Витольд Абанькин

о свободе, заключении и друзьях 

Правозащитник, писатель, поэт Витольд Абанькин родился в 1946 году в Ейске, под Ростовом-на-Дону, в семье морского офицера. Привитое отцом с детства умение мыслить самостоятельно определило его яркую, полную и трагических, и счастливых событий судьбу. 

 

В 1966 году, проходя срочную службу в Восточной Германии, он был осуждён по статье 64 УК РФ на 12 лет за попытку измены родине -- побег в Западный Берлин. Ещё за несколько дней до побега его стихами о расстреле рабочих в Новочеркасске зачитывались и солдаты, и офицеры части. Но нашёлся, конечно, и тот, кто донёс. Одно из стихотворений из ходившей по полку тетради, написанное им в 16 лет, хорошо иллюстрирует, почему Абанькина после неудавшегося побега хотели судить и ещё по одной статье -- "антисоветская агитация". 

 

На Россию с высот Кремля

звезды красные злобно глядят.

И алеют они над страной, 

наливаются кровью людской.

Жадно щупальца тянут свои, 

обвивая народы земли.

Сеют страх, сеют ужас они.

Чтоб свободно могли мы все жить,

не пора ли нам их отрубить?! 

После передачи Абанькина обратно Советам пограничниками ГДР, следователь в тюрьме КГБ в Потсдаме грозил ему высшей мерой наказания, одновременно спрашивая: 

"Хочешь жить?" 

"Смотря как," ответил Абанькин. 

 

Учитывая, что брат его отца был адмиралом, Абанькину было предложено отказаться от стихов и "получить по минимуму". Но на торг с советской властью он не пошёл, от стихов не отказался и получил 12-летний срок. 

 

Его становление как правозащитника и интеллектуала произошло в заключении, в общении с такими определившими нашу эру людьми, как Валентин Соколов (Валентин З/К), Юрий Галансков, Андрей Синявский и Владимир Буковский. С Буковским Абанькина роднило не только мужество и убеждённость в преступности советского строя, но и польская кровь. Предок Буковского был участником Восстания Тадеуша Костюшко 1794 года, а мать Абанькина, Леонарда Ляховская -- которую он, к сожалению, не помнит -- была польской пианисткой из аристократического рода и тоже пассионарием -- раздавала после войны рукописные листовки в Одессе, в которых говорилось, что Сталин -- палач польского народа. За это она была заключена в психиатрическую клинику, где скончалась в 1965 году.  

 

"Вот так кровь одной нации тянется друг к другу" -- напишет потом Абанькин. Но это будет намного позже и совсем про другое -- про встреченную им в 13 лет 11-летнюю девочку, тоже с польскими корнями, на которой он женится спустя целую эпоху. 

 

После двенадцати лет, проведённых в заключении, Витольд Абанькин бросил силы на то, чтобы помочь России стать правовым государством. Работал помощником Сергея Ковалёва в Госдуме, помогал Буковскому в его работе в архивах ЦК. 

 

Отдельная сфера его деятельности -- отдание должного погибшим в заключении поэтам, чьё наследие сегодня игнорируется властями. Именно Абанькин был инициатором перенесения праха Юрия Галанскова с территории лагеря, где он погиб, на Котляковское кладбище в Москве, что он сам и осуществил при содействии Бориса Ельцина в 1991 году. В 2013 году он открыл надгробный памятник Валентину Соколову -- одному из самых пронзительных русских поэтов второй половины двадцатого века, ставшего голосом целого поколения заключённых -- голосом и обжигающе живым, и одновременно холодно парящим над нашим миром -- как и все голоса, звучащие тогда, когда все пределы страданий становятся пройдены. Абанькин, обладая безупречным слухом на всё подлинное, три раза переиздавал собрание стихов Валентина Соколова под названием "Глоток озона" и два раза переиздал книгу о Юрии Галанскове.   

 

Рассказы самого Абанькина, которые он писал всю жизнь, но смог опубликовать только после краха СССР, можно читать в сборниках "Страшная книга" и "Служим Советскому Союзу". В них цепкий глаз на детали, знание человеческой души и одновременно способность рисовать большие, панорамные картины -- не только результат врождённого таланта, но и приобретенной в заключении способности смотреть на вещи как будто через увеличительное стекло, и при этом зная, как набрать высоту для масштабного обозрения и осмысления. 

В своём интервью для сайта "Уроки советской истории" Витольд Абанькин благосклонно согласился поделиться воспоминаниями из своей жизни и рассказать о своих друзьях Юрии Галанскове и Владимире Буковском. 

 

Алиса Ордабай-Хэттон: Витольд Андреевич, расскажите, пожалуйста, о семье, в которой Вы выросли, об отце.  

 

Витольд Абанькин: Отец был капитаном третьего ранга. Ему предлагали вступить в партию несколько раз, но он отказывался и ушел на гражданку. В Ростове он работал на судоремонтном заводе главным инженером. Ему сказали, что если он вступит в партию, станет директором. Он ответил: "Я с вами в одно прекрасное время висеть на столбе на собираюсь". 

 

Его таскали в КГБ, когда я уже сидел, говорили, что он виноват в том, что я сел. Это он одел мне наушники в 11 лет, поймал "Голос Америки" и сказал: "Слушай правду о нашей стране, но держи язык за зубами". Так что к расстрелу в Новочеркасске рабочих я уже был законченным антикоммунистом. Сделал бомбу, чтобы бросить в Обком. Отец бомбу отнял и сказал: "Пока весь народ не поймет, кто его обманывает и эксплуатирует, усилия одиночек бесполезны". Я ушел из дома и жил в лодке на Дону. Потом вернулся домой, пошли стихи. 

Старший брат моего отца, Павел, был адмиралом и входил к усатому палачу. У отца было ещё два брата, офицеры ВМФ. Все они стали членами партии. А отец в партию "жуликов и палачей", как он называл КПСС, не вступил и корил братьев. Однажды мы с отцом приехали в Москву к Павлу (адмиралу) и у них, как обычно, возник спор. Дошло до того, что отец ударил брата утюгом по голове. Требовал от Павла застрелить усатого монстра. Стыдил его, говорил, что генералов, офицеров этот палач сажает, стреляет, а они молча идут на заклание, что нет в стране сильного духом человека, чтобы пристрелить, задушить гадину. Требовал, чтобы Павел провел его в Кремль и сам хотел убить усатого.

 

Павел пошёл в мать, а отец в отца, который был помощником капитана на Дону. Водили пассажирские суда. В семье было 13 детей, и один дед работал и обеспечивал всю семью. Когда отец ушел на гражданку, в Ростове отставникам давали по шесть соток земли под застройку. Вызвали его в военкомат, и военком (жулик, отец знал его подноготную) сказал ему, что он не в партии, но ему всё-таки дают землю. Отец озверел и бросил: "Возьмите мою землю под могилы вашей партии жуликов и палачей". Военком пригрозил передать всё в КГБ, а отец сказал ему, что как раз там и расскажет о всех его похождениях. И военком заткнулся.

 

На первом свидании отца раздели донага, заставили приседать, нагибаться, раздвигать ягодицы, поднимать ноги... Я озверел и хотел сжечь штаб, пронёс бутылку бензина в зону. Но ребята отговорили. Тогда я отказался от свиданий в знак протеста против издевательств над моим отцом. И больше я его не видел, он умер за 10 месяцев до моего освобождения. 

Андрей Сергеевич Абанькин, капитан третьего ранга, отец Витольда Абанькина.

На свидании отец поносил коммунистов. Я ему говорю: "Тут подслушки стоят". -- "Да пусть слушают, они знают, что я их ненавижу всю жизнь". Потом чекисты говорили мне, что надо посадить и моего отца.

 

Понимал ли брат отца в глубине души, что Сталин был преступником?

 

Павел тоже ненавидел Сталина. Они все его ненавидели, он об этом отцу говорил. Но больше боялись. Отсюда все беды. У Сталина в кабинете лежал на полу огромный ковер, и у двери угол его был загнут. Когда к нему кто-то входил впервые, всегда спотыкался и, бывало, падал. Изверг улыбался и говорил: "Ну что же вы такой неосторожный", и садистcкая улыбка бродила по его лицу. Это был отпетый негодяй, уголовник, бандит, который упивался своей властью. Он лично добивал раненых царских инкассаторов, когда грабил кареты с деньгами. Отец говорил, что даже в 1921 году ещё газеты писали о его кровавом прошлом. Мой дед отцу многое рассказывал об этом убийце. 

 

Сидел у нас на 11 латыш Йокст, 25 лет срок. Его взяли в городе, били, притащили в НКВД, завели на второй этаж к следователю. А на окнах не было решёток. Окна выходили на улицу. Следователь написал бумагу об аресте и приказал подписать. Охранник был за дверями. Йокст подошёл к нему, а следователь ещё дописывал бумагу. На столе стояла тяжёлая стеклянная чернильница. Йокст мгновенно ударил ею следователя по голове, выбил ногой раму и выпрыгнул на голову своему другу, который был на задании в городе. Они бежали и хохотали. Поймали Йокста через год. 

Так вот отец говорил брату, что если невозможно пронести оружие, то можно негодяя просто задушить. Павел от таких разговоров чуть в обморок не падал. Он был женат на кремлёвской буфетчице. Детей у них не было. Павел хотел забрать меня у отца. А отец говорил: "И кого ты из него вырастишь? Труса и лизоблюда, как сам." У отца среди знакомых было много бывших военных, и все они костыляли Сталина и КПСС. Ведь они знали правду о войне. Как бездарные генералы гробили солдат. Как интенданты воровали пайки, обмундирование, фураж. Многие на войне тыловики нажили себе добра. Об этом мало пишут. У Симонова есть роман "Дни и ночи", там немного об этом он пишет.

Сколько Вам было лет, когда Вы узнали о Новочеркасске? 

 

Мне было 16 лет, когда расстреляли рабочих в Новочеркасске.

Павел Сергеевич Абанькин, адмирал, дядя Витольда Абанькина

Много ли было в Вашем окружении ровесников, которые тоже были возмущены произошедшим там? Если да, многие ли были готовы на такие отчаянные способы борьбы с властью, на которые были готовы Вы?

У меня были друзья и подруги в шкoле, которым я рассказывал о том, что слышал по радио. Их опрашивали во время следствия, никто меня не предал, кроме одного, самого близкого друга, Владимира Кочерги. Даже девчонки Таня и Люда говорили, что впервые слышат, что я рассказывал о передачах "голосов". Я читал их показания. Новочеркасск многим открыл глаза на КПСС. Ростсельмаш бурлил. Чекисты прекратили работу и всех отпустили по домам. На проходных вглядывались в лица, слушали разговоры. Провели потом собрание, запугивали народ. Конечно, делать бомбу и бросать в кого-то, таких не было. Но я не знаю мыслей и что было в душе у людей. Поэтому не могу ответить на этот вопрос.

                            Похороны рабочих, убитых в Новочеркасске.

Расскажите, пожалуйста, про Вашу службу в армии и как Вы распространяли там свои стихи.

 

В армии мне было хорошо, ведь там знали, какие у меня родственники. С командиром полка я здоровался за руку, и он часто приглашал меня на чай. Рассказывал ему и его офицерам о Новочеркасске, читал свои стихи. Меня предупреждали, чтобы был осторожным, назвали стукачей. В каждой части в ГДР был чекист. Их в армии ненавидели. Но всё произошло случайно. Тетрадь попала к чекисту, и я бежал в Западный Берлин. На границе задержали пограничники ННА ГДР и передали КГБ. А те не знали, что со мной делать. Ведь стихи, как они узнали, читали высшие офицеры, сержанты, солдаты... Сажать половину полка?! Мне предложили торг -- я забываю о тетрадке и иду по 64-й статье за попытку измены Родине. Иначе вторая статья -- 70-я с призывом к свержению советской власти. Вот так я получил 12 лет. Спасли свои шкуры, и меня заодно от вышки. Так что чекисты тоже не такие уж были служаки. Своя рубашка была ближе к телу. 

 

А каким образом Ваша тетрадь со стихами могла попасть к чекисту? Кто мог иметь на Вас зуб?

 

О расстреле в Новочеркасске я рассказывал в части открыто. Старшина Жилкин тоже слушал и возмущался. Но однажды мы пошли в наряд на кухню. Сейчас в армии всё делают вольные, а тогда всё делали мы. Мыли на кухне посуду, полы, разносили бачки с едой, вырезали глазки у картошки. Чистила машина, но глазки оставались. Представляете, помыть в трех водах 1150 мисок, ложек, 50 бачков под первое, 50 бачков под второе, 1150 кружек под чай или кисель. 50 чашек под мясо. И ещё мыли на кухне весла, которыми повара мешали борщ или кашу, черпаки и так далее. 

 

И вот я чищу с двумя ребятами картошку. Меня позвали на кухню. Вхожу, жарят рыбу на огромных противенях, а запах дохлятины. Я повару говорю, что рыба протухла, что такая рыба валяется у нас на Дону на берегу, и её даже вороны не едят. А тут входит Жилкин и понёс: "Ты думаешь, что у тебя дядя адмирал, так ты самый умный! Иди отсюда, иди на картошку, не сачкуй, а то наряд схлопочешь". Я сдуру беру два куска рыбы и съедаю. И пошёл на картошку. Это было вечером, перед нашей сменой. Картошку мы почистили и объявили построение в кухне. Прошёл час, как я съел рыбу. Стою в строю и чувствую, что у меня ноги подкашиваются, всё плывет перед глазами. Я вырвал, упал на пол и потерял сознание. 

 

Очнулся в санчасти. Вокруг меня суетятся врачи. Спросили, в чём дело. Я рассказал. Мне сделали промывание желудка. Офицер-врач ругал меня. Сказал, что я мог умереть, что последствия могут остаться на всю жизнь, что рыбное отравление самое страшное. Что надо к ним было обратиться, раз Жилкин идиот. Прибежал командир полка и врезал Жилкину по физиономии, сказал, что выгонит его из партии и отправит в Союз. Рыбу заменили консервами. Фактически, я спас полк от отравления. 1150 человек могли бы отравиться. Многие насмерть. И когда Жилкину попала в руки моя тетрадь, он решил отомстить мне и отнёс её чекисту. 

Как Вы решились на побег из части?

 

Примерно в 10:30 вечера 1 августа 1966 года мне позвонил лейтенант Саша из штаба полка. Он был дежурным по штабу. Взволнованно сказал, что старшина Жилкин принес мою тетрадь со стихами чекисту, который обычно задерживался в своем кабинете допоздна. А я был в штабе 2-го дивизиона, заполнял суточную ведомость. Сколько в дивизионе солдат, сколько в наряде, сколько в санчасти и так далее. Саша сказал, что надо бежать в Западный Берлин, ориентируясь на телевизионную башню, которую было видно из нашей части. До неё было больше одиннадцати километров. 

 

Я схватил клещи и гвоздодёр, чтобы взломать решётку на магазине и взять спортивный костюм. В форме бежать было опасно, но ничего не получилось. Решётка была прочной, и я не хотел шуметь. Спрятал клещи и гвоздодер в кустах. С собой взял также бритвочки, чтобы побриться в дороге, сапожный крем и записную книжку. Выбежал на стадион и через него пошёл к забору, где была оторвана доска, и я ходил в самоволки в немецкие сады за яблоками. А тут из кустов вышел В. Чесноков. Я ему находу сказал в чем дело, и он решил идти со мной. Хотя я его отговаривал. "Будем вместе бороться с мировым коммунизмом" -- сказал он.

                           Витольд Абанькин в 16 лет.

Вышли из части и пошли по шоссе на Берлин, вдоль дороги по кустам. Прошли с километр и Виктор, вдруг, сказал, что вернётся назад, так как и вправду ему незачем бежать со мной. Я вздохнул с облегчением, и он ушел назад. А я ещё быстрее бежал и шёл вдоль дороги. Остановился оглядеться и услышал какое-то цоканье на дороге. Пригнулся и стал смотреть на чуть светлый горизонт. По дороге кто-то шёл. И тут я понял, что  это Виктор. У него подковки были на сапогах. Знал бы что будет, я бы его не окликнул. "Ты что, передумал?" -- говорю ему. "Да, я подумал, что нас, может, уже ищут, а тут я приду. И что буду говорить?" -- "Сказал бы, что ходил за яблоками. Все же знают, что мы ходим за яблоками". -- "Да нет, я с тобой пойду". И мы пошли дальше.

 

У меня на сердце кошки скребли. Он был смелым, жёстким парнем, а тут сразу раскис и я его не узнавал. Стало темно и идти было трудно. На дорогу выходить было нельзя, так как по ней проносились машины. А мы были в форме. Шли медленно и из-за его фокусов потеряли время. Светало. Мы увидели небольшое озерцо и залегли в кустах возле него. Количество машин увеличилось и нас могли заметить с дороги. Полежали  и отдохнули, осмотрелись, и решили  идти так, чтобы не терять из виду дорогу. Ведь она вела в Берлин. Не прошли и сотни метров, как увидели  на тропинке ефрейтора и сержанта (Зангирова и Максимова, узнали фамилии из дела). Мы им сказали, что ходили за яблоками, но нас заметили немцы и мы идём в свою часть. Они ушли, а мы двинулись дальше. 

 

Открыто было идти опасно, и мы залегли у небольшой речушки в кустах. Было уже за полдень, когда в лесу появилась женщина в ребенком и лукошком. Она делала вид, что  собирает грибы, но всё время внимательно оглядывалась, прислушивалась и вела наблюдение. Мы это сразу заметили. Поодаль от неё какой-то штатский также палочкой разгребал листья, а сам смотрел по сторонам, оглядывался и потом переговаривался с женщиной. И вдруг видим идут десяток  вооружённых солдат с офицером -- шли цепью и всё осматривали. Мы осторожно сползли в речушку и погрузились в воду. Только головы наши были среди осоки над водой. Так в воде просидели до вечера. Над нами пролетали вертолеты. В лесу опять прошли цепью солдаты.Теперь их было больше. 

 

Когда всё стихло, мы вылезли из воды, сняли одежду и развесили её на кустах просушить. Было очень жарко. Когда высохли сапоги, я начистил их кремом. Сделал ножичком из дерева станок для бритвочек и мы побрились. Одежда высохла. Оделись и вышли из кустов.Не прошли и ста метров вдоль озера 

Крампниц, как наткнулись на двух патрульных (это были Клейменов и Десятов, узнали из дела). Они уже нас искали. Но увидев опрятных солдат, в начищенных сапогах, побритых, которые вели себя спокойно, не убегали, спросили у нас откуда мы .Мы сказали, что ходили за яблоками, но не получилось и теперь идем в часть. Показали им где немецкий сад. И они ушли.

Стало темнеть. Мы шли по лесу и вдруг услышали шум, много голосов. Влезли на дерево. И вовремя -- под нами прошли цепью солдаты. Стемнело. Мы осторожно шли дальше. Но ночью по лесу идти тяжело. Натыкаешься на кусты, деревья. Луны не было. Стояла кромешная тьма. Идти дальше было опасно, так как не знаешь дороги. Телебашню в лесу не видно, и мы решили поспать. Утром проснулись и пошли, но стали летать вертолеты, опять лес прочесывали солдаты, ходили какие-то штатские, и мы опять залегли в кустах, замаскировались в траве. Прошёл день, нас не заметили. Был вечер 2 августа. Как только стемнело, мы снова осторожно пошли вперед. Днем видели телебашню и знали в какой она стороне. Под утро вышли к озеру. В сапоги затолкали одежду, голенища завязали верёвкой и одели их на шею. Документы в пилотке на голове и поплыли. На берегу оделись и осторожно пошли по лесу. Вскоре вышли к ряду колючей проволоки, которая крепилась на деревянных столбах в 170 сантиметров высотой. Легко перелезли и пошли дальше. Мы понимали, что идём уже в пограничной зоне. Вышли к заброшенному селу. Когда создавали границу, село попало в его зону и людей выселили. Все заросло кустарником и травой. Дома покосились, у многих выпали рамы и двери. Вот так Кремль создавал в захваченных странах Европы новый ГУЛАГ. Прошли мёртвое село и вышли к каналу. Он был глубоким, но шириной метров 12-15. Увидели на берегу рассохшуюся лодку. Стащили её на воду, оттолкнулись. Гребли руками и добрались до другого берега. Лодка не успела наполниться водой. Прошли метров 100 и наткнулись на стальную сетку, укрепленную на рельсах, вбетонированных в землю высотой три метра. Перелезли и её.

                  Берлинская телебашня.

Прошли еще метров 100 по лесу и вышли на просеку, на которой через каждые 100 метров стояли вышки. Притаились за деревьями и стали наблюдать. Солдат на вышке спал, его храп разносился на весь лес. Мы осторожно прошли у самой вышки и опять углубились в лес. Уже было светло. И опять перед нами колючая проволока на столбах высотой 170 сантиметров. Перелезли через неё и тут справа ввысь взметнулась зелёная ракета. Мы поняли, что нарушили сигнализацию. Побежали вперёд, но тут услышали рокот автомобильного мотора. Перед нами метрах в 30-и было ещё одно озеро. Мы решили спрятаться. Трава была высокая и густая, много было кустов. Я сказал Виктору, что надо ложиться так, чтобы один куст был между ногами, а другой у шеи и накрыть себя травой. На куст никто не пойдёт.

 

Мы лежали друг от друга в 7-8 метрах. Приподняв голову, я увидел как идет грузовик, и из кузова выпрыгивают солдаты ГДР и образуют цепь. Машина остановилась, и солдаты пошли к озеру цепью. Были они сонные, расхристанные. Было видно, что им всё до лампочки, лишь бы поспать. Они подошли к воде и повернули назад к машине. Но один рыжий, длинный, конопатый немец переставлял ноги и все время зевал. Он тащил за ремень автомат по земле. Остановился, зажал автомат между ногами и хотел закурить. Но легкий утренний ветерок затушил зажигалку. Он стал поворачиваться спиной к ветру и... вдруг как заорёт. Автомат упал на траву, он показывал рукой на траву и орал. Все солдаты прибежали к нему и образовали круг. В этом кругу был Чесноков. Солдат Семпер (узнал фамилию из дела) увидел его сапог в траве. Чесноков встал и... пошёл ко мне.Солдаты расступились. "Вставай, Витольд, нас поймали". Я был в шоке! На его месте я увёл бы солдат к машине, если спросили бы где второй. Сказал бы, что поссорились и я не захотел уходить в Западный Берлин и решил вернуться в часть. Дали бы срок по минимуму. Но этот идиот мне 12 лет накрутил и себе 10. С дураками нельзя связываться. Если что-то делать -- только одному. 

