо того, чтобы умолять своих врагов проголосовать за самоуничтожение путём введения новой конституции и закона о приватизации земли, Ельцин мог бы создать новый инструмент власти для самого себя. По крайней мере, это сделало бы изменения, произошедшие после августа 1991 года бесповоротными, в то же самое время значительно укрепляя его позицию.

 

Также существовала безотлагательная необходимость обождения страны от её имперского прошлого, и здесь Ельцин проявил нерешительность, если не сказать двойственность. Несмотря на то, что он, наконец, нанёс завершающий удар по Союзу в декабре 1991 года, его видение будущей роли России в межреспубликанских отношениях было неясным, оставляя почву для потенциальных конфликтов. Бывшие республики провозгласили независимость, которая была признана Москвой, но Россия объявила себя "законной наследницей" Советского Союза, со всеми обязанностями по поддержанию мира в бывшей империи. Это было колоссальной ошибкой. Это не только сделало русский народ -- самую большую и долго страдавшую жертву коммунизма -- единственной стороной, юридически несущей ответственность за преступления коммуниза, но также сделало невозможными любые значительные реформы в громадной советской армии, разбросанной по всей бывшей империи и зачастую задействованной в выполнении полицейских функций в локальных этнических конфликтах.

 

Более того, это превратило бывшую советскую армию в пешку в политической шахматной игре республиканских лидеров, большинство из которых, являясь бывшими коммунистическими аппаратчками, отчаянно нуждались в том, чтобы уничтожить память об этом факте у своих народов путём "сопротивления Москве" и заигрываний с примитивными националистическими эмоциями толпы. Поэтому, естественная напряжённость между Россией и Украиной из-за Крыма и черноморского флота, а также искуственно созданная напряжённость между Россией и Грузией из-за Абхазии и с Молдовой из-за Приднестровской "республики" продолжали расти.

 

С другой стороны, местные враждующие стороны в многочисленных этнических конфликтах рассматривали присутствующую там советскую армию либо как поставщика боеприпасов, либо как потенциального союзника, в случае, если бы им удалось спровоцировать его на агрессию по отношению к своим противникам. Чаще чем нет, местные русские превращались в заложников в этой жестокой игре, и это, в свою очередь, питало националистические чувства, одновременно усиливая экономические проблемы России, направляя потоки беженцев на большую землю.

 

В конечном итоге, командующим армией в зонах конфликтов часто приходилось руководствоваться собственными политическими инстинктами в том, как действовать, и эти инстинкты совсем не всегда были демократическими. При отсутствии других факторов, в их интересах было продлевать эти конфликты и позволять им существовать как можно дольше, потому что только в этом они видели гарантию против сокращения вооружённых сил и других неприятных для них реформ.

 

Это был верный путь к катастрофе, бомба замедленного действия, и до сих пор ей является. Единственным решением этой взрывоопасной проблемы был бы отказ российского руководства с самого начала быть втянутым в любые конфликты за пределами России, быстрый вывод всех войск из не принадлежащих России территорий и тщательная реорганизация вооруженных сил. С политической точки зрения этого можно было бы достигнуть только путём одностороннего выхода России из Союза сразу после августовского путча. Отсутствие поддерживаемой правительством радикальной программы по приватизации достиго только того, что дало шанс новым бюрократам "провести приватизацию" в своих собственных коррумпированных интересах. Бывшие партийные функционеры которые, конечно, все превратились потом в "демократов", теперь начали быстро превращаться в "бизнесменов", захватывая больше, чем им причиталось от ценного государственного имущества в процессе этой "приватизации". Дельцы черного рынка и откровенные уголовники получили то, что после этого осталось, при этом самое ценное имущество было "приватизировано" на незаконных основаниях. Всё это, конечно, вызвало вполне предсказуемое недовольство в обществе и дискредитировало саму идею рыночной экономики.

