Тoм Кифер. Интервью.

Ход истории и судьба -- прихотливо и с чувством юмора -- распорядились так, что американской рок-группе, у которой никогда не было претензий на философский пафос, суждено было послужить саундтреком к одному из поворотных моментов в истории России.  

 

Кто такие Cinderella, в СССР по-настоящему узнали в августе 1989-го -- три года спустя после выхода дебютного альбома группы.  Случай сделал молодую команду из Филадельфии одними из участников первого в истории России фестиваля западной рок-музыки, проведенного в том году.  Прямая трансляция по всесоюзному телевидению завербовала в фэны чуть ли не всю страну -- на волне политических и социальных перемен энтузиазму молодых советских граждан в отношении американской рок-музыки тогда не было предела. 

 

Не робея на фоне таких монстров корпоративного шоу-бизнеса, как Bon Jovi и Оззи Осборн, Cinderella не только внесли в атмосферу Moscow Peace Festival особую поэтическую струю, но и навсегда запомнились целому поколению своим искренним выступлением без сценических эффектов, сложных костюмов и самолюбования. Демонстрируя великолепный материал и стопроцентную эмоциональную честность, Cinderella моментально дали почувствовать разницу между теми, кто играет музыку для того, чтобы связать внутренне с внешним, и теми, для кого в словосочетании "музыкальный бизнес" последнее слово является ключевым.  

 

Это, а также все остальное, чем Cinderella отличались от великого множества американских групп своего поколения, было заслугой лидера группы, вокалиста, гитариста и композитора Тома Кифера. "Если в тебе нет страсти и интереса к опасным вещам, то ты никогда не станешь хорошим художником, -- объяснял он в интервью журналу Kerrang в ноябре 1991 года. -- Ты должен что-то любить и к чему-то тянуться.  Я родился на заре рока как жанра -- в начале 60-х.  Мне повезло, что на моих глазах эта музыка вдруг появилась из ниоткуда и принципиально изменила общество". 

 

Интерес и любовь к истории рока и создавшим его музыкантам -- от Чака Берри до Джимми Пейджа -- помогли Киферу не только реализовать свой талант, но и научили его черпать из истории американских популярных жанров больше, чем остальные рокеры его поколения. 

В 1991 году, когда у других фаворитов MTV на альбомах все еще звучали пропущенные через миллионы эффектов суперскоростные гитарные партии и глянцевый, прилизанный вокал, и когда продюсеры -- все, как один -- старались делать стену звука как можно более непроницаемой, y "Синдереллы" на альбоме "Heartbreak Station" уже звучала просто и ясно записанная музыка со сбалансированными нюансами и динамическими оттенками, звучал слайд на акустической гитаре, мандолина, блюзовая гармоника и саксофон. На всех этих инструментах играл сам Кифер -- не только феноменальный вокалист, но и мультиинструменталист, понимающий, как рок можно смешивать с соулом, госпелом, кантри, и, конечно же, блюзом.  "Чувства в роке идут от блюза" -- всегда повторял он.     

 

Зная Кифера как одного из самых узнаваемых в роке вокалистов, многие часто забывают, что интерес к гитаре у него появился значительно раньше, чем он начал петь. В восемь лет он уже брал уроки игры на акустической гитаре, вскоре выучив практически все песни Beatles.  Первой вещью, выученной на электрогитаре, стал рифф к "You Are the Sunshine of My Life" Cream. А дальше все шло по нарастающей:  Deep Purple, Rolling Stones, Aerosmith, BB King, Robert Johnson, Aretha Franklin, James Brown и, конечно, Led Zeppelin.  "Когда я впервые услышал Led Zeppelin, я вскочил со стула от шока" - вспоминал Kифер в 1988 году в интервью журналу Kerrang.

 

В 15 лет Кифер уже играл в клубах пять вечеров в неделю и забросил бы школу, если бы родители и не пообещали купить сыну Лес Пол, при условии что он даст им слово доучиться и получить аттестат. Обещание, которое было выполнено как сыном, так и родителями, определило предпочтения Киферa в выборе инструментов на всю оставшуюся жизнь. Страстный коллекционер гитар, Кифер к началу 90-х собрал огромное количество инструментов, многие из которых позже были "превращены в теперешнюю студию в Нэшвилле", как он любит сейчас говорить. Но самые интересные инструменты до сих пор остаются с ним: Nocaster 1950 года, aкустическая гитара Gibson J-200 1953 года, Les Paul #9-1850 1959 года и гавайская слайдовая гитара 1937 года, которую он бережет и не берет сейчас с собой в турне.

 

Беречь в наши дни Киферу приходится не только гитары, но и самый главный и самый хрупкий свой инструмент -- голос.  Внезапное исчезновение группы с рок-сцены на самом пике карьеры -- практически сразу после выхода лучшего их альбома "Heartbreak Station" -- произошел из-за внезапного паралича голосовых связок Кифера, проблемы, которая долгие последующие годы не давала группе полноценно функционировать и концертировать. Учитывая то, что вокал Киферa в "Синдерелле" всегда был не просто вокалом, а эмоциональным центром всей их музыки, потеря эта была невосполнима, фактически прекратив существование группы на многие годы. После многочисленных операций, физиотерапии и занятий с специалистами по вокалу, Киферу ценой огромного труда удалось сейчас восстановить свой голос, хотя ему и пришлось, по его собственным словам, "заново учиться петь".  