 

Меня не реабилитировали, так как был побег из части, а в ГДР, если отсутствуешь в части более двух часов, автоматически измена Родине. В суде я сказал, что Родине не изменил, так как власть меняется, а Родина вечна. Тем более советская власть не имеет права отождествлять себя с Родиной, и в этом она сама расписалась кровью расстрелянных ею рабочих Новочеркасска.

 

Где и как проходил суд?

 

Суд проходил в Магдебурге, в прокуратуре армии. Шёл суд два дня. Возили нас из Потсдама. Нас с границы привезли в Магдебург в штаб Армии. Там в большом зале в углу сгрудились полковники, генералы, офицеры. Как пауки в тёмном углу. Посреди огромный, круглый стол с картой. И тут входит в зал полковник Никифоров (командующий артиллерией и ракетными войсками). Говорит, чтобы я подошёл к карте. Подхожу. Он почти шёпотом говорит, дрожащим голосом: "Что же ты наделал, сынок?!" Отвечаю: "А что вы наделали в Новочеркасске, вы в работяг стреляли, в свой народ!" У него слёзы на глазах: "Ты меня с ними не путай. -- Махнул рукой за плечо, назад, намекая на кэгэбэшников. -- Я в свой народ стрелять не буду, я солдат, а не палач. Ладно, мы тебе поможем, не падай духом". Никто этого разговора не слышал. 

Витольд Абанькин на пороге тюрьмы КГБ в Потсдаме ( ныне музей) в 2000  году.

Там же, в карцере, в подвале тюрьмы.

А потом нас отвезли в тюрьму в Потсдаме. А там был начальником бывший лётчик. Он в чём-то провинился и его, придурки, лётчика (!), назначили начальником тюрьмы. Это ж надо было придумать. Он вечером пришёл ко мне в камеру, и мы до ночи разговаривали. "Вот сволочи, много дадут тебе, надо было продумать побег как следует". Я ему в десятый раз повторял, что всё произошло неожиданно и думать было некогда. Он приходил ко мне каждый вечер, когда всё стихало. Я ему рассказывал об отце, о Ростове, о своей невесте. Когда нас привезли после суда, он вечером принёс большое блюдо с жареной картошкой и котлетами, чай и пирожные. Сам был под сильной мухой, плакал, проклинал советскую власть и даже сказал, что если бы у него не было жены и двоих детей, ушёл бы со мной из тюрьмы. Он уснул на кровати. Я мог бы выйти, но кругом было много охраны и подводить такого мужика не хотелось. Я разбудил его, и он ушёл домой. 

 

Где Вы отбывали наказание после суда? На каких режимах?

 

Режим у всех политических один -- строгий. Сидел в политлагерях в Мордовии с 17 января 1967 года в 11 лагере, 3, 19, 17, 17 "а", и в нём познакомился с Юрой Галансковым. В июле 1972 года нас вывезли в Пермскую область. Одних в политлагерь 37, а я попал в 36.

 

Как Вы оказались во Владимирской тюрьме?

 

Во Владимир отправили нас 45 человек за забастовку протеста. Офицер ударил украинца Сопиляка. Мы бросили работу и объявили забастовку. Сначала прогнали по карцерам, потом по два месяца ПКТ (тюрьма при лагере), а потом на три года во Владимир. Мы прибыли во Владимир и нам дали борщ на обед. Мы обалдели. Желтоватая вода, в которой плавали редкие капустинки и... больше ничего. От еды отказались и потребовали начальника. "Да я тут уже больше полугода и начальника не видел, а вы кто такие?" -- отвечал нам надзиратель. Мы сказали ему, что скоро сам начальник будет нам пищу раздавать. Вызвали дежурного офицера, потребовали норму раскладки продуктов. Он посмеялся и сказал, что она секретная. Мы вообще ахнули. Связались с уголовниками, рассказали о себе, попросили перебросить на волю записку, в Москву. Сказали, что наведём порядок в тюрьме. Они нам помогли. В записке написали, что объявляем голодовку. Описали питание. Через неделю прилетела комиссия из Москвы. На Западе стали писать, пошли передачи, что во Владимире морят политзэков голодом. Сам начальник тюрьмы полковник Завьялкин раздавал нам борщ. "Вот смотрите, тут и картошечка, и лучок зажаренный, и капуста по норме". Норму раскладки продуктов повесили на каждом этаже. Все были в шоке. Уголовники онемели, менты ходили, словно кол проглотили. 

 

Уголовники боролись за свои права примитивным и грязным методом. Наделают в парашу, разболтают и обольют ментов с ног до головы. Их изобьют, посадят в карцер и опять всё, как было. Мы же стали узнавать от уголовников кого в тюрьме избили, убили, и писали жалобы, протесты. Уголовники присылали нам свои приговоры, и мы писали по ним жалобы. Многим поменяли режим и перевели в лагерь. Снижали сроки. Одного Мороза с 15-ю годами освободили за отсутсвием состава преступления. Я пишу об этом в "Страшной книге". Уголовники помогали нам хлебом, сахаром, маслом. Даже деньги присылали, и мы у черпаков (уголовников на раздаче пищи) покупали продукты. За зэковскую помощь я благодарю в своей книге воров Гиви и Джунгли. Я им обещал это. Через них шла информация на волю, и они нам помогали во всем.

 

Из повести Витольда Абанькина "Звёзды Златоуста": Скотство в неволе сильнее проявляется, тут не перед кем, думают, стесняться и роли играть. А кто человеком был, тот им и останется. Я-то думаю, что если человека годами унижать, издеваться над ним, то он в скота быстро превратится. 

Что во Владимирской тюрьме было самое тяжёлое? И как удавалось не терять присутствие духа?

 

Мы были за правое дело, и силы прибавлялись сами собой. Ничего не было страшно, мы шли в бой за Правду и Справедливость, и о себе не думали. Нам всё давалось легко: голодовки, карцера, всё было нипочём. Однажды я голодал 35 суток и на тринадцатые сутки ходил по камере на руках. Менты от злости скрипели зубами. Чем больше меня давили, тем больше сил к сопротивлению появлялось. 

Силы брались из чувства справедливости и недовольства сложившейся ситуацией. И ещё -- когда меня давят, у меня сразу такие силы сопротивления появляются, что я горы сворочу. Чем больше давят, тем больше сил. Азарт бешеный появляется сокрушить насильников. Не зря я еще в 16 лет вот такое стихотворение написал. В нём мой характер:

 

Свобода не даётся даром, как плод упавший с неба. 

За свободу сражаться надо, в сердце с пожаром, кем бы ты ни был.

Свободу не возьмешь на коленях. 

Встань, распрями свои плечи!

Ты, цепями рабскими искалеченный!

Воздуха вольного грудью вдохни!

Знамя свободы сильнее сожми!

Пусть тебе смерть и грозит косой.

Твёрже шагай, смелее в бой!

Витольд Абанькин выполняет акробатические упражнения на крыше своего дома в возрасте 65 лет.

Поэтому, когда я познакомился с Юрой Галансковым, я увидел в нём себя. У нас даже стихи похожие. И он родился 19 июня, а я 15 июня. А это многое значит. Мы бойцы Свободы и Справедливости. И пусть нам смерть грозит косой, сил только прибавляется.

 

Из рассказа Витольда Абанькина "Следователь":  Многим мы помогли во Владимире, многим снизили сроки, двенадцать человек освободили, многим заменили тюремный режим на лагерь. Власть ненавидела нас лютой ненавистью, но поделать с нами ничего не могла, мы шли за Правду, за Справедливость, а значит были с Богом, а Бога никому и никогда победить не удастся.

 

Вы, наверное, в добавок к духовной силе, обладали большой физической выносливостью.

 

Я хотел стать лётчиком. Уже прошёл комиссию, но болтанул одному пацану, что на вертолёте легче улететь за кордон на малой высоте. Прихожу получать документы, а мне говорят, что я не прошёл комиссию. А ведь мне сказали, что здоровье отличное, чтобы пришёл за документами. Потом до меня дошло. Этот пацан болтанул отцу, который работал в аэроклубе. Хорошо, что он не сообщил кэгэбэшникам. Просто решили не брать меня, чтобы не нажить себе проблем. А так я занимался плаванием зимой и сразу сдал на третий разряд. Я ведь летом метался между аэроклубом и Доном. Плавал каждый день, переплывал Дон. Он возле меня в 700 метров. Потом пошёл на штангу и через полтора года получил первый разряд в лёгком весе. Ходил на мотоспорт и получил второй разряд. А когда купил себе Яву, то мотоклуб бросил. Попутно занимался акробатикой. А Новочеркасск привёл меня в лагеря.

 

Но не смотря на Вашу стойкость и мужество, жуткие вещи тоже происходили во Владимирской тюрьме, как и повсюду в пенитенциарной системе СССР.

 

Здесь вы можете увидеть ответ из прокуратуры по поводу убийства во Владимире зэка, который воевал, потерял руку, потом сел по уголовке за то, что уже воевал с чиновниками за квартиру. В тюрьме, по нашему примеру, стал писать жалобы на ментов, на подполковника Угодина, замначальника по режиму. Но нас боялись тронуть, а его... По приказу тюремного садиста Угодина его бросили в пресс-хату и убили. Сам подполковник смотрел в глазок, как его подручные выполняют приказ. Нам даже менты это рассказывали. Мы писали жалобы и протесты из тюрьмы, потом я писал на воле. И вот какой ответ получил. Это информация будет хороша ко дню Победы.

Как Вы впервые познакомились с Владимиром Буковским?

 

Сидим во Владимире в 1975 году в камере № 21 на 4 корпусе с Алексеем Сафроновым (у него 12 лет за побег из части в ГДР, из коммунистического рая).

 

Открывается дверь, и в камеру входит худющий парень и тащит за собой по полу матрасовку, полную книг. Сел на нары, отдышался: "Буковский я, ребята". Мы-то друг друга заочно знали, но никогда не встречались.

 

А тут Бук вваливается и понеслось, разговоры чуть не до утра. Уже давно простучали отбой надзиратели ключами по кормушкам, а мы всё говорили и говорили. 

 

Бук рассказывал нам о "Хронике текущих событий" и благодарил за информацию для неё. Говорил, что о нас помнят на воле и всеми силами стараются помочь. Рассказывал о том, что происходило на воле, о самиздате, а мы о лагерях более подробно.

 

Мы-то сидели уже по несколько лет, а он только сел, свежий был зэк. Ведь в записках, которые отправляли на волю, всего не напишешь, писали только о самом важном. Рассказал об Андрее Дмитриевиче Сахарове, которого хорошо знал. Потом он вынул из мешка фотографию, с опаской оглянулся на дверь и шепотом сказал: "Сахаров -- это, мужики, дядя Андрей, поняли?" И прижал палец к губам.

 

Бук каждый день долбил английский и рисовал часто замки. Они ему нравились. Конечно, он был начитанный и логическое мышление у него было дай Боже.

 

Но я всё-таки оказался прав в нашем споре. Он говорил, что после освобождения мы должны оставаться в стране и вести агитацию. Я же считал, что никакой агитации мы не проведём, а тут же сядем. Считал, что надо выезжать и вести массированную пропаганду на Западе. Что он и сделал потом, после обмена.

 

Мы знали в 1976 году, что скоро все выйдем на свободу. В письмах были намеки. Нам ведь писали не только родственники, но и даже незнакомые люди. Многие письма не выдавали из-за условностей, но всё-таки что-то проходило. Конкретно, что готовится, мы не знали.

 

Почему он думал, что агитация среди народа может иметь успех? Ваш отец, например, считал, что народ не готов массово выступить против власти. Судил ли Буковский о народе по своему интеллигентскому кругу друзей в Москве? Насколько хорошо, по-Вашему, знал он, чем и как действительно живёт народ?

 

Он просто думал, что агитация в России очень важна. Я согласен с этим, но не нам агитировать было. За нами ходили хвосты. И сколько бывший зэк мог сагитировать, скольким людям мог раскрыть глаза?! Единицам. И новый срок по 2 части до 15 лет. Вот и вся агитация.

 

На Западе все двери были открыты. СССР был очень зависим от Запада, и нужно было Западу, его гражданам, открывать шире глаза на красную империю, которая грозила всему миру, чтобы тогда давили на Советы по всем параметрам. И давили жёстко, вплоть до разрыва дипотношений. Отказывать во въезде в страны Запада чиновникам Кремля. Я так думал. И сейчас надо также давить на Кремль.

 

Были ли какие-то радостные воспоминания о заключении, связанные с Буковским?

 

Помню, я сделал ему в 1975 году на день рождения торт. Загодя собрал сахар, купил в ларьке маргарин и конфеты-подушечки, попросил у медсестры зеленки и йода. На батарее посушил корочки белого хлеба, который прислали нам уголовники. А сам хлеб порезал тонкими ломтями и положил на полку подсушиться. В чашке растворил конфеты, сделал сироп.

 

Всё это делал так, чтобы Вовка не видел. Он читал, учил английский и уходил в себя. Утром после завтрака повели на прогулку, а я не пошёл. Сбил маргарин с сахаром, добавляя воду. Разложил хлеб и намазал кремом. Сверху также обмазал и посыпал помятой в порошок корочкой. Уже получилось красиво. В остаток крема добавил каплю зеленки, скрутил воронку из целлофана, выдавил листики. Йод добавил в другую порцию крема и в кулек и выдавил красноватые цветы.

 

И тут открывается дверь, и ребята идут с прогулки. Я уложился в 35 минут. Вовка обалдел. Стали его поздравлять. А мент глаза вылупил:

- Откуда торт, Абанькин, кто принес?

- Так ты же принес, старшой, не придуривайся, мы тебя не выдадим!

- Ты что, ты что, Абанькин, посадить меня хочешь?!

 

Все стали хохотать. Отрезал кусочек и дал менту. Он чмокал, хвалил, дал ему рецепт. Говорил, что жена тоже попробует сделать. А мы на полотенце заварили чая и отмечали Вовкин день рождения и не знали, что его через год обменяют на Корвалана.

 

Когда Вы узнали, что Буковского обменяли на Корвалана?

 

Витольд Абанькин: Буковского забрали из нашей камеры на обмен. Но мы тогда не знали, куда забрали. Как обычно -- с вещами на выход. Он ушёл, а уже через уголовников мы узнали, что его вывезли из тюрьмы. И только когда заголосила пресса, мы узнали, что его обменяли. Переписываться с ним после освобождения было невозможно, так как мне перекрыли кислород. В первые дни я получал письма от друзей, а потом всё обрезали. 

 

После развала СССР связь, конечно, восстановилась?

 

Мы с ним перезванивались. Когда создавался Евросоюз, он костылял Европу. Говорил, что она реанимирует СССР, и что более, чем 20 лет, Евросоюз не протянет. Так и выходит. Уже страны поняли, что это дело невыгодное. 

 

 

"Героическая речь Буковского в защиту свободы, произнесенная во время суда, и пять лет его мучений в отвратительной психиатрической тюрьме, будут помниться еще долго после того, как сгинут мучители, которым он бросил вызов." В. Набоков.
valladares.jpg
"До тех пор, пока существует символ, народ не побеждён. Пуля в спину -- не решение, потому что символы бессмертны". Владимир Буковский об Армандо Вальядаресе.
bujak.jpg
"В Вас я нашёл человека, который является и русским, и, одновременно, европейцем". Збигнев Буяк в переписке с Владимиром Буковским. 
kaminskaya.jpg
"Героизм становится естественной, единственно возможной для человека формой его поведения. Это дано немногим. Владимиру это было дано". Адвокат Дина Каминская о Владимире Буковском.
"Мы, родившиеся и выросшие в атмосфере террора, знаем только одно средство защиты прав: позиция гражданина". Владимир Буковский в июне 1979 года в Институте Американского Предпринимательства. 
FinancialTimes.png
"Запад дал миллиарды Горбачеву, и сейчас из них невозможно найти ни одного доллара". Интервью Владимира Буковского газете The Financial Times, 1993 г. 
Boekovski1987.jpg
"Мир как политическое оружие". Владимир Буковский о связях компартии СССР и движением за мир в США и Западной Европе. 
zzzseven.jpg
"В Советском Союзе только человек, которому грозит голодная смерть, решится на такую крайность, как забастовка". Выступление Владимира Буковского на конференции Американской федерации труда. 

Были ли у Вас с Буковским разговоры о Галанскове? Если да, то что он говорил, что рассказывал?

 

Бук был другом Юры. Они вместе выступали у памятника Маяковскому. Бук Юру уводил задними дворами от чекистов. В книге "Юрий Галансков" Бук о Юрке говорит много.

 

Нас вывезли из Мордовии в июле 1972 года. Юрку этапировать побоялись, думали не перенесёт. И вот нам сообщают в ноябре, что Юра умер. Мы были в шоке. Собрались за столом в зоне на воздухе. Чай заварили, конфеты нашлись, печенье. Поминали Юру. Запели "Чёрный ворон". Менты и чекисты требовали разойтись. Мы на них внимания не обращали, вспоминали Юрку.

 

И тут что-то со мной случилось. Меня сковала неведомая сила, я не мог шевельнутся и вдруг моим языком, моим немного искажённым голосом кто-то стал говорить: "Ребята, когда рухнет советская власть, нам надо будет не забыть перезахоронить Юру в Москве".

 

Все уставились на меня. Голос был не мой, я был бледным, как смерть. Менты и чекисты обалдели. И тут меня отпустило, я обмяк, смотрю на всех и ничего не пойму. Потом мы долго это обсуждали.

 

И только потом, через много лет, я понял, что через меня было предсказано, что Советы рухнут при нашей жизни. И я -- не родственники, не подельники, не друзья, не москвичи -- перезахоронил Юру через 19 лет. Меня кто-то толкнул в спину и сказал, "Иди", и я поехал в Москву, попал на баррикады...

Из рассказа Витольда Абанькина о Юрии Галанскове 29 августа 1991 года, за день до перезахоронения:  О Юрии Галанскове я мог бы говорить не один день. Но лучше всего о нём расскажет случай, который произошёл в 1972 году, в мае. Надзиратель шёл через лес в зону и нашёл на дороге маленького совёнка. И он принёс этого совёнка нам. Кормить птенца было нечем. Я в столовой собрал со всех заключённых шарик мясных нитей, которые выловили в лагерных щах. И вот этими нитями мы кормили совёнка. Но этого шарика нам хватило всего на две кормёжки. Кто-то нашёл банку рыбных консервов. Этой банки хватило на два дня.

 

И тогда Юра -- сначала тайком, а потому уже в открытую -- стал отдавать ему свою котлетку или кусочек мяса.

 

Котлетку и мясо мы выбивали для него путём голодовок и забастовок. Это было больничное питание, называлось оно тогда 6-Б. Давали его только через месяц и давали только тем, кто хорошо себя вёл. Но Юра вёл себя плохо. Он постоянно участвовал в голодовках, забастовках, писал жалобы. И в общем-то нам с большим трудом удавалось ежемесячно для него выбивать это питание. И вот этот мизерный кусочек мяса или котлетку он стал отдавать совёнку. Приходилось с ним ругаться, но это было бесполезно.

 

В общем, совёнок вырос, превратился в большую птицу. Сова была ручная, в зоне садилась заключённым на плечи, носили её на руках, любила она сидеть над бильярдным столом и наблюдать за игрой. А Юра постепенно чах. Мы видели, что он медленно умирает.

 

Мировая общественность подняла свой голос в защиту его жизни, здоровья, боролась за его освобождение. Честные люди в СССР также поднялись на защиту жизни Юры Галанскова, но это было тогда бесполезно. Кровавый Молох империи зла требовал жертв, и Юра стал одной из его жертв. Он выстоял на своей баррикаде, не сдался, и погиб как борец за свободу и справедливость в нашей стране.

Из письма Юрия Галанскова сестре Елене: Не будь бабой, а будь женщиной. Но учти, что женщиной быть не так просто. Баб много, а женщин мало. Мужикам от бабы нужен только "шерсти клок". Женщин же они уважают, и любят они только их. Не бывает просто красивыx баб. Всякая женщина становится красивой, если её изнутри озаряет её собственная человеческая красота. Запомни это хорошенько. Большинство девчонок украшает себя тряпками и красками, но от этого не становятся красивыми. Это самое большое заблуждение всех баб. У Заболоцкого есть стихотворение:

Что значит красота?  Сосуд?

Или огонь, мерцающий в сосуде?

                                                  Юрий Галансков.

Из предисловия к повести Витольда Абанькина "Женихи": О женщине вообще разговор особый. Как и мужик страдала она, и страдает, и страдания её во сто крат тяжелей, потому что она более чувствительна ко всему, более нежная она, женщина!  И растоптать её легко. Для этого не надо многого, а бессердечия горсть, да наглости доля. В общем, то же, что нужно, чтобы растоптать прекрасный цветок. Но ко всем тем страданиям, которые на мужика обрушиваются, страдает она и по самой своей природе, в муках  вынашивая и рожая человечество, за что ей памятники должны стоять по всей Земле. Но и это ещё не все её страдания, а главную боль терпит она зачастую от мужчины, от мужа своего. Бывает битая, униженная, оскорбленная и обманутая. И всё это выпало на неё одну, на её хрупкие плечи, на страдающую душу, на любвеобильное, нежное сердце. И как же ей выстоять, как не потерять себя, как не разувериться в мужчинах, в самой жизни? И что же мы? Кто же мы? И зачем мы? Если Мать человеческая, если жена, сестра, и дитя наше, страдает больше нас всех?!

Жена Витольда Абанькина, Ирина Георгиевна Кондрацкая, стоящая у дома в Ростове- на- Дону, который построил её прадед. Этот дом был одним из первых кирпичных домов в Ростове, а за кольцо привязывали лошадей.

                       Ирина Кондрацкая в возрасте 17 лет.

Витольд Андреевич, расскажите про свою поездку к Сахарову после освобождения.

 

Мой 12-летний срок заканчивался 4 августа 1978 года. Тогда я находился в лагере № 36 в Пермской области, недалеко от посёлка Чусового. Сидел в ПКТ до конца срока. Взяли меня на освобождение 1 августа. Привезли в Ростов самолетом ЯК-40. Этапом везли в столыпине до Волгограда, не успевали и в Волгограде посадили в самолет. Вокруг меня пять человек с пистолетами наголо. Я в разговор, а они: "Не положено". 

 

Хреновый зэк, который ментов не уболтает. Я брал ментов расстрелом рабочих в Новочеркасске или своим дядей адмиралом. Чрез пять минут попрятали пистолеты, придвинулись. У меня было два чемодана книг. Открыл, показывал книги, говорил о Сахарове, Солженицыне, Буковском, Галанскове и так далее. Когда подлетали к Ростову, я хотел им предложить со мной лететь в Турцию. Думаю, полетели бы. Они стали антикоммунистами.