Также это создало финансовую базу для возрождающейся номенклатуры. Политический паралич в центре дал ей возможность перегруппироваться и выработать новую стратегию, на этот раз совершенно "демократическую". Отпала необходимость в путчах и заговорах, где саботаж и подрывная деятельность могли бы дать результат. Хаос, голод и коллапс правопорядка теперь должны были сыграть ей на руку через доведение социального напряжения до пика. Ожидалось, что правительство Ельцина, которое уже и так быстро теряло свою популярность из-за своего коммунистического прошлого и коррумпированного настоящего, не переживёт такой ход событий. Всё, что коммунистам нужно было сделать в сложившихся обстоятельствах — это действовать в роли "демократической" оппозиции в интересах простых людей, одновременно блокируя и саботируя дальнейшие реформы. Их доминирования как в исполнительной, так и в законодательной власти уже было достаточно для того, чтобы одержать победу в новой игре под названием "демократия". Их новообретённая финансовая мощь, полученная через их "частную деловую деятельность" позволила им создать очень заметные политические структуры.

 

Малочисленные и разобщённые, но подлинно демократические силы могли только продолжать дробиться и ссориться в этих обстоятельствах, что привело к безвыходной ситуации. Они не могли открыто противостоять Ельцину из боязни сыграть на руку коммунистам, но не могли и поддержать его, при этом не оттолкнув от себя преданых им простых людей. В конце концов, одни вступили в правительство, другие ушли из политики, в то время как большинство примкнуло к рядам многих таких же разочарованных, тех, кто чувствовал себя обманутым и оставшимся ни с чем после поддержанной ими революции.

 

Действительно, что ещё они могли чувствовать, видя тех же партийных бюрократов, сидящих в тех же самых кабинетах, выполняющих ту же работу и имеющих те же привилегии, что и до августа? Что ещё они могли чувствовать, когда Ельцин и его команда, в знак полного пренебрежения к общественному мнению, перенесли свою штаб-квартиру из Белого дома — символа своей революции — в бывшие кабинеты коммунистических управленцев в Кремле, в то время как кровь их товарищей ещё не высохла на мостовой? Какого Ельцина они должны были поддерживать: того, который то и дело взбирается на танк, чтобы объявить войну номенклатуре, или того, кто выступает за компромисс с ней в перерывах между своими заявлениями об объявлении войны? И то, и другое делать одновременно невозможно.

 

Спустя всего сто дней после своей победы, правительство Ельцина всё больше и больше напоминало временное правительство 1917 года с его неспособностью решить основные проблемы общества, его отсутствием политических структур и угасающей популярностью. Оно не смогло извлечь выгоду из тех немногих возможностей, которые ему преподнесла судьба, потому что им руководили неправильные люди, которые просто оказались в нужное время в нужном месте. Надеяться больше было не на что. Вернувшись из Москвы, я написал в своей статье в газете New York Times: "Грустная правда заключается в том, что по прошествии 74 лет мы подолжаем ошибаться. В то время как в 1917 году у нас было слишком много революционеров, на этот раз их слишком мало".

 

Егор Гайдар и его реформы

 

Если всех этих ошибок не было достаточно, Ельцин умудрился совершить ещё одну: Не решив проблему политической власти в стране и не основав института частной собственности, он поручил Егору Гайдару ввести "рыночную экономику". Ирония состоит в том, что подобно Михаилу Горбачеву до него, эта новая российская звезда немедленно получила всеобщее одобрение на Западе, который увидел в нём молодого, энергичного, ориентированного на Запад эмиссара принципа свободной конкуренции, в то время как на самом деле он был отпрыском старой номенклатуры. Его дед, известный советский детский писатель, прославился тем, что восхвалял большевистскую революцию и гражданскую войну. Его отец, советский адмирал, продолжил семейную традицию и прославлял храбрость советской армии в Афганистане. Разумеется, с такой выдающейся революционной родословной, Гайдар Третий сделал впечатляющую карьеру в разных аналитических центрах Центрального комитета, работая над его главным теоретическим журналом "Коммунист", а позже редакоторм отдела вопросов экономики газеты "Правда". Невероятно, но Ельцин назначил Гайдара премьер-министром.

 

Команда Гайдара состояла из молодых, энергичных, либерально настроенных детей номенклатуры, которые провели всю свою жизнь в престижных исследовательских институтах. Несомненно, при Брежневе их воспринимали даже как своего рода бунтарей в силу того, что они пытались убедить старых догматиков из ЦК в том, что социализм должен разрешить некоторые элементы рыночной экономики. Я подозреваю, что они даже могли прочесть книги Милтона Фридмана, Людвига фон Мизеса и Фридриха фон Хайека. Однако проблема заключалась в том, что их знание экономических реалий было книжным, так как они никогда не жили как обычные люди ни при социализме, ни при капитализме.