 

Не позволив судьбе себя растоптать, в этом году Cinderella впервые за 20 лет решились на мировоe турне, которое включило в себя и Москву -- город, с которым, по признанию самих участников, у них связаны особые воспоминания.  Мне удалось догнать группу уже в Лондоне, где они отыграли последний в этом году европейский концерт и где они -- точно так же как и в Москве -- не играли ровно 20 лет.  Из-за того, что голос Кифера сейчас требует ежедневных упражнений и тщательного за собой ухода, интервью он в этот раз в Лондоне не давал. Исключение, тем не менее, было сделано для меня.  

 

Десять минут с музыкантом -- это, конечно, обидное ограничение для любого журналиста. Но в данном случае я чувствую себя даже польщенной, понимая, что никто из моих лондонских коллег не получит возможности взять в этот раз у Кифера интервью. 

 

Shepherd's Bush Empire -- один из лучших лондонских концертных залов, рассчитанный на 2000 мест -- в этот раз осажден фанатами задолго до начала концерта.  Билетов в кассе нет -- аншлаг.  У служебного входа толпится длинноволосая молодежь, задрав головы крича под окном гримерки, расположенной на третьем этаже:  "Том!  Том!  Том!".  Кто-то выкрикивает:  "Я приехал из Италии!".  И тут же ему вторят другие голоса:  "А мы из Австралии!".  

Когда я несколько минут спустя попадаю из офиса тур-менеджера в гримерку Кифера, то понимаю, что поклонники все рассчитали правильно -- он действительно их слышит и говорит, что уже несколько раз выглядывал в ответ на их крики. Затем плотно закрывает окно для того, чтобы полностью сконцентрироваться на нашей беседе.  

 

Кифер невероятно харизматичен -- не просто формально дружелюбен, а по-настоящему открыт, выслушивая собеседника с полным вниманием и не пряча своих спонтанных реакций.  Он него исходит спокойная, доброжелательная уверенность, но в то же время готовность реагировать интуитивно и с юмором, даже когда речь идет о личных вещах. Занимая место на стуле напротив него, я вспоминаю его знаменитое высказывание в журнале Metal Hammer 23-летней давности:  "Люди хотят знать, кто ты такой, а не какая у тебя маска.  Они хотят видеть тебя, а не то, как ты умеешь притворяться".  

 

Алиса Ордабай-Хэттон:  Многие из ваших фэнов в России уверены, что музыка "Синдереллы" сыграла важную роль для целого поколения как раз тогда, когда в России происходили огромные изменения.  Что заставляет меня задуматься о том, как все-таки это странно, что люди склонны проецировать свое стремление к свободе -- а также к другим вещам -- на рок-звезд.  Особенно учитывая то, как эта индустрия на самом деле устроена.

 

Том Кифер:  О, да.  

 

И это наводит меня на мой вопрос:  был ли ты когда-нибудь в такой ситуации, когда тебе приходилось выбирать между тем, чтобы делать свою музыку как можно более доступной как можно более широкой аудитории, а с другой стороны - полностью себя выражать?

 

Нам повезло в том, что нам не пришлось таким образом выбирать.  Когда мы подписали контракт с Polygram Records, они дали нам столько свободы, сколько нам было нужно.  Нам никогда не говорили:  "Если хотите быть успешными, то делайте так".  Нами никогда так не управляли.  Так что мы всегда делали то, что хотели делать, у нас всегда было для этого достаточно свободы, и нам в этом отношении повезло, потому что у некоторых групп ее не было.  Лейбл мог вносить предложения, и мы решали, хорошее это предложение или нет, так что нами никогда не управляли.  Мне кажется, что мы всегда были достаточно верны той музыке, которую мы любим и тому, что у нас у самих внутри.  

Вы достаточно сильно опирались на традиции, присущие поколению, которое шло до вас - на музыку таких визионеров семидисятых, как Джимми Пейдж и Тони Айомми.  Но в то же самое время вы смогли отразить и передать дух своего времени.  Как вам удалось быть верными традиции и одновремнно стать голосом своего поколения?

 

Мне думается, что все начинается с конкретной песни, а я всегда писал о вещах, которые были мне близки.  Истоки моей музыки - это блюз и roots music.  Впервые эту музыку я услышал от таких людей как Джимми Пейдж и Кит Ричардс. Я это называю блюзом второго поколения.  Они получили эту музыку напрямую от оригиналов и сделали ее своей.  