 

Скольких уголовников, конвойных офицеров и солдат я разложил -- несчесть. В Ростов прилетели в 12 ночи. До утра спал в камере с уголовниками. Пытались меня спровоцировать на драку. Это кэгэбэшная работа, но я их переагитировал. Стали врагами народа, как я. Утром вывели фотографироваться. И в 13 часов вывели на шмон. Большой зал с длинным столом. Разложили на столе книги, а я им стал говорить то же, что и в самолёте конвою. Новочеркасск, дядя адмирал, и т.д. Их человек 15, рожи у всех одинаковые. Потом узнал, что были из прокуратуры области. Военный прокурор, из администрации области и города, из управления ИТУ. Два часа я им толкал речь. Стояла гробовая тишина. Закончил так: "Вы все прекрасно понимаете, что КПСС завела нашу богатейшую страну в тупик, привела к политико-экономической пропасти. Никакого коммунизма не будет, а грядет крах советской власти. Через 10-15 лет вы не только погон, но и голов не сносите." 

 

Из тишины послышался один сдавленный голос: "Как его такого освобождать?" Я ответил: "Революцию в Ростове я делать не собираюсь. Мне придёт вызов, уеду в США или в Европу. А вы тут ждите, когда народ вам головы оторвет." 

 

Вывели к воротам. А там дежурный капитан пристал ко мне, уже прошёл слух, что я там говорил. Я ему ещё час рассказывал, что ждёт страну. Занял у него три рубля на такси, загрузил чемоданы и приехал к сестре. На другой день получил на почте перевод от Александра Исаевича Солженицына и поехал в СИЗО, отдал долг капитану. Он тоже стал антисоветчиком. (Через 13 лет иду по Ростову, какой-то человек берет за руку: "Узнаёте меня?" Вижу, лицо знакомое. "Я Вас этапировал в самолёте в 1978 году." Я вспомнил его. "Бросил я эту службу проклятую, сейчас на заводе работаю, и Вас всё время вспоминаю, как Вы всё точно сказали). 

Когда меня освободили, в моём желудке было шесть пуль с информацией. То есть исписанные  микрописью, которой я овладел в совершенстве, листочки папиросной бумаги. Там было всё о новеньких в зоне, о планах на ближайшее будущее и другая информация. Эти листочки скручивались плотной трубочкой, запаивались в два слоя целлофана и проглатывались.

 

На всём протяжении этого этапа я всего три раза ел и пил воду, так как было опасно потерять информацию -- за мной при выводе в туалет наблюдали через глазок. А в туалете вагона вообще всё было невозможно.

 

Отец мой умер за 10 месяцев до моего освобождения, и я поселился у сестры. Пятого августа вечером я уже выехал в Москву на поезде.

 

Садился в поезд  тайком. Билет мне покупал незнакомец, которого я попросил купить билет. Прятался за вагонами, а когда поезд пошёл, но ещё были открыты двери, я догнал его и впрыгнул на подножку последнего вагона. 

 

Перед поездкой я купил толстую, надёжную веревку... Я знал, что в подъезде дома, где жил Сахаров, постоянно дежурят чекисты, переодетые в форму милиционеров. Также дежурили они и у дверей его квартиры. Поэтому попасть в квартиру, мне, только что освободившемуся, да еще без паспорта, со справкой об освобождении, было невозможно, и я решил встретиться с Андреем Дмитриевичем иначе.

 

Я знал, что на доме есть пожарная лестница и думал влезть по ней на крышу, закрепить веревку и спуститься к окну квартиры. Я боялся испугать Андрея Дмитриевича или его жену. Ведь, увидев человека в окне на высоте шестого этажа, он или она могли вскрикнуть, и чекисты у дверей услышали бы этот крик. Но я думал, что всё обойдется — и я или передам информацию через форточку, или влезу в окно, и мы спокойно поговорим обо всём.

 

Но моим планам не суждено было сбыться. Ночью, в 1:30, в Лихой, поезд задержали. По вагонам бегали сотрудники милиции с фонариками и моими фотографиями. Они поднимали спящих людей, светили им в лицо и искали меня. Перепoлох был жуткий. Я слышал, когда меня выводили, как люди говорили, что поймали опасного преступника.

 

Ночь я провел в дежурной комнате милиции, на вокзале, в обществе капитана Ярыгина. Я рассказал ему о расстреле рабочих в Новочеркасске, о том, кто и за что сидит в лагерях и тюрьмах, что политзэки за народ против тоталитарной власти, которая сделала всех нищими и бесправными в богатейшей стране мира. Рассказал ему о своих высокопоставленных родственниках, что я мог бы сидеть в Кремле, но выбрал тюрьму, так как считаю, что в Кремле сидят обманщики и палачи. 

 

К утру капитан готов был идти на Кремль с топором. Он сказал, что отпускает меня в Москву, но я не хотел, чтобы он пострадал из-за меня и ехать отказался. Я сказал ему, что советская власть рухнет через 10-15 лет, так как коммунисты привели страну к грани катастрофы.

 

Утром за мной прибыл конвой, меня посадили в поезд на Ростов, и мы поехали. Меня предупредили, что если я попытаюсь бежать, то получу срок, что я нарушил паспортный режим и т.д. и т.п. 

По приезде в Ростов меня привезли в прокуратуру и там меня еще раз предупредили, что я получу срок, если попытаюсь выехать в Москву. Тут же меня поставили под надзор и объявили, что я не имею права покидать жилище с 20 вечера до 6 утра, бывать в общественных местах, ресторанах, кафе и так далее.

 

Смеясь, я спросил, можно ли мне заходить в общественные туалеты. Или отправлять естественные нужды за углами? На что прокурор сказал, что за мной будет надзор. При этих словах он многозначительно посмотрел на меня. И что мне не дадут нарушать закон. Также сказал, что я должен буду дважды в неделю ходить в районный отдел милиции и отмечаться.

 

И прокурору я тоже рассказал о расстреле рабочих в Новочеркасске и предупредил его, что скоро он потеряет погоны, а может быть, и сядет. Дал ему совет сильно не наглеть. Он молча меня выслушал и ничего не сказал. И это было уже хорошим знаком. Когда я выходил из кабинета, прокурор бросил мне вслед: "У меня работа такая, так что не обижайтесь".

 

Информацию, которой я был напичкан, мне все-таки очень быстро удалось переправить, но не в Москву, а в Ленинград, а уж оттуда она попала к Сахарову. Хоть и окружным путем, но всё произошло вовремя.

Справка Витольда Абанькина об освобождении. По ошибке в графе " национальность"  написано " холостой". 

Расскажите, пожалуйста, про эту фотографию, на которой Вы с Буковским изучаете папки с делами. 

Это мы на Лубянке в КГБ 15 сентября 1991 года. Знакомимся с делом Юры Галанскова. Восемнадцать томов накропали сволочи на парня! Стулья нам принес генерал, перепуганные они были. Один говорит нам: "Жена утром будит, кричит: 'Вставай, дурак, танки в Москве!' Мы ничего не знали, как снег на голову". Вот когда надо было брать их тепленькими за шкирку. 

Из письма Юрия Галанскова родителям: Мы --  это наши мощные инстинкты. Они учат нас преданности, и они же делают из на предателей. Поэтому мы -- и Преданность и Предательство одновременно. Мы знаем цену и Преданности и Предательству, и было бы грубой ошибкой думать, что "люди склоняются к злу".

Наоборот, зло всегда противно человеку. И он проецирует зло как тёмное, дьявольское Нечто. Оно для него тягостная вынужденность, с которой он ведёт постоянную упорную борьбу.

 

В своей душе, в своём духе человек остаётся хорошим, кристаллизует всё доброе как нравственное и проецирует эту кристаллизацию, положим, как десять заповедей.

 

Эти десять заповедей, как десять жемчужин, как десять откровений, он вписывает в систему религии. А всякая религия -- это гигантская величественная проекция гигантского величия человеческого духа. 

                 Юрий Галансков.

Владимир Буковский на митинге у памятника Маяковскому 1  сентября 1991 г. 

Витольд Андреевич, как прошёл митинг после перезахоронения праха Юрия Галанскова?

 

После перезахоронения Юры Бук выступил у памятника Маяковскому. Хорошую речь сказал. Бук прилетел в Москву 25-го августа, а я поехал в Мордовию 28-го, вернулись 30-го, а похороны и митинг были 1 сентября. Ельцин прислал на митинг Галину Старовойтову, так как сам не смог приехать. У него была какая-то иностранная делегация. Я нашёл ребят с озвучиванием. Привезли огромное количество аппаратуры, но она не заработала. Ребята были в шоке, говорили, что за день до перезахоронения всё было нормально.

Десяток раз проверили всё по цепи, но... пришлось брать мегафон. Я не хотел им платить, сумма была 450 рублей. Но Бук сказал, чтобы деньги отдал, всё-таки ребята старались, и сами были убитые. Я заплатил. Бук был одним из тех, кто нёс гроб. Отпевал на кладбище Юру Геннадий Гаврилов, офицер Балтфлота, срок 6 лет. Мы сидели вместе в 17 "а" зоне с Юрой. Потом стал священником.

Из речи Владимира Буковского у памятника Маяковскому в Москве в день перезахоронения Юрия Галанскова:

 

Это я, призывающий к правде и бунту 

Не желающий больше служить 

Рву ваши чёрные путы 

Сотканные из лжи. 

Не стану кишкам на потребу

плоды на могилах срезать. 

Не нужно мне вашего хлеба, 

замешанного на слезах. 

И падаю, и взлeтаю 

В полубреду, в полусне, 

И чувствую, как расцветает 

Человеческое во мне. 

 

Сегодня, когда коммунистический режим рушится, а коммунистические вожди разбегаются, как крысы, я хотел бы напомнить: С этих слов, звучавших здесь, на этой площади 30 лет назад, слов из поэмы Юрия Галанскова "Человеческий манифест" зародилась в нашей стране гласность. Также, как на этом месте с нецензурируемых сборников поэзии зародилась свободная печать. 

 

Нужно отдать им должное -- партийные вожди сразу оценили опасность нашей гласности. Участники этих чтений тридцать лет назад, также как и участники правозащитного движения, выросшего отсюда, платили многими годами тюрем, лагерей и психиатрических больниц. А некоторые -- жизнью. 

 

Но даже и смерть не прекращала репрессий. Тело Юрия Галанскова не отдали семье и друзьям. И только благодаря их усилиям удалось разыскать его могилу. 

 

Конечно, репрессии не были для нас неожиданностью. Мы это знали. Мы знали и то, что нас услышат немногие. Нашей трибуной могла быть только скамья подсудимых. А привыкшая к репрессиям страна не могла откликнуться сразу. Но мы знали также, что нет у нас другого оружия, кроме слова. 

 

Насилие не победить насилием. А лживую власть не перехитрить. Всегда на их стороне будут танки и тюрьмы, а на нашей -- лишь слово. Мы знали -- несчастна страна, в которой простая честность воспринимается в лучшем случае как героизм, в худшем случае -- как психическое расстройство. Ибо в такой стране земля не родит хлеба. Горе тому нарду, в коем иссякло чувство достоинства, ибо дети его родятся уродами. И если в той стране, у того народа, не найдётся и горстки людей, не потерявших стыда -- не выживет тот народ, погибнет та страна. 

 

Во всех нас могла угаснуть эта искра человечности, о которой писал Галансков. Сегодня мы можем гордо сказать:  Процесс духовного раскрепощения, начавшийся на этом месте 30 лет назад, не угас. Вопреки партийной громогласности выжила и окрепла наша гласность. Её не удалось ни задавить, ни подделать. И опять, как в дни нашей юности, совсем недавно прозвучал в душе каждого тот же вопрос: "Можешь выйти на площадь? Смеешь выйти на площадь?" Но уже не горстка людей, признанных психически больными, а десятки и сотни тысяч заполонили площадь. И танки встали. 

 

Юра не дожил до этого дня, как не дожили до него Анатолий Марченко и Пётр Григоренко, Вадик Делоне и Александр Галич. Но они и трое ребят, погибших, защищая Белый Дом в эти августовские дни, сделали всё возможное, чтобы этот день наступил. И теперь, когда у нашей страны есть законная власть, пришло время и Юре вернуться в Москву из своей бессрочной ссылки в Мордовии. 

 

Нам же, оставшимся жить, нужно ещё очень много сделать, чтобы не позволить красной чуме возродиться. Не надо обольщаться -- дракон ещё не сдох. Он смертельно ранен, у него переломан хребет. Но он всё еще держит в своих цепких лапах и человеческие души, и многие страны. И опять, как 30 лет назад, у нас есть только одно оружие -- слово. 

 

В архивах Лубянки, арестованных российским правительством, хранятся тайны о страшных преступлениях -- прошлых, настоящих, и, быть может, и будущих. Только придав их гласности, предав их международной объективной комиссии, сможем мы очиститься от этой скверны. Только тогда мы выполним свой долг перед памятью миллионов, чьи забытые могилы всё ещё не найдены. 

 

Владимир Буковский --  один из несущих гроб с прахом Юрия Галанскова в день его перезахоронения 1  сентября 1991  г. 

Какие впечатления от нашей действительности были у Буковского, когда он приехал в Москву в первый раз после обмена на Корвалана?

 

Когда он приехал в Россию, у него была карточка, а денег не было. Я прыгал по танкам и порвал кроссовки. Он повёл меня в магазин, чтобы купить новые или туфли. Зашли в один, другой, ничего нет. И карточки не принимали, вот в чём дело. Он был поражён. Говорил, что в Южной Америке, в Африке давно работают карточки. Два дня мы потратили, чтобы он получил деньги. В банке у него взяли карточку, что-то писали с неё, относили бумагу на подпись и принесли нам деньги. Дикость жуткая. 

 

Пошёл он к Гавриилу Попову, мэру Москвы. Хотел купить домик партизана Давыдова, чтобы мы там могли собираться, чтобы это было нашим офисом. Тот заломил такую цену, что Бук ахнул и сказал ему, что в Англии за такие деньги замки продают старинные, огромные. Сказал ему, что он сошёл с ума от жадности. В общем, поругался с ним. 

 

В Верховном Совете заголодали депутаты. Мы приходим туда и диву даёмся. У них стоят мешки с сахаром, коробки с чаем, кульки с печеньем. Мы им говорим, чтобы всё это тихонько убрали, иначе голодовка недействительна. К вечеру депутаты разошлись. Он был поражён, что депутаты не знают таких вещей, и когда узнали, у них пропала прыть. "И эти идиоты полезли во власть! Да они только ещё хуже сделают!" 

 

Потом был принят закон, что президентом мог стать гражданин России, проживший последние 10 лет в стране. Это же против него принимали. Вот вам пример с Левко Лукьяненко. Отсидел 27 лет за независимость Украины. Сидел дважды. Освобождается, приезжает в Украину, а там перекрасившиеся в демократов коммуняки. Они его приняли, расцеловали и... тут же отправили послом в Канаду. Подальше, чтобы Президентом на стал. Я Левку говорю: "Как это могло случиться, почему ты клюнул на мякину?" -- "Да я только с зоны, ещё робу зэковскую не снял, ничего не знаю, меня обнимают, на руках носят, и в послы. Я даже рот не успел открыть". Краснота боялась, что будет, как в Чехословакии, когда Гавела избрали Президентом.

Витольд Абанькин и Левко Лукьяненко в прогулочном дворике политлагеря № 36 в 2004  году.

Расскажите, пожалуйста, о своей деятельности после развала СССР.

 

У меня были две правозащитные организации. Одну открыл в 1994 году -- "Союз за права человека". Она состояла из нескольких организаций. Но люди постепенно разбежались, и я её закрыл в 2004 году. Но тут нашёл меня один предприниматель, который слышал обо мне и предложил открыть другую организацию, сказал, что будет финансировать. Я открыл "Путь к праву". Тогда можно было многое делать. ТВ, газеты, радио просили меня дать информацию. Шли передачи, власть скрипела зубами, но... я ведь был помощником Сергея Ковалёва в Госдуме. Многое сделал, квартиры людям выбил, свалки мусора ликвидировал, дороги провёл.

На этом фото видно, что было, и что стало. Это родник Гремучий. Немцы из него брали воду и увозили в Германию, а у нас создали свалку мусора. Послал фото Брежневу, описал всё про немцев. Дали по шапке власти, и родник стал таким, а был вот каким. Эта бабушка, которая бельё стирает, мне о немцах и рассказала. 

Вот какой была дорога к роднику, а какой стала. Отправил фото М. Касьянову (он был премьером), пригнали рабочих, вывезли мусор и положили асфальт. Всего не перечесть.

 

Власть меня боялась, депутаты завидовали. Один мне сказал: "Ты сидел, тебе всё можно, тебя боятся". -- "Так садились бы! Или уходите, раз не можете ничего, чего зады просиживать в Думе?" В детдома подарки возил, в СИЗО возил наволочки, простыни, краску, вентиляторы, когда жара была жуткая и зэки голодовку объявили. Как раз Ковалёв летел из Чечни и ко мне в гости приехал. Целый день мы в гостях в тюрьме у зэков провели. Меня многие до сих пор депутатом зовут, но я им не был. И не хотел, так как депутаты наши повязаны по рукам и ногам, поэтому мне и завидовали.

 

Соратник Владимира Константиновича по организации Resistance International -- Альберт Жоли -- в своих мемуарах вспоминал, что среди диссидентов были и те, кто завидовал Буковскому. Как Вы думаете -- замечал ли эту зависть сам Буковский? 

 

Не видел, чтобы кто-то ему завидовал. Может и были, и есть такие, но этого на людях не показывали.

 

Скажите, Вас не охватывает иногда бешенство, что система сгубила таких людей, как Юрий Галансков? Или уже нет бешенства, а только грусть?

 

Не только злость и ненависть кипит во мне. Поэтому я всячески старался навредить тому режиму, и этому тоже. Осенью 1990 года в Ростове-на-Дону я распространял листовки различного антисоветского содержания на Театральной площади, на улице Пушкинской, в парке им. Горького, в центре города, раскладывал их по почтовым ящикам в разных высотных домах. 

В один вечер был сильный ветер, я клал пачку листовок на скамейку и противоположный ветру край прижимал небольшим камешком, а сам быстро уходил. Порыв ветра сбрасывал камешек, и листовки  разлетались на десятки метров. На ул. Пушкинской камешков не было, но было много кошек. Я купил полкило колбасы и попросил продавщицу порезать её колясочками по сто грамм. Так что вместо камешков я использовал колбасу. Только я отходил на десяток метров, как кошки хватали колбасу, и листовки летели по ветру. До краха советской власти оставалось девять месяцев.Потом знакомые мне милиционеры говорили, что их и солдат подняли ночью, и они собирали листовки по городу. 

Всего собрали 400 штук. А я отпечатал листовок 4000 штук, осталось у меня 120 штутк. Елена Боннэр, жена Андрея Сахарова, была потрясена этой историей с кошками, когда я ей рассказал. Десяток листовок и резиновые штампы я передал в “Мемориал” в Москве.

 

Мне предложили остаться в ФРГ в 2000 году. Но там всё так хорошо, люди не думают о проблемах, защищены государством. Всё течёт размеренно, как по маслу. А я привык воевать, я солдат, без боя мне скучно. 

Я испорченный человек это бесчеловечной системой. Я и подкоп рыл в 36-й зоне, чтобы бежать в город, листовки печатал, чтобы поднимать народ на борьбу. В лагере я не был несчастлив, я воевал с системой. Вешал флаг ООН, листовки, разоблачал стукачей, писал микрописью информацию на волю, вербовал ментов, чтобы отправляли письма по чистым адресам на волю. В тюрьме по унитазу, откачав воду веником, накрывшись бушлатом, чтобы менты не слышали, говорил с уголовниками, получал информацию о положении в тюрьме. А ребята прикрывали у глазка. Меня поднимали под руки, колени немели. Это была моя жизнь. На воле мне скучно. Я привык к риску, мне хорошо в опасности. 

Витольд Абанькин у стенда с информацией о нём в бывшей тюрмье КГБ в Потсдаме, ныне музее.

Вот такой был случай на 36-й. Сидел такой Юрий Васильев. С сестрой и зятем захватили сaмолёт в Питере и пытались улететь в Швецию. Летчики успели закрыть кабину, сообщили на землю. Посадили самолет на поляне в лесу. А она была уже окружена. Юрка проскочил. Он служил в десанте, умел управлять самолётом и должен был сесть после захвата за штурвал. А сестру поймали и дали 13 лет. Зятя застрелили в лесу, он был с обрезом и замочил кого-то из ментов. Юрке дали 11 лет. Он был красивым, крепким парнем. 

 

Жена начальника лагеря майора Котова работала начальником санчасти. Юрка приболел, пришёл. Она его слушала и... стала гладить голый торс. Юрка обалдел. Прибежал сам не свой, рассказал мне. Я собрал ребят и стали решать, что делать. Идти на контакт и тогда... перспективы необыкновенные. А если провокация? "Политзэк изнасиловал врача..." Голосовали и решили на контакт не идти. Вот в какой атмосфере я провёл весь срок.

 

Март 1967 года, 11-й политлагерь. Нас, молодых политзэков, вызывают в штаб лагеря. Меня первым, фамилия такая. Вхожу в кабинет. За столом опер, дверь в соседнюю комнату приоткрыта. Опер сразу стал агитировать стучать. Во мне всё вскипело до умопомрачения. Переваливаюсь через стол и душу его. Падем на пол. Опер хрипит. Из соседней комнаты выскакивает чекист и оттягивает меня от него. Выбегаю на порог штаба: "Ребята, мне предложили стучать, придушил опера". Пишем протесты прокурору, Андропову. "Не ходите к оперу". Написали более десятка протестов. Чекисты опозорились, им дали по шапке. Меня даже не посадили в карцер. Но по зоне стали распускать слухи, что у меня не все дома, то есть с головой что-то. Вот моя жизнь. В Германии я повесился бы через неделю.

 

Витольд Андреевич, расскажите, как Вы вывешивали на зоне флаг ООН. 

          

Витольд Абанькин: Десятого декабря 1948 года Генеральная Ассамблея ООН приняла Всеобщую Декларацию Прав Человека. Каждый год десятого декабря все политзэки СССР голодали в знак протеста против нарушений прав человека в СССР -- не только наших, политзэков, прав, а прав всех живущих в огромной тоталитарной империи, которая права эти декларировала, но за одно слово о них хватала людей, сажала и уничтожала.А декларировала, чтобы втереть миру очки, показать, что права человека в СССР есть и соблюдаются.