 

Как бы там ни было, эти "радикальные реформаторы" уговорили Ельцина внедрить польскую модель "шоковой терапии" и начать процесс с "либерализации цен". В самом начале 1992 года они принялись за это, в твёрдой уверенности, что при одновременном проведении жёсткой монетарной и финансовой политики эта мера позволит им сделать рубль конвертируемым к лету, а приватизацию закончить к осени.

 

Результатом стала катастрофа. "Реформы", которые Запад приветствовал как "смелые" на самом деле оказались глупыми, потому что совершенно проигнорировали колоссальную разницу между российской и польской экономикой. Сельское хозяйство в Польше никогда не коллективизировалось, а всегда основывалось на частном фермерстве. Частные услуги, розничная и оптовая торговля уже существовали там на протяжении десятков лет до применения "шоковой терапии". В России не существовало частных фермеров, производителей, торговцев, и вообще ничего частного. У неё не было даже законодательной базы для частной собственности.

 

Соответственно, благодаря тому, что "шоковая терапия" в Польше стимулировала конкуренцию в частном секторе (в котором было занято около трети всей рабочей силы), после первоначального скачка примерно на 60 процентов цены стабилизировались уже в течение нескольких месяцев, тогда как цены в России возросли в 20 раз и продолжали расти. При отсутствии частного сектора и при таком же дефиците потребительских товаров как всегда, не появилось никакой конкуренции, которую можно было бы стимулировать: монопольные производители совершенно благополучно могли сокращать производство и фиксировать цены на любом уровне. Само собой разумеется, что производство упало на 20-30 процентов во всех сферах, в том числе и в сельском хозяйстве.

 

В то же самое время "жёсткая монетарная и финансовая политика" Гайдара -- как нечто почерпнутое из книг Фридмана -- резко препятствовала любой частной инициативе. С налогами уровня Швеции (федеральные и местные налоги могли достигать 90 процетов) и при отсутствии дешёвых кредитов, любой энтузиаст частного предпринимательства быстро уходил в подполье, где сомнительные сделки заключались за наличные, к великой радости рекетиров. Естественно, что "предпринимательская деятельность" не могла идти дальше примитивных спекуляций в атмосфере бюрократической коррупции, зашкаливающей инфляции, высоких налогов и рекетирства. Не было безумцев, которые были бы готовы в такой ситуации "инвестировать" в производство, особенно в стране, где не было законов о частной собственности.

 

Следовательно, частная инициатива тратилась на бесхозяйственную деятельность вместо того, чтобы быть использованной на благо развития рыночной экономики. Такая инициатива не способствовала накоплению капитала или конкурентной борьбе, не создавала новые рабочие места и новые товары. Она даже не вносила свой вклад в казну, а вместо этого разжигала инфляцию, преступность и ненависть народа к "уродливому капитализму". В силу того, что никакое правительство не способно выжить в условиях такого масштаба безработицы (а тем более такое слабое правительство, как правительство Ельцина), рыночные реформы в России стали бы возможны только при очень быстром развитии частного сектора, способном создавать рабочие места. И даже этого могло оказаться недостаточно и пришлось бы вводить программу общественных работ для безработных, похожую на ту, которая существовала при Рузвельте в Соединенных Штатах.

 

Но ничего из этого не было продумано. Сочетание гайдаровского "жёсткого монетаризма", породившего умопомрачительную инфляцию и подпольной "экономики наличных" привели к кризису ликвидности, или, как это было официально названо в России, "кризису платежей". Проще говоря, российская экономика обанкротилась: никто не мог никому ничего оплатить из-за нехватки наличных денег. Предприятия не могли оплачивать сырье, энергию, услуги, и продукцию, предоставляемую предприятиями-поставщиками; сотрудникам не платили зарплату по несколько месяцев. Взаимные долги накапливались и достигли в общей сложности нескольких триллионов рублей, тогда как всего несколько лет назад, в 1989 году, весь национальный доход тогдашнего Советского Союза оценивался в один триллион рублей.