 

Я всегда рассказываю, что в первый раз в жизни я услышал настоящий блюз когда был подростком - через своего друга, который играл в группе на ударных и был на несколько лет меня старше.  Он дал мне послушать пластинку Би Би Кинга "Live at the Regal", а я до этого никогда не слышал настоящий блюз.  Но я слышал Джимми Пейджа, и сам пытался играть блюз, даже сначала еще не зная, что это называется блюз.  Пытался подражать своим рок-кумирам.  И я поставил эту пластинку, послушал ее, и выдал ему:  "Этот чувак звучит, как Джимми Пейдж!".  И он начал надо мной смеяться:  "Нет, на самом деле Джимми Пейдж звучит как он".  

 

Мне тогда было 16 или 17 лет, и тогда-то до меня начало доходить, что мои кумиры позаимствовали это из другого источника.  И после этого мне стало ужасно любопытно начать слушать то, что было до них, и я начал искать то, что было до них, переслушал всю roots music, всё от ритм-энд-блюза до госпела.  Мне кажется, что музыкантам и композиторам полезно слушать старую музыку.  Не просто черпать вдохновение из музыки своих кумиров, но слушать и то, что они сами слушали, потому что таким образом твой кругозор расширяется, и ты уже можешь давать этой музыке свои собственные интерпретации.  

 

Многие называют нас металлической командой.  Возможно, кое-что из нашего материала заходит немного на эту территорию, но мне всегда казалось, что мы - просто рок-группа, или рок-группа, берущая за основу блюз.  Не только в музыкальном отношении, но и в отношении слов к нашим песням, потому что темы наших песен - это вещи, которые происходят в реальной жизни.  Мы не поем о сказочных драконах и такого рода вещах.  Я не смеюсь над этими вещами, а просто говорю, что все это в основном встречается в металле, в этом жанре присутствует сильный сказочный элемент, а слова наших песен -  это настоящие, реальные вещи.  Хорошие времена, плохие времена, любовь...

 ... Утраты.

 

Утраты.  Это, я думаю, идет из блюза, потому что вся roots music на этом основана.  Вся эта музыка рассказывает о реальных вещах.  Они могут петь о разных реальных вещах, но тем не менее все это реальные вещи.

 

Как ты думаешь - легче сейчас быть рок-музыкантом, чем когда ты рос?

 

Нет.  Не думаю.  Мне кажется, что чем больше времени проходит, тем труднее придумывать что-то новое.  (Смеется).  Они теперь стараются изобретать свой уникальный саунд, потому что все остальное уже было сделано до них.  Быть оригинальным становится все труднее по мере того, как идет время, потому что так много всего было сделано.  И индустрия так сильно изменилась.  Мне жалко новых музыкантов, потому что лейблы их не поддерживают.  Им дается один шанс, и никто не будет тебя развивать, потому что на развитие индивидуальных талантов нет больше денег.  Они потеряли огромые суммы из-за Интернета и бесплатной загрузки файлов, такого рода вещей.  Они теряют миллиарды долларов.  И все это влияет на то, как лейблы теперь функционируют, какой у них подход к тому, чтобы развивать своих музыкантов, и все это грустно.  По-своему грустно.  Потому что из-за этого в конце концов пострадает само искусство.  

 

И жанр в целом.

 

Да. 

 

У меня последний вопрос.  Он немного бескрышный, но, надеюсь, ты не против. 

 

(Смеется).  Ну, это я решу, когда его услышу!

(Смеюсь).  Хорошо, договорились!  Если бы ты мог получить ответ на любой вопрос во вселенной, что бы ты спросил?

 

Ого!  (Смеется).  После 30-секундной паузы:  Ого!  Можно задать любой вопрос и получишь истинный ответ?

 

Услышишь правду, да.  

 

Ты меня oзадачила.  

 

Многие музыканты хотели бы знать, существует ли бог, или что происходит после смерти.  

 

Это первое, что пришло мне в голову: "Что потом?".

 

А как ты думаешь, что потом?

 

Что-то обалденно дивное...  (Застенчиво по-детски улыбается).  

 

Будем все сидеть джемовать с Хендриксом?

 

(Долго смеется).  Я верю, что что-то еще потом будет.  Я не верю, что мы просто тут тусуемся, а потом всё.  Я думаю, что в каждом из нас есть дух или жизненная энергия, которая потом трансформируется во что-то другое.  Если бы я мог получить такой ответ, то я бы спросил:  "Что из себя представляет эта энергия?  И куда она потом пойдет?".  Потому что я не верю, что все заканчивается, когда...  Мне думается, что большинство людей задали бы этот вопрос.  Мне так кажется.  Ведь посмотри, на самом деле это вопрос про...

Основы основ.  

 

Да!  "В каком направлении я двигаюсь?"  (Смеется).  

 

Во всяком случае, твоя музыка будет продолжать существовать вне зависимости от того, что случится с твоим телом или твоей душой.  Тебе был дан этот дар.  

 

Но все равно же хочется знать, куда идет эта энергия!  (Смеется).  То, что мы создали, будет жить здесь, а я сам куда отправлюсь?  (Смеется).  Это хороший у тебя вопрос.  Очень хороший.  

 

Спасибо.  И спасибо тебе огромное за твое время.  

 

Пожалуйста.  И спасибо тебе.  

Интервью вела Алиса Ордабай-Хэттон.

 

Лондон, 25 июня 2011 г.