 

Десятое декабря для КПСС был, можно сказать, страшным днем. Советские посольства за границей в этот день закрывались и никто носа не высовывал наружу. У советских посольств шли митинги, стояли пикеты. На транспарантах были написаны антисоветские лозунги, такие лозунги выкрикивались через усилители и мегафоны. Люди требовали освобождения советских политзаключённых, требовали соблюдения прав человека в СССР, требовали отставки КПСС и суда над коммунистическими лидерами. Посольства бомбардировали тухлыми яйцами, гнилыми овощами и фруктами, бросали чернильницы в стены и окна. Правительства многих стран Европы направляли в эти дни ноты протеста Советскому правительству с требованием освобождения советских политзаключенных и соблюдения основных прав и свобод человека.

 

Перед 10 декабря в 1973 году в политлагере № 36 в Пермской области были усилены меры безопасности. В зоне постоянно дежурили с десяток надзирателей, ходили чекисты в штатском, в штабе весь вечер горел свет, там они грелись и обсуждали ситуацию в лагере. Но мне удалось в рабочей зоне из половины простыни изготовить флаг ООН с гербом, который я нарисовал на бумаге  фломастером, вырезал и приклеил к полотнищу. Полотнище я пронес в жилую зону, хотя обыск был невероятный, но не зэк тот, который не обведет надзирателей вокруг пальца. Через запретку из рабзоны я перебросил трубку длиной два метра. Из этих трубок изготавливались тэны для утюгов. 

 

Десятого декабря по жилой зоне вечером просто невозможно было пройти, так как стукачи сновали повсюду. Ими были старики, сидевшие по 25 лет за службу у немцев во время войны. Им всем давали высшую меру, а потом заменяли 25 годами, и они отрабатывали эту благосклонность советской власти, наблюдая за нами и докладывая чекистам о каждом нашем шаге. Но такими были не все. Многие старики нам сочувствовали и помогали. 

В общем, мне удалось забраться на чердак штаба и внутри, у слухового окна на фронтоне чердака, укрепить флаг, чтобы днём вытащить его в окно за нитку, которую я с катушкой выбросил своим товарищам. Но они не выполнили мою просьбу и белую нитку не завели за угол штаба так, чтобы её не было видно на фоне белой стены, а протянули ее до соседнего барака, и нить стало видно в свете фонаря на столбе. Не успел я спрыгнуть с чердака, как лагерные стукачи бросились наперегонки на вахту доложить о странной нитке. 

 

В тот вечер в зоне дежурил капитан Рак. Мы обычно говорили, что советская власть в зоне представлена Раком. Рак и надзиратели боялись лезть на чердак. Думали, что там кто-то есть. Наконец Рак накричал на одного надзирателя и тот, трясясь от страха, полез на чердак. Вскоре он появился с флагом и бросил его к ногам Рака. Капитан стал остервенело топтать флаг ООН и что-то кричать нечленораздельное. Слышались только четко и ясно матерные слова, а потом заявил, что ООН -- фашистская организация. В тот же вечер мы написали десятки жалоб и заявлений во все инстанции о том, что капитан Рак топтал флаг ООН, нецензурно выражался, оскорбляя эту международную организации, членом которой являлся СССР, называл ООН фашистской организацией. После этого капитану долго не давали майора и он открыто клял ООН, флаг и тех, кто сидел в Кремле. А мы потешались над ним и говорили, что если кто из его окружения напишет по этому поводу куда надо, его посадят рядом с нами.

 

Kакую работу заключённые выполняли в лагерях?

 

Одиннадцатый политлагерь был огромный мебельный комбинат. Делали столы, стулья, шифоньеры, тумбочки. В 1967 году в зоне было 1875 человек. Каждую ночь в зону заходил железнодорожный состав, и вагоны загружались мебелью. Как раз Валентин Соколов работал на погрузке. В третий  политлагерь нас перевели сентябре 1969 года, так как людей в одиннадцатом становилось мало и не справлялись с производством. Там делали рули и рессорные пальцы для машин "Волга". В этом лагере сидели уголовники. Чекисты с дуру накачали их против нас. И уголовники, чтобы отомстить врагам народа, сожгли сварочные аппараты, паровоз приварили к рельсам, все инструменты побросали в туалет. Чекисты схватились за голову, а мы ржали над ними. Через месяц меня перевезли в девятнадцатый политлагерь. Там делали часовые футляры для Бердского часового завода. Оттуда меня перебрасывают осенью 1971 года в политлагерь номер семнадцать, где мы строили швейный цех. Потом туда завезли женщин, и они шили зэковскую одежду. Осенью меня перебрасывают в 17 "а" --соседний лагерь, где я познакомился с Юрой Галансковым. Лагеря находились в 150 метрах друг от друга и в тихую погоду можно было перекрикиваться. И в июле 1972 года нас перевозят в пермскую область -- в 37-й и 36-й политлагеря. В 36-м делали тэны для утюгов. В стальные трубки вставлялась спираль и засыпался песок-периклаз, который поставляла СССР Швеция. Когда ребята прочитали на бочках, что песок из Швеции, мы об этом написали на волю. Поднялся мировой шум. Швецию обвинили в том, что она помогает СССР издеваться над политзаключенными. Швеция перестала поставлять песок в СССР. Мы не работали более месяца. Потом стали откуда-то возить песок, но худшего качества.

 

Витольд Андреевич, Вам дали такой большой срок. Не было у Вас мыслей о побеге?

 

Привозят нас в 36-ю зону. А я уже побывал в пяти лагерях, плюс десяток пересылок и тюрьма в Потсдаме. Бросил взгляд на зону и... Вахта охраняется плохо, её можно взять за 10 секунд. Библиотека стоит очень близко к запретке и у неё высокий цоколь, то есть можно рыть подкоп и есть куда девать землю. Собрал ребят, которых знал по лагерям Мордовии: "Ну что, будем красным строить коммунизм? Или идём в побег?" Все за побег. Предлагаю штурмовать вахту, брать оружие и уходить в леса, потом в города, листовки и так далее. Или роем подкоп из библиотеки. Голосуем. Один голос пересилил за подкоп. 

 

На другой день выводят на работу. Я тут же беру лопату, зауживаю её и точу. Укорачиваю ручку. Достаю полотно, ножовки по металлу, прочную верёвку. Всё это перебрасываю в жилую зону. Вечером в жилой зоне достаю старые штаны и куртку. Сшиваю из ещё старых штанов два мешка под землю. Идем в библиoтеку. Ребята набирают книг и шумят, спорят, а я пилю по балкам половые доски и делаю люк. Срезы присыпаю пылью. 

 

На третий день в зоне лезем с Лёшкой Сафроновым под пол. Начинаем рыть вертикальный ход. Через два дня он готов, в 140 сантиметров, и пошли рыть по наклонной горизонт. Один роет, другой вытаскивает мешки с землей веревкой, связанной кольцом. Полный мешок уходит наверх, пустой идет к роющему. Проходит неделя, вырыли уже семь метров. Мы в запретной зоне. Остается рыть еще примерно восемь метров. С нами хотел уходить еврей Марк Дымшиц, они в 1970 году пытались улететь в Израиль. Он должен был вести самолёт. Срок -- 15 лет. 

 

В зоне подходит ко мне старичок, за войну сидел. Я знал его ещё по Мордовии. Он меня уважал за характер. Многие меня уважали за то, что ментов не боялся, шёл в лоб. "Витя, я видел, как новенький, литовец, с которым ты дружишь, -- и хитро так глянул на меня, -- пошёл в штаб так, чтобы никто не видел. Подумай над этим. Сейчас он там". Я поблагодарил его, позвал Юрку Васильева, Алексея Сафронова, и мы стали ждать. Выходит литовец. Я к нему. "Пойдем, -- говорю, -- разговор есть". Зашли за баню. "Рассказывай, -- говорю, -- зачем в штаб ходил". У парня слезы на глазах и испуг. "Меня вызвали и кэгэбэшник сказал: 'Ты роешь с Абанькиным, а бумагу подписал, когда прибыл, а нам ничего не говоришь. А если мы ему шепнем, что ты стукач?' Ребята, да, я подписал, они мне такой лапши навешали! Говорили, что тут сидят полицаи, фашисты, с людей кожу сдирали, что они затевают бунт, и если я сообщу об этом, то мне срок скостят. А вышел в зону, а тут такие же, как я, против Советов. Стыдно стало, но что делать -- не знаю". 

 

Я понял, что с подкопом надо завязывать и сказал ему, чтобы передал кэгэбэшнику, что я буду один в подкопе  в субботу. Было это в четверг. А сам вечером иду в подкоп и убираю лопату, мешки, одежду рабочую, свечи. Выношу в зону и закапываю за туалетом. Утром в субботу в зону входят солдаты, опер, начальник лагеря и кэгэбэшник майор Афанасов. В Мордовии он был капитаном ИТУ, а потом перешел в КГБ, дали майора. Я его знал по Мордовии. Не раз ему мозги вправлял. 

 

Солдаты вошли в библиотеку, взломали пол. Меня нет, ничего нет. Выхожу из барака на порог и смотрю на кэгэбэшника. Он меня увидел и обладел. Стал пытаться прикурить, но спички ломались в трясущихся руках. Подхожу к нему и шёпотом говорю: "Майор, хочешь погоны и голову сохранить? Скажи, что подкоп предыдущего контингента". 

 

Подкоп залили бетоном. Никого из нас не посадили даже в карцер. Майору своя рубаха оказалась ближе к телу. Уже потом мы узнали, что нас продали неокоммуняки -- Ю. Фёдоров, В. Чамовских и В. Чеховский. Они считали нас предателями родины. Думали, что того, кто нас заложит, выпустят на волю, и он там будет готовить почву к выходу остальных. Считали себя настоящими коммунистами и боролись против КПСС. Остальные для них были не люди. Как обычно, раз за коммунизм, так негодяй и идиот.

 

Были ли у зэков какие-то нетиповые способы борьбы с тиранией администрации?

 

Был на 36-й замначальника по режиму майор Федоров. Редкий придурок. Он всё время провоцировал нас на забастовки и голодовки. Однажды решил, что на тумбочках в бараке ничего не должно лежать. Заходит как-то в барак и видит, что у одного зэка лежит на тумбочке брошюра лицом вниз. Хватает, бросает на пол и начинает топтать, орёт с перекошенным лицом. Зэк поднимает брошюру и говорит: "Вы топчете Конституцию СССР". Этот идиот на секунду замирает, потом выхватывает у парня Конституцию и с криком "Эта Конституция не для вас, а для негров!" бросает её на пол и опять топчет.

 

Мы написали массу заявлений. Его из зоны убрали на месяц, потом опять появился. От меня он всегда шарахался, не шёл в лоб. Пакостил тайком. И вот приезжаем мы с Сафроновым Алексеем из Владимира. Нас встречают хмурые зэки. А мы горим борьбой, с тюрьмы едем! "Что вы такие убитые, чего носы повесили?" -- спрашиваю зэков. "Ой, Витольд, Фёдоров задолбал. За малейшее лишает свидания, ларька, в карцер сразу". 

 

И мне приходит в голову обалденная мысль: "Лёшка, давай листок в клеточку, но осторожно, пальцами не бери". Пишу по клеточкам, как индексы на конвертах пишут: "На майора Фёдорова готовится покушение. Доброжелатель". Лёшка бросает в ящик спецпочты, куда мы жалобы бросаем. Больше Фёдорова мы не видели до самого моего освобождения. Система работает так -- был сигнал. А ложь ли, или нет -- головы снимут, лучше не рисковать. 

 

Расскажите, пожалуйста, какой-нибудь смешной случай из жизни на зоне.

 

Сидел у нас некий Ваня Попадиченко. Листовки клеил в институтах на двери. Там с ума все сходили. Выскакивали и на двери смотрели -- нет ли листовки. Поймали. Дали 6 лет. Здоровый, но жутко мнительный. А мы ведь все весёлые. Будешь смурным -- в дурдом попадешь. И вот как-то утром я ему говорю: "Ваня, у тебя мордочка какая-то жёлтая, не желтуха ли?" Бедный Ваня. Он в лице изменился, на работу не пошёл, дождался доктора Петрова и к нему: "Доктор, я болен желтухой. Дайте освобождение от работы и лечите меня". -- "А кто вам сказал, что вы больны?" -- "Абанькин сказал". -- "Так вот пусть Абанькин и дает вам освобождение и лечит вас. Вы совершенно здоровый человек". -- "Ах ты гад, лепила чёртов, я тебе сейчас вторую ногу выверну!" И Ваня стал гонятся за доктором вокруг стола. Зона ржала потом до упадка. Доктор хромал на одну ногу. Ходили слухи, что уголовники его избили. А потом меня вызывают чекисты: "Абанькин, Вам что -- нечем заняться? Зачем вы этого придурка науськали на доктора Петрова? А если бы он его ударил или еще что-нибудь сделал? Вы тоже понесли бы наказание". 

Как Вы считаете, как в наши дни должен жить честный человек в России?

 

Честно жить было и в СССР, и сейчас в России очень тяжело, можно сказать, невозможно. Не украдёшь -- не проживёшь. Это было аксиомой в стране среди народа. В СССР считали, что повар, продавец продуктов должен получать копейки, так как всё равно будет воровать. Человек сделал табуретку и пошел продавать. Красивая табуретка, ручной работы, резная. Такую в магазине не купишь. Это не ширпотреб. Забрала его милиция. Уговаривал их, просил... В общем, отпустили, табуретку забрали себе, как взятку за свободу. А так пошёл бы за нетрудовые доходы.

 

Инициатива была подавлена. Без одобрения партии шагу нельзя было ступить. Всем руководил Кремль. Выжившие из ума престарелые большевики, застрявшие в гражданской войне и военном коммунизме, мечтающие о мировом господстве, верящие, что окружены врагами, превратили страну в огромный концлагерь, и люди здесь не жили, а приспосабливались. В результате был выращен действительно новый человек. В обществе себе подобных, он говорил то, что надо было говорить. В семье был более откровенным, но сдерживался, и только особо близким людям, которых считал единомышленниками, говорил то, что думает. Разве это можно назвать жизнью?

                   Дочь Витольда Абанькина Инна.

Есть даже поговорка: Как нам платят, так мы и работаем. Человек не чувствовал, что нужен государству, оно его унижало, давило по всем параметрам. Все были равны -- и умные, и не очень. В результате человек так же не уважал государство, даже ненавидел его. Какая уж тут инициатива?

Пару лет назад была статья в газете "Вечерний Ростов" об азербайджанце, который изобрел насос, качающий нефть на большую высоту. Оказывается, это проблема. Но он изобрёл насос по примеру сердца. Бегал-бегал, никому он не нужен со своим насосом. Собрал денег и уехал с семьей в Норвегию. Там ахнули. Дали ему деньги, лабораторию, людей, и теперь Россия покупает эти насосы у Норвегии. 

 

Пятнадцать лет назад писали о парне, который на балконе, на коленке, сделал такую машину, что все диву давались. Написала о нем Комсомолка. Стыдно стало десятку престарелых конструкторов Логоваза и руководству завода. Они  взяли парня к себе. А через полгода опять статья о нём. Оказалось, что он носил с этажа на этаж какие-то бумаги и чертежи. Как посыльный был. Надоело это ему и он уехал в США. 

 

Вчера только все были нищими, а сегодня можно все. Большевики отторгли людей от Бога, заменили Его Лениным и КПСС, то есть люди жили не по совести, а по страху. Сегодня ни того, ни другого нет. В Бога мало кто верит, а значит совесть притуплена, страха перед КПСС тоже нет, как и партии. Вот и пошёл разгул. Соблазнов-то столько, что голова кругом идет. 

 

У одного парня умерла мать и оставила домишко. Он продает этот домик и покупает Мерседес. То есть остаётся без жилья. Живет в машине, возит людей. Сломается машина или её угонят -- он станет бомжом. Этот пример легкомыслия зиждется на коммунистическом фундаменте. Тогда жизнь была нищенская и намного проще. Работы копеечной было навалом, общежитие при каждом заводе. Люди привыкли к такому и серьезно о жизни не думали. В капиталистическом обществе нужно думать о настоящем, больше о будущем. А наши люди думать не привыкли, партия за них думала. 

 

У меня есть знакомый инженер, который поехал в Москву с проектом мусороперерабатывающего завода. Говорил, что на нём будут работать в белых халатах. Говорил, что сжигать мусор, отходы -- это всё равно, что сжигать банкноты. Его послушали и сказали, что если ещё раз появится, пожалеет. Оказалось, московские мошенники купили списанные мусоросжигательные заводы в ФРГ и дело пошло. Затратили копейки и получили огромную прибыль. К чёрту экологию, бабки важнее. Хапнул и смылся. Зачем думать, что-то строить?.. Как к нам относится государство, так и мы к нему. Будем врать, воровать. Кто обдурил государство, тот считается молодцом, героем среди людей. Разве это нормально?

 

В стране мошенников и жуликов честный человек, да ещё инициативный -- враг. Система создана так, чтобы люди вынуждены были мошенничать и воровать. Они подспудно понимают, что делают противозаконные дела и против власти выступать не будут. А если и вякнут что-то, то сразу к ним придут и начнут считать. Откуда дом хороший? Машина? Мебель? Золото? И так далее. На зарплату всё это не приобретёшь. И пошёл человек в лагерь. Поэтому все и молчат. Это пришло из СССР и сегодня разрослось до невероятных масштабов. 

 

Иду в Берлине со своей переводчицей Наташей. Вышла замуж за немца и живет там. Навстречу мужчина и женщина. "Знаете, кто идет?" -- "А кто?" -- "Это член Европарламента". Без охраны, просто идет по улице. У нас мужик имеет два ларька чуть больше телефонной будки -- у него уже охрана. Он боится, что его грохнут. А если побогаче, то у него уже две машины охраны. Выходит, его голову прикрывают "папкой". Это бронированная плита, замаскированная под папку. Бухгалтер торга в Ростове при красных выпрыгнула с пятого этажа, когда к ней пришли из ОБХСС. У нее нашли ящики с вином и водкой под кроватями, консервы сотнями банок, мешки сахара, ящики конфет и т.д. Разве она жила? Она в страхе засыпала и в страхе просыпалась. Малейший шум -- и она вздрагивала, сердце уходило в пятки. 

 

Честный имеет очень мало проблем со здоровьем, спит спокойно, живет дольше. Но это государство считает иначе, потому что во главе его люди прошлого. А они не могут построить новую Россию, вот и построили копию СССР. Мучаются сами и других мучают. Здесь одни жируют, а другие бедуют. Честный человек, когда чувствует, что нужен государству, что оно заботится о нём и уважает его права, будет отвечать взаимностью. Будет честно и с полной отдачей работать, будет изобретать что-то новое, проявит свою инициативу, будет двигать прогресс. Ведь тогда и его жизнь улучшится, и государство будет процветать. У нас говорят, что воровать все равно будут. 

 

Но Михаил Саакашвили за пару месяцев поборол в Грузии взяточничество в ГАИ. Всех уволил, набрал новых, молодых. Дал им хорошую зарплату, но за малейшую провинность -- увольнение, срок, конфискация. И дело пошло. Экономический фактор -- самый сильный стимул. Пенсия у нас 8500 рублей. Половина идет на ЖКХ, а на остальное... Я называю такую пенсию "сдохни медленно". Читал, что на Западе в пенсию входит посещение человеком кинотеатра, концерта, театра. То есть пенсионер должен жить полноценной жизнью. А у нас это отработанный материал, никому не нужный. Как он будет жить -- никого не интересует. Отсюда и такое же отношение к государству. 

 

Россия -- богатейшая страна и здесь можно создать действительно рай. Но у власти люди прошлого, и они по привычке создали себе рай, а остальные -- как хотят. В 1917 году власть захватили уголовники, и отсюда результат. Почему восстал Кронштадт? Большевики зажрались, вселились в дома богачей. Грабили и тащили в свои хоромы всё. О народе забыли. Моряки требовали выполнения большевиками их обещаний, чтобы в советах были люди из всех слоёв общества, чтобы страной правила не одна партия. Чтобы был свободный рынок. Вот их всех и уничтожили. И 75 лет издевались над страной. Честный и свободный человек принесёт больше пользы государству -- и будет гордиться своей страной -- чем задавленный и униженный. 

 

Но у власти выкидыши большевиков, и они этого не понимают. В России грядёт новая революция. Не переворот, как в 1917 году, а именно революция, которая сметет всю эту погань, не дающую людям жить. Но будет кровь, и это опять отбросит страну назад. Если власть поймет это, то начнёт сверху преобразовывать страну. Если нет, то я этой власти не завидую. Видите, опять получается печально. Это Россия и другого быть не может, так как страна стоит на голове по воле захвативших власть придурков и жуликов. 

 

И то, что сегодня происходит в РФ -- это результат  коммунистического прошлого, которое до сих пор не отпускает людей. Молодежь уже начинает думать, но таких мало, и они уезжают из страны. У моей жены есть подруга. Она ходила недавно на встречу одноклассников. Этим одноклассникам уже по 65 лет. Их внуки у семидесяти процентов уехали на Запад. Картина катастрофическая для такой огромной страны. Если власть не понимает этого, то эта власть враждебна стране и народ должен её свергнуть. Стране нужен жесткий, справедливый и честный руководитель. Иначе гибель. 

Интервью вела Алиса Ордабай-Хэттон.

Часть вторая

Во второй части своего интервью архиву "Уроки советской истории" Витольд Абанькин продолжает вспоминать о времени, проведённом в заключении, возвращается назад в дни августа 1991 года и делится воспоминаниями о своём друге и бывшем однокамернике Владимире Буковском.

 

Алиса Ордабай-Хэттон: Витольд Андреевич, Ваше гражданское становление началось с расстрела рабочих в Новочеркасске. Расскажите, пожалуйста, как Вы узнали о том, что произошло в тот день? И какая стояла в Ростовской области атмосфера в те дни?  

 

Витольд Абанькин:  Хотя я вырос на Дону и все лето купался, греб на лодке и плавал, зимой хотелось тоже плавать -- но в бассейне. И я ходил дважды в неделю в бассейн. Я занимался ватерполо и был нападающим. Ватерполо -- это ручной мяч в воде. 