 

Это было концом гайдаровский "реформ". К лету 1992 года вместо обещанного конвертируемого рубля, правительству пришлось начать печатать обычные, и в астрономических количествах. Под давлением разъярившихся законодательных оранов, правительству также пришлось восстановить массовые субсидии промышленным предприятиям и периодическую индексацию зарплат и пенсий. Это вернуло старую горбачёвскую экономическую "политику" печатного станка и выпрашивания дополнительных кредитов у Запада. Бесконечные разговоры о реформах продолжались. Так же как и вялые разговоры о попытке провести "приватизацию" осенью, "как и планировалось". Действительно, "приватизационные чеки" или "ваучеры", как они больше известны в России, номиналом в 10 000 рублей каждый, были должным образом напечатаны и выданы каждому гражданину России. Но реакция среди населения была прохладной: никто не знал, какой тип государственной собственности можно будет приобрести на "ваучеры". Будет ли это что-то полезное, как, например, земля или жильё, или крошечная часть гигантского ржавого завода, который никогда не станет прибыльным? Тем временем "ваучеры" просто добавили еще один триллион рублей (или около того) к уже неконтролируемому уровню инфляции, по мере того как вступали в оборот и становились законным средством платежа в России.

 

"Рыночная реформа" в России закончилась, сделав народ в двадцать раз беднее, разочаровав его и разозлив. Коммунистам это сыграло как нельзя лучше на руку: в то время как в стране не было ни демократии, ни рыночной экномики, обе идеи были абсолютно дискредитированы. Возмутительный грабёж первых ста дней Ельцина полностью стёр из народной памяти преступления и репрессии предыдущих 75 лет. Воодушевленная номенклатура пошла в наступление, постепенно заставив Ельцина сначала отказаться от своей политики, затем принести в жертву свою команду, и в конце концов заставив его бороться за свое собственное выживание в политике, в то время как его постоянные колебания между конфронтацией и компромссами только уменьшали его популярность.

Остаётся ли для России надежда?

 

Очевидно, что новые силы, новые люди -- желательно, нового поколения -- должны прийти на политическую сцену, если страна хочет выжить. Тем не менее, таких сил нет, а уже существующие не достаточно сильны для того, чтобы преодолеть существующий кризис. Именно по этой причине наиболее часто приводимые сценарии будущего России -- большевистский путч 1917 года, Веймарская республика с появляющимся из этого хаоса новым Гитлером, военный путч типа пиночетовского, или гражданская война как в бывшей Югославии -- маловероятны. Потому что если бы существовали силы, способные осуществить любой из этих сценариев, они давно бы победили, или, по крайней мере, проявили себя убедительным образом. Посмотрим, например, на сегодняшних "большевиков" и всех сегодняшних "аппаратчиков": жаждут ли они взять на себя ответственность абсолютной власти? Ничего подобного. Они предпочитают, чтобы Ельцин и его окружение несли ответственность, в то время как сами они будут набивать карманы. И сколько у них приверженцев в стране, если даже во время глубочайшего экономического кризиса и нищеты они с трудом набрали стотысячную демонстрацию в Москве?

 

Или возьмём русских "националистов", про которых так много говорят на Западе, что создаётся впечатление, что они сейчас штурмом пойдут на Кремль. Где их "чёрные сотни"? За все эти годы потрясений и неразберихи со всеми внешними признаками Веймарской республики, они в девяностые не смогли сделать так, чтобы хотя бы один-единственный их представитель был выбран в местный совет в какой угодно части страны. Их едва ли больше, чем скинхэдов в любой европейской стране. По этой причине им пришлось объединиться с коммунистами, создав то, что стало известно как "коричнево-красная коалиция". Оба партнёра в этом несчастливом браке знали, что они слишком слабы для того, чтобы выжить в одиночку.