 

И вот, 2 июня -- в Дону еще купаться нельзя, вода холодная -- я приехал из бассейна во втором часу дня на автобусе и вышел на углу проспекта Ворошиловского и центральной улицы Энгельса (сейчас Садовая, как была при царе), у огромного магазина "Маслопром". Через плечо у меня спортивная голубая сумка с белой надписью "Волна". Настроeние  шикарное! Начались каникулы, в школу не надо ходить. Лето. Мне 16 лет. Все цветет, солнечный день, я иду по центральной улице города. Вечером встреча с невестой... И тут ко мне подходят двое в штатском. "Что в сумке?" -- спрашивает один и начинает бесцеремонно расстегивать молнию, рыться в вещах. А там -- мокрое полотенце, сланцы, плавки, мочалка и мыло. "Ничего у него нет", -- говорит он второму. И толкает слегка меня в спину: "Иди". И я пошел, обалдевший! Не пойму, в чем дело. Мысли роем кружатся в голове. Я в полной  растерянности. Подхожу к книжному магазину "Глобус", и вновь ко мне подходят двое и опять обыскивают. Я вообще в шоке! У дверей магазина стоят две пожилые женщины и одна, видя как меня обыскали и мое удивление, поманила меня пальцем. Подхожу, как во сне. "Сынок, -- говорит шепотом, -- всех обыскивают у кого сумки, сегодня людей в Новочеркасске постреляли".

 

И тут со мной что-то произошло. Пропала улица, люди, эти женщины, и я увидел площадь, бегущих окровавленных людей, услышал жуткие крики, на асфальте лежат убитые. И все. Это длилось несколько секунд. И у меня открылись глаза на все происходящее вокруг. Я увидел штатских, брюки у которых были с синими лампасами по шву, милицейские брюки. Увидел мотоциклы на осевой линии с милиционерами. 

 

Подошел к переулку Газетному. Из него вышли трое ребят, остановились на углу и стали разговаривать. Сразу к ним бросились штатские и приказали разойтись. Ребята начали возмущаться. Их схватили и потащили в переулок, а там стоял "черный ворон". Затолкали в него. Я пошел дальше и видел встречных взволнованных людей, которые шли, шептались, оглядывались. Старались уйти в переулки с центральной улицы. 

 

У переулка Семашко меня опять обыскали, но я уже не удивлялся. На другую сторону Энгельса людей не пускали. На осевой стоял мотоцикл с двумя милиционерами, а у входа в Обком была толпа и милиция с собакой. Напротив Обкома находился кинотеатр "Комсомолец". Сеанс прекратили и выводили людей. Всех обыскивали, выворачивали карманы, осматривали женские сумочки и у всех разглядывали руки. Я не мог понять, в чем дело. И уже позже узнал, что на дверях Обкома кто-то мелом нарисовал свастику. И у людей искали мел. 

 

Я пошел дальше и у гостиницы Московской меня обыскали в третий раз. Потом я свернул на проспект Буденновский, дошел до автобуса и поехал домой. У меня созрел план сделать бомбу и бросить ее в Обком, отомстить за убитых. 

 

Дома я взял деньги и поехал опять в центр. В магазине "Динамо" был охотничий отдел, где продавали ружья, патроны, порох. Я купил две пачки дымного пороха по 1 руб. 40 копеек и поехал домой. Пошел к отцу на судоремонтный завод и на свалке металла нашел кусок трубы диаметром 6 см. и длиной 40 см. Принес домой. Заплющил кувалдой один конец. Другой тоже стал сплющивать, но не полностью. Потом всунул в трубу гвоздь-сотку и уже окончательно заплющил конец. Вынул гвоздь и стал засыпать порох в отверстие. Сам сделал бикфордов шнур, и тут пришел отец с работы. Отнял бомбу и сказал: "Пока весь народ не поймет, кто его обманывает и эксплуатирует, усилия одиночек бесполезны". 

 

Генерал Лебедь, с которым Вы дружили, был непосредственным свидетелем расстрела рабочих в Новочеркасске. Что известно о тех его впечатлениях?

 

Витольд Абанькин: Он сам из Новочеркасска. Он сидел на дереве, когда стреляли работяг. Убило его соседа по ветке. Он прибежал домой весь в крови, стал заикаться и мочиться ночью. Пацан такое пережил! Когда шел в Президенты, какой-то негодяй написал, что зачем нам президент, который мочится под себя. Это была тайна, но кто-то узнал такую подробность и подло воспользовался ей. Все потом прошло, но не прошла ненависть к коммунякам. Мне он говорил, что вступил в партию, чтобы изнутри навредить им  и постараться свалить этого кровавого монстра. 

 

Когда решался вопрос, пойдет ли Буковский в президенты, я разговаривал с Александром Ивановичем, и он сказал, что очень уважает Буковского и поддержит его всеми силами. На словах "всеми силами" он сделал акцент, то есть намекал на подчиненную ему армию. Я Буку тогда сказал об этом, но он уходил от этого вопроса. 

 

Александр Иванович, когда я озвучил идею открыть памятник расстрелянным новочеркассцам, обещал привезти за свой счет в Новочеркасск глыбу мрамора. Ведь в Красноярске карьер по добыче мрамора. И я Буковскому рассказал об этом. Он поговорил с Эрнстом Неизвестным, и тот сказал, что сделает памятник бесплатно, но нужны будут деньги, чтобы заплатить рабочим. Бук сказал, что это не проблема, и он займется этим вопросом.

 

А сохранились ли какие-нибудь эскизы, наброски?

 

Витольд Абанькин: До эскизов дело не дошло. Может, что-то Эрнст и обдумывал, но Бук ничего не говорил. 

 

Что Вы думаете о причине гибели генерала Лебедя?

 

Витольд Абанькин: Когда я людям говорю, что генерала убили, они ужасаются -- не верят, что такое возможно. Тогда я им привожу примеры с болгарским поэтом Марковым, как покушались на Солженицына, как стреляли людей в Новочеркасске, и люди сдаются. Там, где КГБ, там нет морали, совести, чести, сострадания и так далее. Я разговаривал с его летчиками. И я, и они согласны с тем, что его убили. Вертолет летел в непогоду на низкой высоте. Только полный идиот, зная, что кругом сопки, сосны в 30 и более метров, и лэпы (высоковольтные столбы по 50 метров высотой), мог снизиться до такого минимума. А летчики у него были, которые летали в Афгане между скал и ловили сантиметры винтом. То есть это были не просто асы, а летающие эквилибристы. Выходит, они стали самоубийцами? Или были пьяны? Чушь! Испорчен был высотомер. Есть фильм "Дети капитана Гранта". Там пират подкладывает топор под компас, и тот показывает неверное направление. То же было и с вертолетом. Данные расследования засекречены.

 

Вы, судя по Вашим рассказам, были очень неординарным подростком. Расскажите о каком-нибудь интересном эпизоде из Вашего детства.

 

Витольд Абанькин: Я пацаном увлекался космосом и делал ракеты. Сначала маленькие и заправлял их фото- и кинопленкой. Она горела, выделяла дым, и ракета летела. Потом делал большие ракеты. Они летали по 300-500 метров. Так как я жил у аэродрома ДОСААФ, то притащил оттуда алюминиевый запасной бак от самолета. И решил из него сделать ракету и лететь на Луну. Ракеты пускал с моей Иркой, которая была невестой, а теперь моя жена. 

 

Был у меня дружок (умер в прошлом году) -- Леонид Кадобкин. У его отца было ружье. Однажды я сделал ракету в 170 сантиметров длинной, набил пленкой, и мы пошли на аэродром пускать. А это придурок насыпал в нее пороха пачку. Ракету я нес носом вниз, чтобы пленка не выпадала. Запустили ракету. Пошла красиво. А тут вертолет садился. И она как рванет. Летчики перепугались. Мы бегом на кладбище -- прятаться. Но нас поймали и привели в подвал. А там стоят бочки с маслами, горючим и так далее. Пришел какой-то летчик и говорит: "Сейчас приедут прокурор и судья, и вас приговорят к расстрелу". А я ему отвечаю, вынимая спички из кармана: "Помирать, так с музыкой". Он так перепугался, вытащили нас из подвала, дали под зад и сказали, чтобы нас больше не видели. Но через пару дней мы опять летчикам носили яблоки, груши, абрикосы и летали с ними на самолетах и вертолетах. Ирка тогда была на море и жалела, что не видела этого взрыва.

 

Ваша врождённая смелость нашла себе прекрасное применение в августе 1991 года, когда Вы оказались в гуще московских событий. Вы приехали в Москву из Ростова, чтобы перезахоронить прах поэта Юрия Галанскова -- перевезти его из зоны, где он погиб, на Котляковское кладбище в Москве. Продали для этой цели свою новую машину. И внезапно оказались в эпицентре сдвига исторических пластов. Расскажите, пожалуйста, о тех днях. 

 

Витольд Абанькин: Девятнадцатого августа я проснулся в гостинице "Россия" в 5:30 утра от того, что здание дрожало. Прислушался, но в коридоре было тихо. Все спали. Вышел из номера и пошел к окну. Стал смотреть на Китайский проезд. Там шли танки. Вбежал в номер и позвонил Глебу Якунину. "Витольд, переворот! Давай, иди к Моссовету! Я там скоро буду". Звоню Борису Евсееву, кинорежиссеру, который жил на том же этаже. Он поднял всех, и мы быстро вышли из гостиницы. Прямо перед ней стоял танк, и возле него, зевая, прогуливался офицер. Спросили у него, в чем дело. "Нас подняли ночью по тревоге, приказали двигаться сюда. Вот стоим, сами ничего не понимаем". Съемка велась двумя камерами -- VHS и кинокамерой. 

Мы пошли к Моссовету. По дороге двигались танки и бронетранспортеры. Возле Моссовета танков и броников было много. Танкисты сидели на броне и переговаривались. И тут прибежали девушки с красными гвоздиками и стали раздавать их солдатам, засовывали цветы в стволы орудий. Солдаты были сонными, а тут ожили, заулыбались, помогали девчонкам влезть на броню. Мы много снимали. А потом решили ехать к Верховному Совету. Спустились в метро и вышли на Баррикадной. У Верховного Совета никого не было. Сзади здания валялись на земле попиленные на чурки сухие деревья. И тут мы увидели черную Волгу, которая подъехала к восьмому подъезду. Из нее вышел Борис Ельцин и водитель. Мы помахали ему, он ответил и вошел в здание. 

 

Я сказал ребятам, что дело затевается серьезное и надо строить баррикаду. Под камеры мы начали стаскивать деревянные чурки и складывать их друг на друга. А через несколько минут к Верховному Совету повалил народ. Одни шли руки в брюки, другие тащили какие-то пруты, трубы, автомобильные скаты, доски, рейки и какой-то хлам. С этого начали расти баррикады. А через полчаса стали подъезжать грузовики с блоками фундамента и плитами перекрытия. С ними приехал подъемный кран и сгрузил все это на асфальт. Сразу баррикада стала выше. Пришла машина с трубами и прутьями. Ребята укладывали все это на бетонные плиты. Баррикада росла на глазах и уже была серьезным препятствием, ощерившись сотнями труб и прутьев. Никакой танк и тем более броник не смог бы ее преодолеть. 

 

Молодежь пела разные песни под гитары. Было весело, никакой опасности момента люди не чувствовали. Я решил обойти Верховный Совет. Со мной пошли Анатолий (оператор) и Борис Евсеев. Мы разговаривали с людьми. Я предложил ребятам принести ножовку и попилить прутья на куски -- все какое-то ружие. Сказал, что неплохо купить нашатырный спирт в бутылках и в случае штурма бросать их в ментов. Слезоточивый газ высшего класса. Несколько ребят убежали в магазин. Мы шли дальше, ко мне все время подходили люди и спрашивали, кто я, кто ведет съемки. Я им говорил, что отсидел 12 лет, что теперь наша власть и упустить ее нельзя. Говорил, что всех начальников заводов, фабрик, и так далее надо немедленно уволить и выбрать нормальных, честных, инициативных. Мне отвечали, что эти начальники -- профессионалы и убирать их нельзя. На что я говорил, что эти профессионалы привели страну к катастрофе, что инициатива у них подавлена, что они привыкли выполнять указания сверху, что со старыми кадрами новое общество не построишь.

 

В общем, я устраивал целые митинги. Подошел ко мне геолог и сказал, что они только что вернулись из Магадана из экспедиции и видели, что там реконструируют старые лагеря и строят новые. Мне надо было срочно об этом позвонить в Верховный совет  Сергею Адамовичу Ковалеву, но все телефоны уличные вокруг Верховного Совета были разбиты. Это работали кэгэбэшники. Сзади Верховного Совета стояла пятиэтажка, я подошел к окну первого этажа. Оно было открыто, и на происходящее смотрела бабушка. Я спросил у нее, есть ли в квартире телефон. Сказал, что мне нужно позвонить в Верховный Совет. Она дала мне трубку, а я сказал ей номер. Сергею Адамовичу я сообщил о факте строительства лагерей. Он ответил, что доложит об этом на совещании, которое будет с минуты на минуту. Звал меня в Верховный Совет, но я сказал, что тут, на улице, на баррикадах вершится история, вершится то, о чем мы мечтали в лагерях и тюрьмах.

 

Я отошел от пятиэтажки и пошел опять вокруг Верховного Совета, но тут подъехала Волга, и из нее вышел генерал П. Грачев со своим адъютантом. Верховный Совет был окружен тройным кольцом людей, которые взяли друг друга под локти и пройти сквозь эту массу не представлялось возможным. Генерал смотрел на подъезды Верховного Совета и не знал, что делать. Я подошел, представился. Он назвал себя. Я спросил, хочет ли он пройти в Верховный Совет. Генерал сказал, что его вызвали на совещание. Я повел его по тайной тропе к восьмому подъезду и передал в руки Сергея Адамовича Ковалева. Меня все время снимали. 

 

Мы пошли опять вокруг Верховного Совета. И вновь я рассказывал людям о Сахарове, о Солженицыне, о Буковском и других политзэках. Ко мне подошел Новольт Валентин Александрович, художник, и сказал, что мечтает написать портреты политзэков. Не прошли  мы и десяти метров, как ко мне подошел молодой парень, представился, сказал, что работает в милиции Тушинского райотдела, где начальник подполковник Швидкин угрожал им -- говорил, что если кто пойдет к Верховному Совету, будет уволен. Этот парень был у Верховного Совета с отцом, тоже милиционером. Я вернулся назад и опять позвонил по телефону Сергею Ковалеву. Он ответил, что пошлет в это отделение группу депутатов. И мы пошли дальше. 

 

На втором кругу я познакомился -- это было уже около 11 часов -- с журналистами "Известий",  "Огонька", журнала "Век ХХ и мир", "Новой жизни", "Гласности", "Комсомольской правды", издательства "Слово", ТВ "Вести" и другими. Все давали мне телефоны, и потом я с ними сотрудничал. Газета "Новая жизнь" вскоре начала печатать мой рассказ "Анатолий или пять ударов ножом". 

 

Мы подходили к парадному подъезду Верховного Совета. Там стояла охрана. Я опять заговорил с людьми, и несколько охранников подошли послушать. Я у них спросил -- есть ли на крыше военные? Сказал, что могут с вертолета сбросить десант. Тогда все время все говорили о штурме Верховного Совета. Двое охранников сразу побежали ко входу и стали разговаривать с каким-то полковником, и они быстро вошли в здание. Уже потом я видел на крыше вооруженных людей.

 

Мы обогнули здание Верховного Совета, и тут я увидел танки у здания СЭВ. Борис Евсеев и Анатолий (оператор) сказали, что у них закончились пленка и кассета в ВХС. Сказали, что пойдут в "Россию" за пленкой и кассетой. Я хотел их ждать, но пришла в голову мысль поговорить с командиром танкистов. И я залез на головной танк. Тут же из открытой башни высунулся майор. Я у него спросил, зачем они тут стоят. Он ответил, что дали такой приказ. Я ему рассказал о генерале М. К. Шапошникове, как ему тоже дали приказ вывести танки с боезапасом против рабочих, но он приказ не выполнил. Боезапас и патроны приказал танкистам сдать и не мешал демонстрации рабочих. Майор сказал, что стрелять в народ  не будет. Мой рассказ о расстреле рабочих в Новочеркасске и о генерале Шапошникове произвел на него сильное впечатление. Майор Евдокимов Сергей Владимирович дал мне свои телефоны. 

 

Я побежал к пятиэтажке и позвонил Сергею Ковалеву, но его не было. На телефоне сидел какой-то парень, которому я сказал, чтобы он срочно передал Сергею Адамовичу, что майор Евдокимов С.В. переходит на сторону народа со своими 10 танками, чтобы вышли несколько депутатов с флагом России и шли танкам. Сам я опять вернулся  к зданию СЭВ и стал говорить людям, чтобы из траков танков вынимали трубы и прутья, так как майор переходит на нашу сторону.

 

Принесли коробки с бутербродами, и я стал помогать раздавать их. Потом привезли еще целые носилки с едой, потом еще и еще. Надо было накормить тысячи людей. Привезли бутылки разных напитков, воды. Когда я ходил с коробкой бутербродов, увидел ребят, которые пилили ножовкой по металлу стальные прутья и рядом стояли ящики с нашатырем. Я их похвалил и передал им коробку бутербродов, чтобы поели сами и раздали людям. И тут ко мне подходит с камерой тележурналист "Вестей" Вадим Кукушкин, и я дал ему короткое интервью.

 

Только он ушел, как ко мне подошел мужчина и сказал, что на мосту у Белого Дома стоят броники. Я побежал туда. Действительно, на мосту через Москву-реку стояли с десяток броников. Командиром был подполковник, себя он не назвал. Я ему предложил по примеру майора Евдокимова С.В. перейти на сторону народа. Но он испуганно замахал руками и сказал, что его расстреляют, если нарушит приказ. Тут прибежали девушки с гвоздиками и стали раздавать их солдатам. 

 

- А если вам прикажут стрелять в народ, как в Новочеркасске, не боитесь стать палачом и потом попасть под суд? -- напирал я на него. 

- Я не буду стрелять в людей, я такой приказ не выполню.

- Так вас застрелят, и заставят ваших солдат убивать людей! Переходите, останетесь живым и будете героем. Я от Бориса Николаевича к вам пришел.

- Нет-нет, не могу. Я лучше уйду отсюда, -- отвечал он нервно и крикнул: "Разворачивайтесь!"

 

Бронетранспортеры стали разворачиваться и один зацепил другого, посыпались искры. Через пять минут броники покинули мост. 

 

И тут мне пришла в голову такая мысль, что я даже подпрыгнул на месте. У меня был адрес генерала Матвея Кузьмича Шапошникова. Он скрывался от ростовской жары в Подмосковье на даче. Я побежал ловить такси. И тут меня остановила тележурналист Аширникова Эмилия Андреевна с РТ и попросила дать интервью. Я коротко рассказал о себе, обещал привезти на баррикады генерала Шапошникова и убежал.

 

Это было мое время, сбылась мечта, надежда на крах тоталитарной системы. У меня выросли крылья. Я не ходил, а летал. Встречался с людьми, мысль работала не переставая, идеи потоком хлынули в голову, и я старался их все осуществить. Я был на баррикадах у Белого Дома, как рыба в воде. Это был мой день, день нашего народа, это был всеобщий праздник.

 

Приехал к генералу, но... от него только что ушли врачи. Матвею Кузьмичу было уже 85 лет. Но он готов был ехать со мной на баррикады, вышел в кителе со звездой героя, но дочь не пустила. Встала в дверях, расставив руки: "Не пущу! Ты хочешь, чтобы его арестовали? Он не выдержит!" -- "Да пойми, наша победа! Рухнула советская власть, которая терзала наш народ и отца твоего, и теперь он будет на балконе Белого Дома, рядом с Борисом Ельциным и майором Евдокимовым, тоже танкистом! Пойми, это его звездный час!" Но дочь стояла на своем и ругала меня, не пускала отца. 

 

Я приехал к Белому Дому. Майор Евдокимов уже стоял рядом с Ельциным на балконе. Я стал искать Бориса Евсеева и Анатолия, но их нигде не было. Вечерело. Наконец они появились. Снимать было поздно, и мы пошли в гостиницу.

 

Так прошел первый день у Белого Дома. Позже, в начале сентября, мы все-таки приехали к генералу Матвею Кузьмичу и взяли у него интервью. Он сидел на стуле под яблоней. Я дал ему газету "Правду" и попросил порвать ее и сказать: "Это не правда, а ложь. Правду расскажу я". С этого и пошла запись.

 

Расскажите немного о генерале Шапошникове.

 

Витольд Абанькин: "Я не вижу перед собой врага" -- так он ответил 2 июня 1962 года в Новочеркасске, когда его вынуждали пойти против народа. Он был боевой генерал, прошедший войну от начала до конца, горевший в своем танке на Днепре. Тогда с него сняли погоны, выгнали из КПСС. Чекисты запугивали его тюрьмой, но посадить все-таки не решились. Не смогли лишить и звания Героя. Он потом писал письма в разные инстанции, газеты и журналы, обличал антинародный режим, подписываясь "Неистовый Виссарион". Потом прошли годы, в России задули новые ветры, ему вернули звание, но в КПСС он сам отказался восстанавливаться. 

 

В 1991 году в Новочеркасске состоялся первый митинг, которым демократические силы отметили 29-ю годовщину расстрела рабочих. Матвей Кузьмич выступил с трибуны на той площади, где его заставляли стрелять в народ. Ежегодно я привозил его на митинги в Новочеркасск 2 июня. В 1994 году он уже не мог выступать -- здоровье оставляло желать лучшего, а через три недели, 27 июня, его не стало. Такие люди являются совестью нации. Они определяют ее моральный статус. Я благодарен судьбе за то, что она свела меня с Матвеем Кузьмичем. Может быть, найдется человек, который выкупит отснятый в 1991 году материал о генерале Шапошникове у документальной киностудии в Екатеринбурге. 

 

Владимира Буковского, впервые вернувшегося в Россию после 15-летнего перерыва, встречали в 1991 году восторженно. Расскажите, как это было. 

 

Витольд Абанькин: Особенно запомнился мне случай в гостинице "Космос". Там была встреча Буковского с прессой и москвичами. Более двух часов ему задавали вопросы, и он рассказывал о Западе, где был, что делал, как его обменяли. Рукоплескали, зал дрожал и ревел. И вот объявили встречу законченной. Алиса, зал встал и рванул на сцену. Затрещали кресла. Вопли, давка, кошмар. Мы бежали через черный ход. С нами милиция убегала. Впрыгнули в машину и уехали. Мы перепугались не на шутку. Толпа -- страшная сила. С уважением и любовью могли бы и задавить.

На этом фото Буковский, я, и Сева Абдулов -- друг Буковского, артист. Снимался в фильме "Место встречи изменить нельзя". Он там играет вора, который не сдал засланного оперативника. Спиной стоит журналист какой-то газеты, не помню какой.