 

Военная диктатура -- ещё более маловероятный сценарий. Давно прошли те времена, когда армия была монолитной силой, чья дисциплина поддерживалась железным кулаком партии. Сегодняшняя российская армия -- это сила только на словах. Её разрывают внутренние проблемы и конфликты. Призывники хотят домой, младшие офицеры хотят улучшения жилищных условий и повышения зарплат; генералы хотят играть в солдатиков, а те, в свою очередь, хотят домой. Добавьте к этому этнические конфликты, коррупцию, жестокое обращение, и всеобщую политическую неразбериху, которая царит здесь как и везде в стране, и мы увидим перед собой обременительное долговое и имущественное обязательство, а не мощную силу.

 

Кроме того, ни одна из вышеупомянутых "сил" не имеет ни малейшего представления о том, как решить проблемы страны. Если отложить в сторону их обычную демагогию, даже коммунисты понимают, что невозможно вернуться к пятилеткам и "социалистическим соревнованиям". Даже придерживающиеся самых экстремальных взглядов националисты знают, что вернуться к советской имерии невозможно без длительной и кровавой войны, для которой у России нет сил. И, провалив свои реформы, даже демократы не имеют ясных ответов.

 

Тем временем, по мере продолжения политического паралича центра, при котором крошечные группки московских политиков находятся в тупике в результате своих перебранок, а правительство печатает всё больше и больше денег, провиции, скорее всего, начнут искать свои собственные решения. По сути дела, фрагментация самой России уже наступила, и не обязательно по этническим линиям. Некоторые регионы, в свём отчаянном поиске стабильности, ввели собственную "валюту" в качестве буфера против инфляции. Другие уже открыто обсуждали отделение от Российской Федерации. Возможно, это то, как события и должны развиваться в государстве, которое исторически строилось сверху вниз, а не снизу вверх. Возможно, другого решения нет для страны, развитию местного самоуправления в которой препятствовали в течение 75 лет. И правда, может ли кто-нибудь объяснить почему Сибирь или Дальний Восток, обладая невероятными ресурсами, должны продолжать страдать просто потому что на расстоянии девяти часовых поясов от них, в далёкой Москве, какие-то дураки грызутся из-за малопонятных конституционных тонкостей? Что когда они видели от Москвы, кроме приказов, требований по выполнению планов, наказаний, налогов, а теперь гиперинфляции?

 

Несомненно, что стремление к "суверенитету" было самой мощной силой нынешней российской революции, и не только среди разных этнических групп. На самом деле, это, возможно, была единственная успешная концепция свободы в чрезмерно централизованном тоталитарном государстве -- желание отделиться от него за какой-нибудь границей, желательно железным зановесом. Именно это желание, а не горстка бывших коммунистов, ставших демократами, фактически покончило с тоталитарным контролем, сделав страну неуправляемой. Идея самопожертвования во имя общего блага эксплуатировалась настолько нещадно при социализме, что вызвала мощную обратную реакцию. В стране, где каждого человека нанимало на работу государство -- своего рода бюрократ -- мечта каждого состояла в том, чтобы быть самому себе хозяином. И, если я правильно догадываюсь, никакая общая идея или общая цель не сможет людей объеденить, пока они не реализуют эту мечту, не разрушат страну, и заново не научатся добровльно подчинять себя общим интересам. Это будет самым трудным уроком демократии, который им предстоит выучить.

 

А пока мы должны готовиться ко множеству разных бедствий. Очевидно, что даже крупные осколки бывшей советской империи не смогут поддерживать национальную инфраструктуру в сферах связи, транспорта и энергетики, не говоря уже о поддержании безопасности атомной и химической промышленности. Также маловероятно сохранение Академии наук с её исследовательскими институтами и сохранение культуры, которая формировалась в течение сотен лет. Фактически, Россия может оказаться отброшена на два столетия назад, в эпоху лошадиной тяговой силы, и полностью потерять свой интеллектуальный потенциал.

 

Более того, сложно сказать, кто будет управлять различными фрагментами России: пришедшие к власти выборным путём правительства или боевые командиры? Будут ли они жить в мире друг с другом или воевать за нефтяные месторождения и золотые ресурсы? И если будут воевать, то какие типы оружия будут использованы?

 

На эти вопросы пока нет ответа. Самый большой вопрос состоит в следующем: Что мы можем предпринять? Даже сегодня Запад почти ничего не может сделать, насколько сильно бы он ни хотел "помочь Ельцину". Дополнительные несколько миллиардов долларов не сильно изменят ситуацию, особенно учитывая, что большая часть этой суммы в любом случае будет присвоена коррупмириванной российской бюрократией. Но когда страна развалится, мы будем в ещё меньшей степени в состоянии помочь ей.

 

Итак, что мы можем сделать? Есть ли надежда для России? Да. Но она в руках молодого поколения, которое до сих пор оставалось в основном неактивным и аполитичным. У этого положения дел не прецедентов в истории. Большинство из их настолько не доверяют старшим, что около семидесяти процентов -- по результатам некоторых опросов -- просто хотят эмигрировать. Если мы не придумаем как их разбудить, или как дать им надежду, у России тоже не останется надежды. 

Перевод с английского Алисы Ордабай-Хэттон.

Источник:  Champions of Freedom: Can Capitalism Cope? Free Market Freedom in the Post-Communist World, Hillsdale College Press, 1994.
 

 

"Мы, родившиеся и выросшие в атмосфере террора, знаем только одно средство защиты прав: позиция гражданина". Владимир Буковский в июне 1979 года в Институте Американского Предпринимательства. 
FinancialTimes.png
"Запад дал миллиарды Горбачеву, и сейчас из них невозможно найти ни одного доллара". Интервью Владимира Буковского газете The Financial Times, 1993 г. 
Boekovski1987.jpg
"Мир как политическое оружие". Владимир Буковский о связях компартии СССР и движением за мир в США и Западной Европе. 
zzzseven.jpg
"В Советском Союзе только человек, которому грозит голодная смерть, решится на такую крайность, как забастовка". Выступление Владимира Буковского на конференции Американской федерации труда. 
"Старая номенклатура руководит всеми исполнительными функциями этого предположительно нового "демократического" государства". Аналитическая статья Владимира Буковского о первых ста днях правления Ельцина.  
pacifists2.jpg
"Пацифисты против мира". Владимир Буковский о "борьбе за мир" как о мощном оружии в руках коммунистов. 
NinaI.jpg
"Тремя днями ранее, два офицера КГБ, мужчина и женщина, пришли в квартиру Нины Ивановны и сказали ей, что их депортируют вместе с сыном, и что у неё три дня, чтобы собрать вещи". Репортаж Людмилы Торн из первого дома Буковских в Швейцарии. 
bethell.jpg
"Он стал одним из её советников по Советскому Союзу, подспорьем в её готовности бросать вызов коммунизму при любой возможности." Лорд Николас Бетэлл рассказывает о том, как познакомил Владимира Буковского и Маргарет Тэтчер.
"Буковский был таким гигантом, что даже в самой толще тюремного мрака встречал темноту светом. Такой силы был его огонь, что долго находиться рядом и оставаться прежним не было возможным". Алиса Ордабай о Владимире Буковском.
Pankin.jpg
"С окрашенным миролюбием скепсисом он подержал в руках и полистал паспорт, который я ему протянул после обмена обычными для первых минут знакомства фразами". Борис Панкин, посол России в Великобритании, вспоминает о Буковском.
krasnov.jpg
 "В 1967 году следователь, закончив дело о демонстрации, главным инициатором которой был Владимир, сказал: 'Если бы я мог выбирать сына, я выбрал бы Буковского' ". Анатолий Краснов-Левитин о Владимире Буковском.
WP.jpg
"Длинная тень пытки". Статья Владимира Буковского в газете Washington Post о тюрьме Гуантанамо Бэй и причинах, по которым ни одна страна не должна изобретать способы легализировать пытки.
"Западные СМИ рассматривают своих сотрудников не как приказчиков в лавке, а как людей, отдающих свои творческие силы делу". Письмо Буковского руководству радиостанции "Свобода" о недопустимости вводимой ими цензуры. 
korchnoi.jpg
"Мир готов уступить во всем, лишь бы мировой бандит наконец насытился и угомонился". Вступление Владимира Буковского к книге гроссмейстера Виктора Корчного. 
svirsky.jpg
"Благодаря Володе остались жить и Плющ, и Горбаневская, а скольких миновала страшная чаша сия?" Писатель Григорий Свирский о Владимире Буковском и Викторе Файнберге в своей книге "Герои расстельных лет".
Frolov.jpg