А на этих фотографиях Буковский в 1991 году в гостях у художника Анатолия Сенина (фото слева) и в "Посеве", журнале организации НТС (фото справа). 

Кстати, знаете ли вы, что Бук все деньги, вырученные за "И возвращается ветер" отдал в ДемРоссию на развитие демократии? А сумма очень большая. На складе, где хранились книги, прорвало горячую воду, и пар попортил обложки более тысячи книг. Книги просто разметали, приезжали из разных городов и закупали тысячами. На складе остались только подпорченные книги. И тут приезжают на крытом Камазе шахтеры. Прослышали про книги Бука. А им говорят, что книг больше нет. Устроили скандал. Им показали бракованные. Все забрали. Им отдали их бесплатно.

 

А чиновники как на него реагировали в тот его приезд?

 

Витольд Абанькин: Буковский в Москве выступал перед разными аудиториями. Не помню какой это был депутат, но заговорили об экономике. Буковский говорил: "Вы что, опять советский социализм строить хотите? Вы же пригласили специалистов для консультаций, которые на Западе не пользуются авторитетом. Вам нужен сейчас чистой воды рыночник, чтобы быстро поставить страну на ноги. Первым делом я бы людям раздал их жилье в собственность, и все пойдет, как по маслу". Депутат что-то мэкал и квакал, потупив глазки. И потом жилье раздали, но с большим опозданием.​

Из статьи Владимира Буковского "Первые сто дней Ельцина", 1994 год:  Приватизационные чеки" или "ваучеры", как они больше известны в России, номиналом в 10 000 рублей каждый, были должным образом напечатаны и выданы каждому гражданину России. Но реакция среди населения была прохладной: никто не знал, какой тип государственной собственности можно будет приобрести на "ваучеры". Будет ли это что-то полезное, как, например, земля или жильё, или крошечная часть гигантского ржавого завода, который никогда не станет прибыльным? Тем временем "ваучеры" просто добавили еще один триллион рублей (или около того) к уже неконтролируемому уровню инфляции, по мере того как вступали в оборот и становились законным средством платежа в России.

 

"Рыночная реформа" в России закончилась, сделав народ в двадцать раз беднее, разочаровав его и разозлив. Коммунистам это сыграло как нельзя лучше на руку: в то время как в стране не было ни демократии, ни рыночной экномики, обе идеи были абсолютно дискредитированы. Возмутительный грабёж первых ста дней Ельцина полностью стёр из народной памяти преступления и репрессии предыдущих 75 лет. Воодушевленная номенклатура пошла в наступление, постепенно заставив Ельцина сначала отказаться от своей политики, затем принести в жертву свою команду, и в конце концов заставив его бороться за свое собственное выживание в политике, в то время как его постоянные колебания между конфронтацией и компромссами только уменьшали его популярность.

Витольд Андреевич, хотелось бы услышать от Вас какую-нибудь личную зарисовку из общения с Буковским в 1991 году. Вы ведь 15 лет не виделись, а тут -- встреча после стольких лет. 

 

Витольд Абанькин: Вовка решил меня угостить и пригласил в ресторан "Савой", куда ходили только дипломаты и так далее. Я позвал с собой Виктора Идоленко (из прокуратуры, в Мордовию ездил со мной за прахом Юры Галанскова), который просил меня познакомить его с Буком. Виктор взял с собой свою невесту. Зал весь в золоте, под пальмой негр играет на пианино, ковровые дорожки, скатерти в позолоте. У каждого стола стоят официанты. В общем, Вовка блеснул. Приносят нам здоровенные блюда, а на них... шесть улиток, красный пинцет и красный крючок, похожий на вязальный. "Вова, что за хрень?" -- спрашиваю у него. "Да ты дикарь, ничего не понимаешь! Это такое полезное блюдо -- улитка, запеченная в чесночном соусе. Вот смотри, как надо есть". И показывает. Вынимает крючком что-то черное изнутри и ест. А улитку держит пинцетом. Еды менее грамма, меньше клюва воробья. А Витька с утра ничего не ел. "Вова, мы жрать хотим, а ты выпендриваешься, как богачи. Котлету нам давай, картошку жареную. А это что за гадость? Я видел в Ростове такие улитки на мусорниках по кустам ползают. Я тебе их ведро бесплатно привезу". Официант, молодой парень, чуть не упал от смеха. Вовка губы надул.  

 

Приносят огромную тарелку, на ней листик капусты, вырезанный узором, размером в треть ладони. А на нем лежит горка чего-то, как воробей накакал. Вовка глаза закатил и съел. Я опять на него: "Издеваешься, буржуй, над нами? Мы сейчас уйдем отсюда. Давай нам пожрать. Вот бы в камере тебе такое дали, враз стучать начал бы". Он глазами на меня сверкает. Принесли мороженое. Вкусное, ничего не скажешь. Но порция-то для грудного. Выходим из ресторана. "Вова, -- говорю, -- а теперь пошли в гостиницу". Он оплачивал мое проживание в "России". Меня там уже все знали. Заходим в ресторан. Я метрдотелю Александру Ивановичу говорю: "Саша, видишь кто со мной? Давай нам пожрать по-простому, без выпендрежа, сам понимаешь". Принесли нам горячие котлеты, сочные. Картошечка жареная, румяная. Салатик. Какао с пирожными. И Вовочка как стал молотить... "Вова, -- говорю, -- а ты что, улитками не наелся?" А он губы дует, смотрит злобно на меня, как на своих судей, и жует с удовольствием. Вот вспоминаю и смех разбирает, весело было. Жаль, что он ушел. Так я к нему и не съездил. Но ничего, еще увидимся.

Как хорошо, что Вы с таким юмором рассказываете. Не хотелось бы, чтобы Буковского помнили как какую-то каменную статую. Важно, думаю, чтобы за всеми его великим делами проступал и живой человек со смешными эпизодами и уже западными привычками, которые наложились на его русский характер. "Савой" -- это, наверняка, даже тогда, было не дешёвое удовольствие?  

 

Витольд Абанькин: Когда Бук расплачивался за этот "обед", с него взяли 450 долларов. Я ему говорю: "Вова, за такие деньги я в России революцию сделаю". Решил нас удивить выпендрежем. И удивил. Я рестораны не люблю. Дома привык кушать, но если и иду, то в простые забегаловки. У меня в Ростове в юности был знакомый повар Виктор, работал в центральном ресторане "Московском". Как-то иду мимо, а он стоит на пороге: "Заходи, я тебя накормлю". Вошел, в ресторане никого. Он достал мясо из холодильника и стал колдовать. А на печке стоит противень с котлетами. "А что ты делаешь?" -- спрашиваю.  "Тебе котлету отбивную". -- "Так вот же стоят котлеты". -- "Ты что! Это же в зал!" С таким презрением ответил, что я на всю жизнь это запомнил. Приготовил он мне котлету... в жизни не ел такой вкуснотищи. В забегаловках и просто, и довольно вкусно, а в ресторане такое же, но втридорога и ждать еще надо.

 

Аналитический ум Буковского подсказывал ему, что в коммунистическом лагере наступят большие перемены именно в 1991 году. 

 

Витольд Абанькин: В 1991 году поляки предложили ему перейти границу из Польши в Россию нелегально, обещали создать ему окно. Но Маргарет Тэтчер отговорила его. Сказала, что у него неотсиженный срок и если в РФ пойдет что-то не так, его могут опять посадить, да еще за нелегальный переход границы. 

 

Его организация Resistance International с февраля по май 1991 года подготовила 76 участников подпольного сопротивления на базе в Польше, плюс организовала там центр сети тайных радиокоммуникаций, с точками в Западной Украине, Белоруссии, Литве и Тбилиси. Одна радиоточка находилась в здании литовского парламента в Вильнюсе и вещала в то время, когда советские войска окружили парламент. В одном из своих газетных интервью Вы как-то сказали, что в августе 1991 года нужно было брать власть, но правозащитники сказали, что их дело -- защищать права, а не заниматься политикой. Скажите, почему возобладала тогда такая точка зрения? Почему не взяли тогда власть? Почему оставили у руля коммунистов-номенклатурщиков?

 

Витольд Абанькин: В мае 1991 года мы собрались на съезд политзэков в Москве. Была и Людмила Алексеева со своими, которые не сидели. Стоял вопрос -- идти во власть или нет. Алексеева с жаром говорила, что мы правозащитники, и должны быть над схваткой, что политика грязное дело, и нам туда нечего лезть. Я не выдержал и высказался, что как раз мы и сделаем политику чистой и открытой и на этом надо идти во власть. Она категорически была против. Дошло до того, что мы встали у шли. Сергей Адамович Ковалев был с нами. Тогда много писали о расколе в правозащитном движении. Вот откуда растут корни. Сама же она и занялась чистой политикой, поэтому ей власть и благоволила. Если бы она пошла в лоб против власти, многое было бы иначе, но она -- может, сама того не понимая -- пыталась власть вразумить. Начала диалог с властью и помогала тем самым ей нарушать права челoвека и укрепляться. Власть считала ее своей. Я ее за это всегда критиковал, и на меня она смотрела волком. И даже не здоровалась со мной на встречах. Наша ошибка была еще в том, что в 1991 году мы отошли от Бориса Ельцина, и его быстро окружили авантюристы и жулики. Ведь он обещал провести выборы в Верховный Совет в сентябре. Но не сделал этого, и в декабре депутат Моссовета Илья Заславский критиковал Ельцина за это. И тот сразу вспылил и бросил ,что если бы он провел выборы осенью, то к власти пришли бы митинговые демократы и в стране началась бы неразбериха. Все были в шоке от его слов. Ведь эти, как он сказал, "митинговые демократы" вышли на улицу, вывели народ и спасли страну от ГКЧП. Тогда стало  ясно, что завоевания 1991 года похерены. Но народ смолчал и вновь не вышел на улицы. А потом пошло и поехало все назад, в прошлое.

​​

Из статьи Владимира Буковского "Первые сто дней Ельцина", 1994 год: Общество, выходящее из-под гнёта тоталитаризма, обычно не имеет политических или социальных структур, способных обеспечить стабильность в переходный период, за исключением тех, которые уже существуют -- несовершенных и испорченных тоталитарной системой. И они, скорее всего, будут выступать против изменений, способствуя политической нестабильности, характерной для всех посттоталитарных стран. Новообразовавшиеся институты, не смотря на то, что они многочислены и издают много шума, как правило, на самом деле настолько крохотны и слабы, что ведут просто символическое существование. Они никогда не смогут противостоять хорошо укоренившимся, походящим на мафиозные, всепроникающим структурам, ведущим своё начало из старого режима. Они слишком малы даже для того, чтобы заменить собой аппарат управления страной, поэтому старая номенклатура руководит всеми исполнительными функциями этого предположительно нового "демократического" государства.

 

Следует помнить о том, что то, что мы называем "номенклатурой" — это не просто обычная бюрократия, а целый слой общества (согласно некоторым оценкам -- 18 миллионов человек) со своими корыстными интересами, личными связями на Западе, собственным накопленным капиталом и соучастием в преступлениях, цель которых -- объединение соучастников. Уже сам факт её существования представляет реальную угрозу для хрупкой демократии и для её контроля над системой органов исполнительной власти. Добавьте к этому бесконечные этнические конфликты, фантастическую коррупцию, стремительный рост преступности, общую апатию деморализованного населения, и задача перехода к новой системе становится практически невыполнимой.

Еще по поводу вопроса о взятии власти. Дело в том, что мы попали в лагеря каждый отдельно друг от друга и только там за колючкой познакомились. Очень мало было тех, кто с воли знал друг друга. ВСХСОН -- это была партия, и у них даже было оружие, и они планировали посадить на трон А. Огурцова. КГБ перепугался, когда вышел на них. Их брали по разным городам. У них была уже разветвленная сеть, хоть и не очень большая. Была цель, программа. А мы шли сами по себе. То есть мы были на воле разобщенны, а в лагере планов не строили, так как боролись за свои права, нарушаемые в заключении ментами. Мы все-таки пытались образумить эту власть. Большинство, во всяком случае. Я же считал, что советскую власть надо свергать, но многие отвечали мне, что хватит революций, уже получили в 1917 году и достаточно. Необходим поступательный прогресс и так далее. 

 

Скажу еще, что во Владимир приезжали чекисты, которые были в штатском, себя не называли, и тюремный чекист Обрубов вился перед ними ужом, то есть это были какие-то высокопоставленные гэбэшники. Вызывали нас и задавали такие вопросы, за ответы на которые на воле сажали. Да и за сами вопросы тоже. Как мы полагали, они хотели знать правду о стране, ведь на воле им правду никто не сказал бы. А мы выписывали десятки газет, журналов и знали больше обычных людей, да и чекистов тоже. Ведь мы не работали, а только читали, обсуждали положение в стране и за рубежом, спорили, делали выводы, искали подвохи. Мы наловчились читать между строк заретушированный советским словоблудием смысл статей. Мы были фактически аналитическим центром, и чекисты хотели знать, что думает враг.

 

Обрубов сидел у нас под дверью на табуретке и слушал разговоры. Он ведь составлял докладные и передавал их выше. А там делали выводы. И к концу первого года нашего пребывания в тюрьме стали приезжать кэгэбэшники для собеседования. Было несколько случаев, когда ребят забирали в Москву на перевоспитание и там пытались обработать, но тщетно. Из нас никто не написал помиловок, хотя предлагали всем. Я чекисту ответил, что если я напишу помиловку, то он первый  в душе станет меня презирать, если он нормальный человек. 

 

Как у вас протекали дни во Владимирской тюрьме?

 

Витольд Абанькин: В тюрьме у нас был свой распорядок. После завтрака тишина: читаем, учим языки и так далее. Потом прогулка. И уже после нее обсуждение всего. Радио, чтобы не орало, заткнуто бушлатом. Но когда шли последние известия, прислушивались, обсуждали. Потом обед. И после обеда опять тишина. Если что-то срочное кто-то прочитал, то обсуждали пару минут. И вот как-то сидим в тишине и слышим за дверью храп. А это Обрубов уснул на табуретке. Алексей Сафронов разбегается и бьет ногой в дверь. За дверью грохот и ругань. Обрубов свалился с табуретки и костылял нас. Вечером, после ужина, обсуждаем прочитанное в журналах и газетах, спорим, читаем стихи, рассказываем разные истории. Это у нас творческое свободное время. 

 

Расскажите про какой-нибудь из таких "творческих вечеров". 

 

Витольд Абанькин: Сидим во Владимире с Буковским. И тут по радио передают стихи Роберта Рождественского, посвященные Лене Брежневу. Мы были в шоке! Стали обсуждать, как это он мог. Может, заставили, может... А у меня сразу в голове четверостишие: "За подачку, за липкий от рук их кусок, ты продал свои душу и тело. Так возьми ж у них крови народной глоток и запей свое черное дело". Бук даже скривился: "Фу, как ты написал противно. 'Липкий' -- какая гадость. Но точно сказал. И угораздило же его".

 

И я пишу на радио письмо Роберту с этими стихами. Отдаю дежурному утром. А через несколько дней мне 15 суток за нарушение режима, выразившееся в том, что я переговаривался с соседями по унитазу. Спрашиваю уже в карцере офицера: "За что посадили конкретно?" -- "За Рождественского", шепнул он мне, оглядываясь.

 

Читаю в "Правде" статью о том, что американская пропаганда клевещет на Кубу и на ее лидера Федю Кастратова (так мы его называли). Никаких кубинских войск в Анголе нет и быть не может и тра-та-та, тра-та-та. Я вырезаю статью. Знаю, что это ложь "Правды". Проходит месяц и в "Правде" новая статья. Да, мол, воюют кубинские войска в Анголе, помогают ангольскому народу в борьбе за независимость. И опять в чем-то виновата Америка. Вырезаю и эту статью и посылаю обе вырезки в лживую "Правду" с вопросом -- чья же пропаганде лжет? Проходит неделя. И мне дают 15 суток карцера за то, что моя кружка осталась на ночь на столе. Все в шоке! Такого еще не было. Кружки стоят у многих на столе, но посадили меня, выдав за нарушение режима. Сижу в карцере. Открывается кормушка, и ко мне заглядывает садист подполковник Угодин, зам по режиму (он наблюдал, как убивали зэка Тихонова). "Ну, как,  Абанькин, Вам сидится? Жалобы и заявления есть?" -- "За что посадили, конкретно? Кружка -- это же чушь собачья!" -- "Ну, Абанькин, Вы же считаете себя умным, а не понимаете, что это за то, что Вы "Правду" поймали на лжи". Заулыбался ехидно и ушел.

 

Владимирская тюрьма была одной из самых страшных тюрем СССР. Расскажите о ней что-нибудь ещё.

 

Витольд Абанькин: Прогулочные дворики во Владимире находятся на крышах корпусов. И мы три года не видели зелени. Ни травы, ни деревьев, ни цветов. Только небо в решетку, и мент наверху ходит на фоне неба. А ведь там сидели люди по 10, 15 и более лет. И вот как-то ветер занес к нам во дворик кленовый листок. Это было чудо! Схватили листок, давай рассматривать, прижимать к губам, к щекам. Радовались, как малые дети. Принесли его в камеру, и он лежал у нас на столе. Потом высох, но мы его не выбросили. Засыпаю ночью и в голове:

 

Где-то весна и где-то свобода

Где-то цветы и где-то ждешь ты.

Ну а у нас нет времени года,

а только решетки, да стены тюрьмы.

Ветер-шалун, играя на воле,

как-то занес к нам кленовый листок.

Мы восторгались творением Божьим 

и проклинали и власть и свой срок.

Ты не грусти и прости, если сможешь,

скоро вернусь я в родной наш Ростов.

В дверь постучу и отдам в твои руки,

пахнущий полем букетик цветов.

 

Сейчас это одна из моих песен.

Про Вас известно, что Вы не только поэт, но и музыкант -- Вы прекрасно поёте, у Вас в Ростове была своя группа, Вы делали студийные записи, снимали клипы. Этот талант у Вас врождённый или Вы трудились над постановкой голоса? 

 

Витольд Абанькин: Отец говорил, что моя мама хорошо пела и играла на пианино и гитаре. И в 12 лет мне захотелось петь и я стал пробовать петь песни Робертино Лоррети. Получалось здорово, один в один. Но я не хотел петь пионерские и комсомольские песни, поэтому талант свой скрыл, петь отказывался и имел годовые двойки по пению. А дома запирал двери, окна и пел, пел, пел. Так совершенствовался мой голос. Даже отец не знал, что я пою. Если бы в школе я открыл рот, то заставили бы петь муть коммунистическую и комсомольскую. 

 

И вот сидим во Владимире. А был такой мент, добродушный мужик -- откроет все кормушки, черпаки обед раздают, а он спит у тумбочки. Черпаки носят записки (ксивы), подогрев (курево и продукты), а он храпит. И я высовываю голову в кормушку и запел на весь этаж: "Завьялкин, я скрывать не стану, безумно я люблю сметану". Завьялкин -- начальник тюрьмы, полковник. В камерах сразу тишина. А Вовка обалдел и говорит: "У тебя голос такой, почему ты не поешь?" Я сказал, что это так, балуюсь, что нет никакого голоса. А по тюрьме пошли слухи, что сидит оперный певец. И уже потом я Вовке послал свои песни. Он был в шоке, говорил, что я загубил талант. А я ему отвечал, что петь красную муть -- лучше вообще онеметь.

Эта песня группы "58-я статья" называется "Этап". Автор музыки, слов и вокалист -- Витольд Абанькин. 

Были во Владимирской тюрьме отчаявшиеся люди?

 

Витольд Абанькин: Идем как-то по коридору тюрьмы на прогулку: Алексей Сафронов, я и Бук. Впереди старичок мент, который служил в тюрьме более сорока лет. Добродушный, незлобный старичок. Называл зэков "ребятки". Бук идет справа у стены и дверей камер. И вдруг у одной камеры он поскользнулся, я его подхватил. Он чуть не упал. Смотрим на пол, а у двери камеры какая-то темная жижа. Старичок перепугался. Мы его спрашиваем: "Что это такое?" А с утра был какой-то шум в коридоре, и зэки лупили ногами и мисками в двери. "Ребятки, пошли, пошли, скорее, увидит кто-то". Поднялись по лестнице и вошли в прогулочный дворик. Я ногой дверь придеражал и опять спрашиваю старичка, в чем дело. "Да сидит тут один, говорит, что невиновен, требует прокурора, жалобы все время пишет. Кому он нужен, что тут -- одни виновные сидят? Прокурор к нему не едет. Вот и вспорол сегодня себе живот и кишки вывалил на кормушку". Мы в шоке! Спрашиваем: "И что дальше?" "А что, -- говорит старичок, -- кишки вправили, зашили ему в санчасти живот, и лежит он там теперь, стонет, дурачок. Правды тута не добьешься". 

​​

 

Из рассказа Витольда Абанькина "Уши в конверте": 

 

Что только не происходило в лагерях и тюрьмах! Об этом писали Солженицын, Шаламов, Дьяков и многие бывшие политзэки, прошедшие все круги ада советской пенитенциарной системы. О многих жутких случаях протестов против насилия слышал и я от очевидцев, но то, что произошло во Владимирской тюрьме в 1975 году, выходит далеко за рамки известного... 

 

Каждый день во Владимирской тюрьме в 6 утра включали радио, а надзиратели шли по коридорам тюрьмы и били ключами по кормушкам, что означало подъем. Тюрьма просыпалась, умывалась, отправляла естественные нужды и готовилась к завтраку. А по радио гремел всем осточертевший советский гимн. За ним следовала зарядка, а потом целый день советская власть хвалила сама себя и проклинала капиталистов. 

 

Всё это давно надоело и уголовникам, и нам, политическим. Мы протестовали против того, что радио невозможно было выключить в какой-либо камере, так как включал его дежурный офицер тюрьмы на вахте. То есть выключатель был один, и слушать передачи должна была вся тюрьма. 

 

Уголовники ломали репродукторы, сорвав решетки с ниши над дверью, где они были укреплены, затыкали ниши бушлатами, чтобы заглушить звук. За это, конечно, карали: сажали в карцер, лишали возможности покупать продукты питания в ларьке, лишали на месяц переписки. Но зэки не унимались и по 16 часов в сутки слушать советское радио не желали. Не все, конечно, но большинство. 

 

Мы, политические, писали жалобы и даже голодали сутки в знак протеста против насильственного оболванивания. Но всё было тщетно, и мы, по примеру уголовников, заткнули нишу с радио куском бушлата. Нет, радио мы слушали -- некоторые передачи, последние известия. Но часто оно мешало нам, так как мы изучали иностранные языки, читали, писали жалобы и заявления-протесты, просто обсуждали происходящее в стране. В общем, слушать радио, да еще громко включенное по 16 часов в сутки было просто кошмаром.

 

И вот однажды на утреннем обходе, когда новый дежурный офицер с надзирателями принимает смену, а старый сдает ее, в одной из камер, где сидели "полосатые", то есть особо опасные рецидивисты, офицеру вручили толстый, покрытый бурыми пятнами конверт, склеенный из оберточной бумаги-кулька, в котором отпускали в тюремном ларьке конфеты подушечки по рублю за кило. Адресован конверт был Брежневу. И только потом один из надзирателей с оглядкой и шепотом рассказал нам, что было в том конверте. Отрезанные уши! Их отправил Генеральному секретарю КПСС один из "полосатых" зеков и написал в письме: "На, падла, тебе мои уши. Мне надоело каждый день слушать по радио твою коммунистическую блевотину. Прицепи мои уши какому-нибудь своему шестерке, и пусть он тебя слушает в четыре уха". Надзиратель также сказал с ухмылкой, что когда офицер открыл конверт, ему стало плохо. 

 

Тюрьма была потрясена! Ненормальные, садистские меры перевоспитания порождали и бесчеловечные, жестокие формы протеста. Зэки глотали ложки, гвозди, колючую проволоку, прибивали гвоздями половые органы к нарам, вешались, вскрывали вены, зашивали себе рты, вспарывали свои животы и вываливали в коридор через кормушку кишки, требуя прокурора, но на это мало кто обращал внимания. Зэков в отместку избивали, добавляли сроки, убивали, бросали в пресс-хаты...

 

Вспоминая тюрьму, места заключения, я не могу точно сказать, кто был более преступен: зэки или те, кто их охранял и перевоспитывал. 

​​

Витольд Абанькин: "Это моя картина-декорация 'Советский серп и молот'. С помощью этих инструментов срубали головы и затыкали рты". 

Как человек может дойти до такого предела?

 

Витольд Абанькин: Не пугайтесь, это "полосатые". А они полностью отмороженные. Ведь сидели по 15-20 и более лет несколько раз, и так вся жизнь за решеткой, с исковерканным сознанием. За жизнь -- а разве можно назвать жизнью десятки лет в тюрьмах? -- они не цеплялись и издевались над своим телом назло ментам и советской власти.

 

Имеет ли смысл наказывать людей за преступления тюрьмой? Имеет ли тюрьма, на Ваш взгляд, какой-либо вообще воспитательный смысл? Ведь есть и юристы, и философы, которые считают, что тюрьма не может принести человеку ничего, кроме вреда.

 

Витольд Абанькин: Люди делятся на разные категории. Один совершил преступление (зачастую по глупости) и достаточно его арестовать, посадить в камеру, а потом можно выпускать. Он всю жизнь будет вспоминать камеру и чудо освобождения. И уже никогда не преступит закон. Другой сломается в тюрьме и станет животным. Третий затаится, будет делать вид, что завязал. Выйдет и будет похитрее. Другой привыкнет к тюрьме, к неволе. Люди ко всему привыкают в большинстве. Я как-то три месяца сидел один во Владимире. Это лучшие месяцы моей жизни.

 

Не может быть.

 

Витольд Абанькин: Вы в шоке? Никто не мешает, думается, память работает, творчество прет. Писал. Все забрали. И приехал кэгэбэшник из Москвы. "Мало Вам, Абанькин, двенадцати лет? Ну, мы люди щедрые -- раз просит человек, даем". В первой части интервью я описывал факты типа убийства Тихонова в тюрьме. Я ему сказал, что готов сесть еще на пятнадцать лет, но если в моих записках есть хоть один мизерный факт вранья. "А так, -- говорю, -- сажайте. Но у США пшеницы закупите, а то они вам введут эмбарго из-за меня, и народ с голоду вас сожрет". Как раз с пшеницей был скандал. Американские профсоюзы грузить суда советские отказались. 

 

Информацию об этом посещении чекиста и угрозах перебросили на волю, и Андрей Дмитриевич Сахаров предпринял какие-то шаги. Больше я не видел этого кэгэбэшника. Есть фильм "Шахматный гамбит". Там немцы взяли интеллектуала и не знали, как сломать его. И один гестаповец сказал, чтобы ему ничего не давали читать. И это человек поплыл, но... представилась возможность украсть у немца брошюру "Шахматная школа игры". И он выучил все ходы и потом обыграл чемпиона мира. Уголовнику в тюрьме легче: подрались, укололись, нажрались самогона, мента раскололи... у них жизнь проще. Они в тюрьме обговаривают новые преступления, держат связь с волей, вербуют ментов и так далее. А вот мыслящему трудно, поэтому я в одиночке и выложился. На воле, дома, такого быть не может. Там утром сделал зарядку, кормушка открылась, дали баланду, пишу, думаю, никаких раздражителей. Отвлекаться не на что. Потом прогулка. Я не ходил. У меня в камере чисто -- полы протер, форточка открыта, воздух свежий. Пишу, пишу, пишу. Обед. Опять пишу, думаю. Ужин. И опять пишу, думаю. Никто не отвлекает. На воле и в лагере это невозможно. 

 

Тюрьмой можно большинство людей запугать, если, как в СССР и в России. Я был в тюрьме в ФРГ. Попросил, и меня отвезли в действующую тюрьму. Я был в шоке. Там с зэком няньчатся. Он видит, что нужен стране, государству. Сидят в камерах, двери открыты. Классы, где всему научат, при желании. И учатся -- ведь на воле надо будет работать. На каждом этаже психолог-женщина, так как мужчина, тем более преступник, лучше раскрывается женщине. Выходит на волю, и зэка ведут социальные службы два года, помогают вживаться  в общество. Они не имеют права говорить, что он бывший зэк. Нет нарушений -- на выходные отпускают домой. А какое питание! В камерах телевизоры, нормальная постель. Не камера, а комната. На окнах нет решеток, нет вышек, нет колючей проволоки.

 

Приехал я из Германии и в ГУФСИНе все это рассказывал. Написал им рекомендации. Но... у нас Россия, нам с немцами не по пути. У немцев 1,5% рецидива, а у нас 70%. Вот вам и ответ. Немец кошелек отберет, ножом пригрозит, и все. А наш кошелек отберет и ножом пырнет. Зачем? Озлобленность всех на всех. Не против власти, которая их давит, а друг на друга зверем смотрят, будто окружающие виноваты в хреновой жизни. Все это есть в моей "Страшной книге". Почитайте, как я Борису Ельцину рассказал, что творится в лагерях, и как с этого пошла гуманизация. Я ведь ему свой план предложил и сработало. Я зэкам и говорил потом, когда был в Общественном совете при ГУФСИН области, чтобы молились на Ельцина.

 

Вы ведь в Германии не только слушали их рассказы, но и сами рассказывали о своём опыте и своей судьбе.

Из статьи про Витольда Абанькина в немецкой газете:

 

"Боритесь за свои гражданские права и не делайте глупостей, которые могут дорого вам обойтись". Это послание Витольда Абанькина молодым людям. Абанькин говорит, что вера в Бога и надежда, что добро победит зло, дали ему силы выжить в заключении. Так или иначе, как бы абсурдно это ни звучало, заключение также имело и свою хорошую сторону. Он познакомился со многими прекрасными людьми, известными художниками, поэтами, некоторые из которых провели почти всю свою жизнь в лагерях. Абанькин сегодня посещает тюрьмы и лагеря и работает над публикациями трудов поэтов. Недавно он основал музыкальную группу под названием "58-я статья" в своем родном городе Ростове-на-Дону. 

Поддерживаете ли Вы связи с Германией?

 

Витольд Абаньнкин: Получил письмо от Наташи из ФРГ. Она моя переводчица. Пишет, что там будут проводить презентацию моего военного билета и просили рассказать, был ли билет при мне, когда я бежал, и когда я его получил на руки. Ответил, что билет всегда в кармане у военного. Это как паспорт. Выдали при освобождении, и я его передал в музей.

 

В чем, на Ваш взгляд, главное расхождение взгляда властей на пенитенциарную систему в России и на Западе?

 

Витольд Абанькин: В Европе и Америке в лагерях содержат зэков по Христу. Ударил по одной щеке, подставь другую. То есть совершил преступление, а государство создает ему не кошмарные условия, как в ГУЛАГе было, а человеческие. Насилием, жестокостью человека можно запугать, сломать и превратить в животное, но он будет ненавидеть государство и в любую минуту укусит. Поэтому немцам и сдавались в плен тысячами. Насилие и жестокость блокируют совесть, и человек отвечает таким же насилием. Даже совершивший тяжелое преступление. В "Страшной книге" все это есть. Когда чекист московский ко мне приехал и пугать стал новым сроком, я ему рассказал, как в 1974 году в декабре, как раз десятого числа (День прав челoвека) менты убили уголовника. Его повели к врачу по коридору тюрьмы, а навстречу шла медсестра -- жена какого-то надзирателя... И это зэк хватает ее за мягкое место. Менты заводят его в пустую камеру и начинают бить деревянными молотками на длинных ручках. Этими молотками, когда зэков выводят на прогулку, стучат по решеткам и стенам. Если решетка дребезжит, то она подпилена. А если стена пробита и заклеена бумагой, покрашенной под цвет стены, то ее молоток пробивает. В общем они его забили. Но он еще живой. Лежит, умирает. Входит медсестра. Становится над ним так, что он у нее между ногами. Задирает подол и говорит со злорадством: "Хотел? На!" Менты садисты, звери. Но какова медсестра. 

 

Так вот этот чекист сразу потух, стал допытываться, знаю ли я фамилию медсестры, ментов. Я ему сказал, что не знаю, но мне сообщат. Да, зэк дурак. Уголовники вообще без тормозов. Но убивать за такое! Я бы дал ему по шее и все. Рассказывает мент, как в уголовной зоне зэки хранят шприцы, завернутые в грязную тряпку под камнем где-нибудь в зоне. Ловят кошку, берут ржавой иглой у нее кровь и колют себе. Начинается реакция отторжения. Зэк падает на землю и корчится в судорогах, изо рта идет пена. Затихает. Лежит, словно мертвый. Потом встает. Идет, шатаясь и говорит: "Ух, кайф словил!" И ничего, живой. Вот ученым вопрос задать -- что это такое? 

 

Нечеловеческие условия в лагерях порождают и такие же нечеловеческие меры борьбы со злом. То есть зло на зло. И конца этому не будет. Поэтому Христос и сказал о щеках. Не знаю, у кого опять поднимется рука ударить, если человек подставит другую щеку. А совесть есть в каждом. Притупленная, задавленная жестокостью и несправедливостью, но есть. И ее может пробудить только доброта. В царской России убийц жалели, молились за них, так как считалось, что они пойдут в вечный ад, что они заодно с сатаной, а значит не будет им Воскресения. Все это есть в моей книге.

 

Как вы думаете -- как Буковскому удавалось ладить с уголовниками во время его первого срока?

 

Витольд Абанькин: Да, он сидел в уголовной зоне по 190-й статье. И там научил уголовников играть в преферанс, где считать надо. Я карты в руках в жизни не держал и не понимаю в них ничего, и слава Богу. Так они его на руках носили за это. Он же их обыграл, а они губы надули. Обыграть уголовников -- это не просто. Они ведь помешаны на картах. И он их научил. Было на него в зоне покушение, как он говорил. На него бросился один с табуреткой. Вовка увернулся, но он задел его. Набежали воры, переломали кости уголовнику и приставили к Вовке охрану. Потом выяснилось, что в зону приезжал чекист и долго говорил с операми. Потом главный пахан зоны был перeведен в другой лагерь, и когда его увозили, сказал всем: "Берегите его. Мы сидим каждый за свое, а он за всех нас". И Вовка отсидел нормально. 

 

Вы во Владимире ведь тоже старались о нём заботиться? Например, пытались сделать так, чтобы он не курил так много.

 

Витольд Абанькин: Вовка называл меня садистом, когда я высыпал махорку в унитаз. Я высыпал ее в унитаз, а он злился. Я ему говорил: "Вова, чекистам надо, чтобы ты быстрее подох. Но из моих рук ты яда не получишь". Вовка курильщик жуткий, а мы трое некурящие. Я ему говорю: "Вова, ты демократ, и мы тоже. Можешь засунуть свои смолокурки себе в уши, в нос, но чтобы мы дымом не дышали? Вон форточка, дыми туда". И он все время висел на решетке и дымил. Мент открыл кормушку и спрашивает, что он там делает. А я менту говорю, что он пытается решетку смолокуркой пережечь. Мент хохотал до упаду. 

 

Ещё в первой части интервью Вы рассказывали, как из подручных продуктов сделали Буковскому торт на день рождения в 1975 году. Какие ещё подарки заключенные дарили друг другу?

 

Витольд Абанькин: Сидел с нами во Владимире Гунар Роде, латыш. Ненавидел красных люто. И вот у него день рождения. Готовим ему подарки. Кто ручку, кто тетрадь общую, кто книгу. А я сделал из хлебного мякиша лимонку, раскрасил ее, когда высохла, черной пастой от шариковой ручки. Из ручки сделал типа бойка и скобу из ложки, обточил о бетон пола. Лежит на столе -- настоящая граната. Два дня на прогулку не ходил и делал ее. Положил в конверт и вручаю Гунару. Что было! Он ее чуть не целовал. Скакал по камере с ней и спал с ней. Потом я ему говорю, что надо от гранаты избавляться. Будет шмон -- найдут, загремим все в карцер. Он согласился с сожалением. И я выбрасываю гранату из кормушки, когда стоял тот мент, который все кормушки открывал. Граната покатилась по полу, гремит. Она же твердая. Черпаки врассыпную, в камерах шок. Потом чекист Обрубов и опера бегали по камерам и пытались узнать, чья граната. А Вовка говорит, когда я вручил ее Гунару: "Ну ты, Витольд, даешь! Я б такого в жизни не придумал! С тобой опасно связываться. Как большевики проморгали такой талант криминальный!"

 

Заключенные же мастера на все руки.

 

Витольд Абанькин: Мы постоянно писали жалобы о том, что происходит в тюрьме, а там нарушений была масса. Информацию нам поставляли уголовники. Даже менты обращались, когда сталкивались с какой-нибудь несправедливостью на воле. И мы им жалобы писали. Но операм и чекисту надоело это и однажды нам сказали, когда мы заказали бумагу и конверты, что этого ничего нет в тюремном ларьке. Я  тут же предлагаю ребятам склеить хлебным клейстером конверты, а полосы белые полей пустить для написания адресов и для самой жалобы, как письмо турецкому султану. У политзаключенного Вудки было более тысячи марок. Ему надо было истратить деньги на канцтовары, и он купил марки. Вовка от моей идеи обалдел и говорит: "Вот ты на выдумки разные горазд!" 

 

Взялись за дело. Наклеили конвертов, вырезали заточенной ложкой белые полосы, написали адреса, жалобы. И утром с камеры -- нас сидело 4 человека в шестиместной -- выдаем дежурному офицеру 50 конвертов, связанных веревочкой. У офицера и ментов глаза на лоб. А через час прибегает режим и приносит пачку бумаги, и конверты, и наши жалобы. Просит, чтобы не отправляли. А мы на дыбы. Ушел с нашими жалобами убитый. Многие менты говорили: "С ними не могли справиться в лагерях и спихнули сюда. A что мы теперь будем делать? Наши жены и дочери пишут сопроводиловки, руки и пальцы от ручек онемели. Была бы наша воля, мы их всех за границу отправили бы”. 

 

Насколько суровы были нравы в уголовных зонах?

 

Витольд Абанькин: В уголовной зоне зэки карали жестко за провинность зэка перед зэками. В соседней зоне повар проиграл мясо в карты. На зэка тогда приходилось 15 гр. в сутки, да еще десятого сорта, то есть кожа, хвосты, кишки... Приходят зэки на обед, а он их встречает и просит прощения, говорит, что проиграл мясо. Они его заталкивают в котел с водой, закрывают крышку и включают газ. Двери кухни подперли лавкой. Узнали менты, выбили раму, влетели в кухню и освободили повара. С тех пор он боялся брать карты в руки.

 

Попадает к нам уголовник. Он в чем-то провинился в уголовной зоне и чтобы спасти свою шкуру, написал пару листовок и прилепил на штабе. Ему дали 70 статью и бросили к нам. Он не мог понять, куда попал. Ножей нет, драк нет, никто не ругается матом, все спорят о чем-то, чего он не может понять. Зэки ходят с книжками, многие говорят на английском. Никто ему не угрожает. Месяц он ходил и диву давался. И вот в зону приехала комиссия из Управления. В лагерь входят начальник лагеря майор Котов, зам по режиму, опера, члены комиссии. А этот уголовник семенит по дорожке с закопченной кружкой, в которой сварил на костре чифир. Котов, чтобы показать свою власть: "Осужденный, почему  не здороваетесь?" И этот зэк бросает кружку на землю, чай выливается, падает на колени, ползет к Котову, обхватывает руками его сапоги и кричит: "Прости, барин! Прости холопа, больше не буду!" У Котова шок, комиссия разворачивается и бегом из зоны. Мы тоже обалдели. Вот это да! Собрали чая и отдали этому зэку.

 

Это же прекрасный пример намеренного применения абсурда в конфронтации -- как этот зэк в утрированной форме показал пропасть между официально заявляемыми в СССР идеалами и их противоположностью, которая царила везде в стране. Многие заключенные, мне кажется, могут поставить на место любого, даже самого изощренного полемиста, не просто вертухая. И, конечно, трудно забыть, как Вам следователь в тюрьме КГБ в Потсдаме угрожал высшей мерой и спрашивал: "Хочешь жить?" А Вы ответили: "Смотря как".  

 

Витольд Абанькин: Сижу я в карцере на полу, так как нары поднимаются и примыкаются к стене на день. Входит Котов. 

 

- Почему не здороваетесь, Абанькин? 

 

Отвечаю, что по нормам морали здоровается первым входящий. 

 

- Я к себе вхожу, это моя зона и мой карцер. И есть закон. И тут нормы морали не действуют.

 

- Раз нормы морали не действуют, -- отвечаю, -- то буду с вами откровенным. Вы мент, а я зэк. А разве может нормальный зэк желать менту жить в здравии? Это противоестесственно. Я буду вас приветствовать "Сдохни". 

 

Добавил еще 15 суток карцера.

          

Витольд Андреевич, расскажите, пожалуйста, что-нибудь смешное из лагерной жизни.

 

Витольд Абанькин: Вот вам лагерные хохмы. У одного политзэка было записано в приговоре "во время судебного заседания злобно молчал и антисоветски улыбался". На Алексея Сафронова капитан Журавков написал рапорт: "...осужденный Сафронов долго и злобно смотрел на меня". Чекисты вызвали Алексея и вместе с ним посмеялись. 

 

Майор Федоров, придурок 36-го лагеря, как-то спорил с зэком: "Вы что кричите на меня историческим голосом, я вам кто?!" 

 

Менты всегда хотели сломать политзэков любым способом. Придумали СВП (совет внутреннего порядка), то есть зэки должна были ходить по зоне с красными повязками с этой надписью, как дружинники, и следить за порядком. Мы не уголовники, у нас не было драк, скандалов и тому подобного. Но это входило в ломку зэков. Также зэки должны были участвовать в общественной жизни, то есть выпускать стенгазету, стучать, участвовать в художественной самодеятельности. 

 

И вот в 1967 году на 7 ноября менты с бывшими полицаями, которых называли фашистами за службу у немцев, устроили концерт. На сцене стояли длинные скамьи. В третьем ряду высокие, во втором такие же, но чуть ниже, и в первом ряду зэки стояли на полу, амфитеатр получался. В зале сидели менты с женами, кэгэбэшники, вольнонаемные, а уже сзади политзэки. Андрей Синявский на этот концерт не пошел. И вот представьте себе, бывшие полицаи, которых считали ставшими на путь исправления и советовали нам, молодым, брать с них пример, запели "Ленин всегда живой". Мы были в шоке. И тут у одного полицая, который стоял в третьем ряду, на высокой скамье с краю, выпала вставная челюсть и запрыгала по полу. Он соскакивает со скамьи, ловит челюсть, засовывает ее в рот, запрыгивает на скамью и продолжает петь. Зэки выползали из зала на карачках. Хохотали менты, чекисты, а жены плакали от смеха. Но самое главное не в выпавшей челюсти, а кто пел песню о Ленине. Синявский очень жалел, что не пошел на концерт. Такого больше нигде не увидишь. Хор фашистов поет о Ленине. 

 

Удивительно, что в заключении Вы пересеклись с целыми пластами истории СССР, живыми участниками ключевых исторических событий. 

 

Витольд Абанькин: По приговору суда все, кто шел по делу министра Абакумова, были расстреляны. Но это в газете. А на самом деле... Чернов был в одиннадцатом политлагере заведующим складом вещей заключенных. Броверман -- заведующим складом готовой продукции. Либенсон работал бухгалтером. У всех сроки были по 25 лет. Иногда к Бровермaну приезжали из Москвы какие-то чины в штатском, и он с ними просиживал в штабе до двух-трех часов ночи. Штаб окружали менты, чтобы никто не подслушал разговоры. Броверман выходил оттуда под хмельком. Приносил мешок колбасы, шоколада, масла, конфет. Наверное, он делился опытом с московскими чекистами. А, может, они у него брали компромат на кого-то из высокопоставленных чиновников. 

 

Броверман был начальником следственного отдела НКВД в Ленинграде, где пытали и убивали людей. В 1967 году исполнялось 50 лет октябрьского переворота, и Броверман всем молодым говорил, что если мы будем себя хорошо вести, нас освободят. Предлагал "помогать" администрации, то есть стучать. В уголовных лагерях также распространялась информация о массовой амнистии. Зэки пахали, как черти, дисциплину не нарушали. И вот 7 ноября. Никого у нас не помиловали и не освободили. Да мы и не верили в это. А вот уголовники... в женской зоне из более тысячи зэчек освободили только 14 человек, и зэчки подняли бунт, отказались работать... В общем, неделю там улаживали конфликт. Так было по всем лагерям. Зэки бросали работать, так как их нагло обманули. 

 

Вы, наверное, и бандеровцев тоже застали?