"Почему брак между американкой и русским рассматривается как измена родине?" Предисловие Владимира Буковского к книге Андрея и Лоис Фроловых "Against the Odds: A True American-Soviet Love Story".
"Звон множился в гранях росы, тонул в тумане и вызывал умиление в сердцах православных". Рассказ Владимира Буковского, опубликованный 1967 году в журнале "Грани".
delaunay.jpg
"А тебя потопят в анекдотах,
Как свое гражданство в фарисействе."
Вадим Делоне Владимиру Буковскому.
darknessatnoon.jfif
"Чем труднее достичь цели, тем больше жертв нужно принести, и тем ужаснее средства, которые становятся оправданными". Предисловие Владимира Буковского к книге Артура Кёстлера "Слепящая тьма".
havel7.jpg
Альберт Жоли -- бизнесмен, общественный деятель, друг Джорджа Оруэлла и соратник Владимира Буковского по организации Resistance International -- вспоминает о Буковском в своей книге "A Clutch of Reds and Diamonds".
"Героическая речь Буковского в защиту свободы, произнесенная во время суда, и пять лет его мучений в отвратительной психиатрической тюрьме, будут помниться еще долго после того, как сгинут мучители, которым он бросил вызов." В. Набоков.
valladares.jpg
"До тех пор, пока существует символ, народ не побеждён. Пуля в спину -- не решение, потому что символы бессмертны". Владимир Буковский об Армандо Вальядаресе.
bujak.jpg
"В Вас я нашёл человека, который является и русским, и, одновременно, европейцем". Збигнев Буяк в переписке с Владимиром Буковским. 
kaminskaya.jpg
"Героизм становится естественной, единственно возможной для человека формой его поведения. Это дано немногим. Владимиру это было дано". Адвокат Дина Каминская о Владимире Буковском.
shustertow.jpg
Vladimir Bukovsky on RTVD Part Two
NVC Radio.png
Vladimir Bukovsky on NVC Radio
VBBirthday.jpg
On Vladimir Bukovsky's Birthday
knigi.jpg
A Companion to Judgement in Moscow
ukraina.jpg
Vladimir Bukovsky on Ukraine 112
delaunay.jpg
Vadim Delaunay to Vladimir Bukovsky
Vladimir Bukovsky heads a discussion at the American Enterprise Institute
troikasamokish.jpg
America's
Crack-Up. A US foreign policy essay by Vladimir Bukovsky
Kontinent[6913].jpg
Vladimir Bukovsky on censorship in his letter to Radio Liberty
darknessatnoon.jfif
Vladimir Bukovsky's foreword to Arthur Koestler's Darkness at Noon
Vladimir Bukovsky's foreword to Abuse of Psychiatry by Sidney Bloch and Peter Reddaway
The Political Condition of the Soviet Union. Vladimir Bukovsky sums up Russia's ideological crisis in his enduringly perusasive 1987 essay. 
bujak.jpg
Vladimir Bukovsky in correspondence with Zbigniew Bujak on liberty, national identity, and solidarity
Frolov.jpg
Against All The Odds. Vladimir Bukovsky's foreword to Andrei and Lois Frolovs' book about their transatlantic love story
First hundred days of Yeltsin. Vladimir Bukovsky explains why reforms in Russia failed following the 1991 coup. 
2016-11-09 08-40-32.JPG
Human rights activist Vitold Abankin talks about freedom and captivity in his interview with Soviet History Lessons
Batshev.jpg
Writer Vladimir Batshev recalls the day he spent in an enthralling conversation with Vladimir Bukovsky
VA07.jpg
The normal person's tale. A novella by 
Vitold Abankin.  
Буковский и Урбан. Писатель Джордж Урбан беседует с Владимиром Буковским в развёрнутом интервью для журнала Encounter. 
Bukovsky3.gif
Журнал Terra Nova. Алекс Федосеев беседует с Владимиром Буковским о внутренней политике России и революциях в Киргизии и в Украине.
signing.jpg
Предвыборный манифест Владимира Буковского, 2007 год. 
VATitle.jpg
Правозащитник Витольд Абанькин рассказывает сайту "Уроки советской истории" о свободе, заключении и своих друзьях Юрии Галанскове и Владимире Буковском.