 

Витольд Абанькин: В лагере №11 я прославился в первый день пребывания. Пригласили меня бандеровцы, заварили чай в черной, закопченной кружке, прикрытой прожженной рабочей рукавицей. Бутерброды со смальцем, дешевые конфеты-подушечки. Задают вопросы, гоняют по кругу кружку с чифиром. Я попробовал и... горечь страшенная, в горло не идет. Они смеются, разбавили мне чифир водой в отдельной поллитровой банке, и я пью. Стали вспоминать разные истории из лагерной жизни, и внимание ко мне постепенно ослабло. Я беру кружку и ухожу. За бараком песком натер ее до блеска, вымыл и возвращаюсь к ребятам. Видели бы вы их физиономии. Они обалдели, когда я поставил сияющую кружку на стол. Была немая сцена. "Ты что наделал? Зачем почистил кружку?! -- вскричал один из них. -- Да мы в ней уже 15 лет чай варим, а ты, а ты... Теперь же чай будет со вкусом алюминия. Ты что натворил?! Ты хуже гэбэшника!" И стали все хохотать. И когда успокоились, один сказал, что теперь им придется брать кружку для заварки у лесных братьев или верующих. И с тех пор на меня в зоне показывали пальцем и говорили: "Этот новенький, Абанькин, бандеровцам козу заделал, кружку ихнюю почистил". Даже менты смеялись и подкалывали меня. Я, Алиса, вырос с отцом-моряком в идеальной чистоте, к которой он меня приучил. Я каждый день протирал полы, все у нас сияло и сверкало, как на подводной лодке или корабле. И когда я увидел эту страшную черную кружку, сработал рефлекс. Потом я понял, что зэки правы. Алюминий отдает свой еле заметный запах чаю, кофе, воде и портит вкус. Об этом даже не раз читал. Вот так я прославился сразу.

​​​

 

Из рассказа Витольда Абанькина "А расскажу я вам...":

 

Расскажу о Петре Григорьевиче Опанасенко. Познакомился я с ним зимой 1967 года в лагере номер 11 в Мордовии, в поселке Явас. Тогда он уже считался старым лагерником и был пожилым человеком. Под окнами барака развел цветник, а меж цветами зеленели петрушка, укроп, салат. Нет, цветы не были маскировкой, он любил их всей душой, ухаживал, любовался ими подолгу, и лицо его смягчалось, глаза, и без того теплые, светились детской радостью. Из петрушки, укропа, салата он делал "тюрю" и раздавал зекам в лагерной столовой как приправу к щам. И шулуюмка лагерная шла за милую душу. Когда случается у какого зека день рождения, был он полицаем или политическим, Петро Григорьевич незаметно клал напротив именинника несколько цветочков.

 

Но зэк в лагере должен страдать, мучиться, неволя не должна казаться ему домом отдыха. Зэк не должен улыбаться, петь песни, зэк должен, обязан стонать и плакать. Такова суть советской исправительно-трудовой системы, которую иначе как бесчеловечной не назовешь. Помню, как у одного из зэков в длинном его приговоре было записано, что во время суда он "злобно молчал и антисоветски улыбался". Вот до таких парадоксов доходило судебное производство тоталитарной системы, созданной для того, чтобы человек превратился в безропотное животное, подчиняющееся воле хозяина. 

 

Однажды утром все увидели растоптанные ментовскими сапогами цветы Петра Григорьевича. Они, вперемешку с укропом, петрушкой и салатом, изломанные, смятые и грязные, лежали на исковерканных грядках. Я не видел слез на глазах старого зека, но глаза его потухли, потемнели, не стало в них ни света, ни тепла. В моей груди полыхал пожар ненависти и мести. Я был очень эмоциональным, слишком близко к сердцу воспринимал любую несправедливость, к кому бы ее не проявляли, и готов был даже к жестоким действиям. 

 

Рядом с рабочей зоной находились за забором теплицы, в которых продавшиеся администрации зэки, в основном бывшие полицейские, выращивали для нее овощи. Улучив момент, когда меня никто не видел, я зашел за столовую. В моих карманах лежали большие, тяжелые железнодорожные гайки. Сколько побил я стекол у теплиц, не знаю, но шуму и разговоров было много. Погибли овощи и цветы.

 

- Все, Петро Григорьевич, я им отомстил за ваши цветы.

- Який ты горячий. Да разве ж так можно?! Растения не виноваты. А надзиратели -- они ж дурни, не в них дело.

- Но надо же их наказать, -- горячился я, чувствуя все-таки где-то в глубине души, что сделал не все ладно. 

- Да ж они себя и наказали. Цветы потоптать -- это не просто так. А ты не будь таким злым, а то зло тебя спалит.

 

Я даже тогда немного обиделся на него и только потом, когда прошли годы, понял, как был прав старый лагерник. До сих про мучит меня совесть за те теплицы. Хороший урок преподал мне Петро Григорьевич. 

 

Опять он занялся своими грядками, цветами. Я помогал ему, другие зэки тоже носили воду, сорняки вырывали. Вновь затеплились глаза старого украинца. Надзиратели же проскакивали мимо и косились зло, но больше грядки не трогали. 

 

Сидел Петро Григорьевич за то, что боролся за свободу своего народа. Поймали его в городе на задании. Пытали, били, издевались, требовали, чтобы выдал своих, но не на того напали -- ничего не сказал им украинец.

 

Привел Петро Григорьевич чекистов в старый схрон, которым давно уже не пользовались, но не сказал, что у него есть потайной выход. Влез, подняв замаскированный люк, энкавэдэшники за ним спускаются, но тут юркнул Петро Григорьевич в тайный лаз и был таков. От злости энкавэдэшники палили по лесу, кричали и убрались не солоно хлебавши. Долго еще водил их за нос смелый украинец. Но снова арест. Взяли их вдвоем с другом. Опять пытки и побои. В сталинских лагерях ломали украинцев морально и физически. Подельник Петра Григорьевича не выдержал издевательств и повесился. Остался Опанасенко без друга. 

 

И вот расформировали одиннадцатый лагерь, а вместо него создали несколько лагерей поменьше. Расстался я с Петром Григорьевичем. А встретились аж в 36-м в Пермской области, что в поселке Чусовой. Прошло почти четыре года. Поседел старый украинец, ссутулился, совсем дряхлым стал. Но остался он по-прежнему мягким и добрым человеком. И опять цветы сажал в зоне, а между ними укроп, петрушку, салат. Но вместе с тем занялся Опанасенко и врачебной деятельностью, сажал травы лечебные, а где семена брал -- уму непостижимо. 

 

"Я, Абанькин, прежде всего чекист, а потом врач. И мне далеко небезразлично, кому я оказываю медпомощь. Вот вы против советской власти, а пришли ко мне", так говорил мне начальник санчасти лагеря номер 36 "доктор" Петров. Вот и взялся лечить своих товарищей-зеков Петро Опанасенко. Тогда, помню, грибком многие страдали. Накурил старый украинец из березовых поленьев дегтя, мазь из него изготовил по своему рецепту и людям раздавал, объясняя, как пользоваться. Всем помогало. 

 

Рядом с ним, слушая его голос, слова украинские, чувствовал я себя по-домашнему, чем-то родным веяло от него. Вспоминал я, как бывал в далеком детстве на хуторах под Лихой, что в Ростовской области, которые утопали весной в дымке цветущих яблонь, слышал мягкий, такой же, как у Петра Григорьевича, говор. 

 

В 36-м вспыхнула забастовка. Офицер ударил украинца, и мы потребовали, чтобы его судили. 45 человек отправили за это в тюрьму города Владимира, на три года каждого. Снова расстался я с Опанасенко.

 

Три года пролетели в тюрьме в голодовках, мы писали протесты, жалобы, заявления, сидели в карцерах. Всеми силами боролись за Права Человека, против произвола администрации. И вот опять лагерь номер 36. Оставалось мне сидеть десять месяцев до конца 12-летнего срока. Привезли в зону, ошмонали и выпустили с вахты. Друзья встретили и прямо в лоб: "Умер Петр Опанасенко, повесился, не выдержал заключения, старый был, болел..." Как обухом по голове ударила меня весть. Сколько за мой срок умерло зэков, а эта смерть, как гибель Юрия Галанскова, пронзила сердце болью. В один миг пронеслось все, что было связано с Петром Григорьевичем, и, скажу я вам, никогда не видел больше человека, подобного ему. 

 

 

А из Средней Азии были заключенные политические?

 

Витольд Абанькин: Я застал нескольких басмачей узбеков. Вот это были ребята! Красные пришли в село мирно, с красным флагом. Обещали золотые горы, предлагали вступать в колхоз. А у людей овцы, земля, бедных нет, живут хорошо, налаженный быт веками. Отказались. А рано утром налетели, стали поджигать дома, рубить, стрелять. Вот так устанавливали красную, кровавую власть. Сразу все стали нищими. "Ну что, пойдете в колхоз?!" с дьявольской усмешкой. А эти ребята бежали, встретили таких же и стали красных мочить. В чем их вина? Родственников убили, все разорили. Фашисты! 

 

Вот так сижу как-то в карцере, а был у нас молодой узбек. Пришел из армии, его вызывают в военкомат, предлагают на секретную работу. Квартиру дают, зарплату хорошую. Намекнули, что будет там, куда редко кого берут, гордиться будет работой. Парень подумал, что на космодром. Привезли в зону и на вышку воткнули. Он начал брыкаться, но бумаги-то подписал. Потом перевели в надзиратели. А парень спортивный и знал, что я штангой занимаюсь. Это на 36-й зоне было. И давай я его накачивать. Рассказал, с какими узбеками сидел, как красная банда советскую власть у них устанавливала. Хотел, чтобы нам помогал, информацию переправлял. Сказал, что когда вернется со службы, ему надо будет скрывать, что ментом был. Я один сижу в карцере, и он один. Вот так часами с ним болтал. О Новочеркасске рассказал, Сахарове, Солженицыне, что советы творили в Венгрии, Чехословакии, ГДР... И вдруг парень пропал. А потом менты рассказали, что он пришел к своему командиру, сорвал погоны и сказал, что служить не будет, что в лагере сидят честные люди и их посадили за правду. Его на суд чести, а он там такое наговорил, что его сразу вывезли в Узбекистан. Жаль, не помню его фамилии, но он там один узбек был.

 

Буковский писал, что во Владимирской тюрьме были собраны непокорные люди со всей страны. Понятно, что заурядных людей в этой тюрьме не было, но были ли какие-нибудь очень необычные заключенные? 

 

Витольд Абанькин: Старые менты нам говорили, что во Владимире сидел старик под номером вместо фамилии. С ним запрещено было разговаривать, сидел один. Потом его увезли. Но все-таки менты что-то узнали. Это бы лесник в Катынском лесу. И он видел, кто расстреливал польских офицеров. Понимал, что он свидетель, и поэтому бежал в Югославию. Но в СССР у него осталась дочь. И после войны он ей написал письмо. Вот так он попал во Владимир. Когда подняли тему расстрела польских офицеров, я написал письмо в прокуратуру в Москву. Меня вызвали в военную прокуратуру в Ростове, и я все это рассказал следователям. Писал недавно в посольство Польши, но они не ответили.

 

Витольд Андреевич, как все у Вас складывалось после освобождения? Как проходила адаптация к воле после двенадцати лет заключения?

 

Витольд Абанькин: Освободился я 4 августа 1978 года и пятого числа поехал к Андрею Дмитриевичу Сахарову. Я это описывал в первой части интервью. Когда меня вернули в Ростов, через пару дней у меня начали опухать и краснеть ноги. До колена малинового цвета. Щиколотки и до колена распухли так, что я не мог надеть носки и обувь. Я диву давался -- никаких болей, но никуда не могу сходить. 

 

Жил у сводной сестры, которая уже подписала с ГБ сотрудничество. Они ее напугали, сказали, что сыну не дадут никуда дороги, так как он племянник врага народа. И эта дура ничего мне не сказала. Да и я, осел, мог бы сам догадаться. У меня были чистые адреса и телефоны в Москве, куда я отправлял письма и звонил. Но все было поделено и спрятано в разных местах. Что-то она нашла, а, может, они заходили в дом и делали обыск, не знаю. Но в Москве прошли обыски и ко мне были претензии, которые я объяснил, рассказав о сестре. С ней я поругался и ушел на квартиру. Уже позже хотел записать ее признания на камеру, но она умерла. 

 

Так вот с этими странными ногами я поехал на такси в седьмую больницу босиком. Там врачи стали ломать голову, не понимали, в чем дело. Спросили у меня, где я работаю, а я им рассказал, что только что освободился и так далее. И один врач, пожилой, сказал, что я перешел на нормальное питание, да еще обилие фруктов -- и это реакция организма на массу витаминов. Я ведь 12 лет не ел яблок, клубники, малины, груш, винограда, яиц, свежих овощей и так далее. Меня положили в больницу, и я пролежал там целый месяц. Этот врач сказал мне, чтобы я питался только больничным. Это питание хуже домашнего, но лучше тюремного. И оно станет переходным. Я сам виноват -- набросился на виноград, абрикосы и так далее. В общем, через неделю опухоль спала, и пропала краснота. Организм стал входить в норму.

 

В палате появился спортивного вида парень. Никаких анализов не сдавал, врачи вообще не обращали на него внимания, и он прилип ко мне, набивался в друзья. А я купил приемник "Океан", слушал "Голос Америки" и крутил в парке сальто, ходил на руках, отжимался. Он был все время рядом со мной. Я сразу понял, что это гэбэшник. Но не подавал вида. Клял советскую власть, рассказывал о лагерях, кто и за что сидит. И вот выписываюсь из больницы и... приходит участковый и говорит, чтобы я устраивался на работу. 

 

Прихожу на "Элекроинструмент", он недалеко от меня. А в отделе кадров спрашивают, где я был, почему столько лет не работал. Ну я и начал рассказывать за что сел, с кем сидел, кто сидит, о расстреле в Новочеркасске. Сбежалось с десяток человек. Слушали и ужасались. Сказали, чтобы пришел на другой день устраиваться. А утром ко мне заявился подполковник Хохульников К. Н. и сказал, что если я так буду устраиваться на работу, то они вернут меня  в лагерь. На  что я ответил, что подписку о неразглашении не давал. И что я должен был сказать в отделе кадров? Что был на Луне? Или спал летаргическим сном? В общем, чекист обещал сам устроить меня  на работу. И устроил к тете Оле на склад мебельной фабрики грузчиком. А я вырос с ее сыном и часто у них кушал. Отец Виктора Быкодорова был рыбаком и ловил сазанов и сомов. Рыба у них была каждый день. Тетя Оля заботилась обо мне, будто я был беспризорником, всегда давала мне лучший кусок, чем сыну Витьке. Говорила, что без матери это не жизнь. Сердобольная была женщина.

 

Только я начал у нее работать, приходит парень в джинсовом костюме. Тогда такое было очень редко и очень дорого. Я его видел впервые, и он сразу предложил мне бежать из страны. Сказал, что платит летчику три тысячи рублей, и он учит его летать, что мы захватим пустой самолет и улетим в Турцию. Хвастался, что у него 12 тысяч рублей и проблем с деньгами не будет. Я ему ответил, что жду вызова. Что пустой самолет собьют и не почешутся. Что у меня открыта дверь, и лезть в окно я не собираюсь. Он уверенно ответил, что меня не выпустят. И стал рассказывать обо мне такое, что я рот открыл. И про подкоп, который я делал в зоне, и про листовки, и про флаг ООН, и что я занимался штангой. Я стал требовать, откуда он обо мне знает такие оперативные вещи. Даже зэки многие всего не знают. Он сказал, что не может мне открыть источник. Но добавил, что я неисправим и поэтому меня не выпустят. Тогда я ему говорю, что он предлагает мне идти на вышку, но сам не говорит мне правду. В общем, я его послал подальше, и он ушел.

 

Я тут же сообщил обо всем в Москву Ивану Ковалеву, сыну Сергея Адамовича, просил, чтобы он поузнавал в Москве -- кто это может быть. Описал этого Олега, так назвался этот парень. Через пару дней Иван говорит мне, что это подстава кэгэбэшная, и чтобы я срочно писал заявление, шел в ГБ и требовал прекратить против меня провокации. Но я решил не спешить и посмотреть, что будут делать чекисты. Время шло, но никаких шагов они не предпринимали, и я успокоился. Думал, что какой-то идиот узнал обо мне от кого-то и решил бежать со мной, как с прикрытием. 

 

И вот 10 декабря в Международный день защиты прав человека, он приходит ко мне опять. Дорого одет, ведет себя уверенно. И опять о побеге. Я сразу отказался говорить с ним. Но он стал мне угрожать, говорил, что я пожалею, если не пойду с ним на захват. Ну тут я уж не сдержался и кинулся к нему. Но он позорно бежал. Пришел домой и написал заявление в ГБ и прокуратуру с требованием прекратить провокации. Сообщил Ване. Он сказал, чтобы я был осторожен, что мне могут подсунуть алкаша, который затеит драку, или девку... тогда наркоты не было.

 

Время шло, и... ничего. Меня не вызывали, будто и не было моего заявления. И вот в середине февраля ко мне приходит Хохульников К. Н. (умер два года назад) с билетом в Алма-Ату. Зачем, для чего, ничего не говорит. Я думал, что меня тоже будут менять на кого-то или вывозить на Запад, но зачем через Казахстан?! Прилетаю в Алма-Ату. Меня встречают местные чекисты и с ними Хохульников. Привезли в гостиницу, дали денег, сказали, что командировочные и оставили. Сижу в номере и ничего не пойму. Вышел погулял, покушал в столовой и вернулся в номер. Заметил человечка, который трижды попадал в поле видимости. Значит, следили за мной. 

 

Утром стучат в номер. Выхожу. Человечек говорит, чтобы собирался и выходил. Посадили в машину и повезли... в суд. Вводят в зал суда. И тут вижу этого Олега. Я обалдел. Сразу стал соображать, что посадили из-за меня. Хотел сказать, что я его не знаю, но он как заорет: "Какой же ты политзэк! Отсидел столько, а не понял, что я такой же, как ты? Мы бы улетели запросто! А теперь мне срок корячится!" Конечно, я был потрясен.

 

Подхожу к нему: "Тебе на улице незнакомый предлагает ограбить кассу, ты пойдешь с ним?" И он заглох. Идиот конченный. Зовут Олег Михайлов. По словам тех, кто с ним сидел, в лагере стучал, даже бил ребят. И некому было ему свернуть рога. Когда вышел на волю, уехал в США, потом в Германию. И поливал не меня, а Сергея Ковалева и его сына, так как считал, что они виноваты в его посадке. Кто-то ему в Москве сказал, что Иван советовал мне писать протест в ГБ. Оказалось, что он был фарцовщиком. Возил из Москвы в Ростов и Казахстан шмотки. У него было 12 тысяч рублей. В Ростове познакомился, когда продавал джинсы, с ментом, который служил в моем районе. И тот ему рассказал все обо мне. Но мы решили с ребятами в Москве уже потом, что это ложь. Позже узнали, что сдал его летчик, который учил его летать. У него отец тоже был летчиком и увидел у сына кучу денег. Прижал к стенке, и сын рассказал, откуда деньги. Отец потребовал бежать в ГБ. Так чекисты вышли на этого Олега. А потом вспомнили о моем заявлении. Тогда они думали, что я их провоцирую, ведь они никого ко мне не посылали. Так мы решили в Москве с ребятами. Но что-то тут не то. Потом мне говорили, что он провокатор ГБ, но на мне они прокололись, и его решили посадить. Ведь все фарцовщики ходили под ГБ. Вот такая неприятная история.

 

Самое поразительное в КГБ -- это их способность приспособиться к любым обстоятельствам, к любым происходящим в обществе изменениям. И тот факт, что их агенты всё время остаются на плаву -- ничто их не топит. 

 

Витольд Абанькин: Рухнула советская власть. Иду по Ростову. Навстречу чекист Хохульников. 

 

-   Витольд Андреевич, здравствуйте! -- Жмет мне подобострастно руку двумя руками. -- Наконец свершилось!

 

-   Что? -- спрашиваю.

 

-   Как что? Советская власть рухнула!

-   А вы-то тут при чем?

 

-   Как? Я был с вами заодно, но у меня же погоны!

 

Ну, как?! Вот негодяи! Он мне угрожал новым сроком, говорил, что советская власть вечная, а я буду вечным врагом, что меня опять посадят. Пугал жену, когда меня не было дома, требовал, чтобы стучала, а она мне все рассказала. Я написал Генеральному Прокурору. Ему дали по шапке. Он вообще озверел и за мной пустил хвосты. Хотели подловить, видно, на чем-то. Потом узнаю, что его вышибли из ГБ. Там у них началась борьба за власть, его подловили пьяным на улице, шел с дня рождения друга. Была большая статья в "Огоньке". Когда стало "возрождаться" казачество, он у них стал лидером. Заграничные казаки ему деньги присылали. Он стал писать слезные статьи о казачестве, пользуясь архивами. Потому что там были такие истории, что нигде не прочтешь. Встречают меня как-то на улице двое казаков, предлагают выступить у них на кругу. "Я за одним столом с чекистом сидеть не собираюсь". Они обалдели. Говорили, что я ошибся, что Хохульников никогда не был гэбэшником. Я им ответил, что если я оклеветал его, то выхожу на Театральную площадь, снимаю штаны и под видеокамеру они секут меня нагайками. Больше я этих казаков не видел.

 

Витольд Андреевич, какое бы Вы хотели для завершения этого интервью прочесть стихотворение?

 

Витольд Абанькин: Это стихотворение я написал очень давно, на 11-й зоне. И подписал сверху: "И. А. Крылов". Когда чекисты периодически забирали у нас наши записки для проверки, то, возвращая мне все, удивлялись, что Крылов такое стихотворение написал.

 

 

Медведю

 

Медведь владенья захватив большие,

Хозяйничал в них много лет подряд. 

Хоть и условия там были неплохие,

Не знал он пользы, люди говорят.

 

Изгадив землю, поломав деревья,

Он подчинил поменьше братьев всех.

Не стало жизни от его веселья,

Его свершений и его утех.

                                  

Что создал рай, наш Мишка верил твердо,

Чужих он прав не думал замечать,

И оглядевшись как-то очень гордо,

Решил свой рай он дальше расширять.

 

Вокруг его владений жили люди,

По-своему, как им хотелось жить.

Но он решил, что лучше для них будет,

Медвежий опыт жизни получить.  

Вломился нагло он в чужие сени

И ну ворочать на медвежий лад.

А так как очень верил, что он гений,

Не слушал, что кругом все говорят.

Уже который год он обучает 

Своих соседей; строит им свой рай.

По-своему их думать заставляет,

Сказал -- кто против, на себя пеняй.

                                     

Нельзя ж Медведем вечно оставаться,

Коль проживаешь ты среди людей.

Пора тебе за ум уж, Мишка, взяться

И жизнь людскую перенять скорей.