Одинокий Провидец

Автор: Владимир Буковский

 

 

- Извините, что беспокою вас, но не встречались ли мы с вами где-то раньше? Вы не... как там это имя...?

 

- Сомневаюсь, что вам знакомо моё имя, -- ответил он. -- В наши дни его никто не знает.

 

В его голосе была капля горечи, которой стало достаточно, чтобы разжечь мое любопытство. На первый взгляд, он был довольно обыкновенно выглядящим стариком, примерно семидесяти пяти лет, с дряблым лицом и лишённой растительности головой. Но на ней, прямо на лбу, была болезненно знакомая огромная фиолетовая отметина, напоминавшая очертания какой-то экзотической страны на глобусе. Возможно, Южная Америка, или даже Индия... Я мог поклясться, что видел его где-то раньше.

 

Мы сидели в баре на Рыбацкой пристани, самом людном месте Сан-Франциско, где можно случайно пересечься с кем угодно из этого мира, или другого мира, который нас всех ждёт. Калифорния, как вы знаете, имеет репутацию странной планеты: если призраки существуют, то это их территория. Невозможно заранее знать, кого вы повстречаете случайно рядом с собой за столом. Мог ли этот субъект быть одним из старых лиц Голливуда, персонажем из великого, но незаслуженно забытого фильма? Он немного напоминал Эдварда Г. Робинсона или кого-то из "Неприкасаемых".

 

- Мог я вас видеть по телевизору?

 

- Да, конечно, телевидение. -- Он был явно раздражен. -- Много раз. И даже на обложке журнала Time. Всё, что вам, местным, доступно -- это телевидение и журнал Time. И если ваше лицо исчезает с экрана на две недели, можно считать, что вы умерли. Отработаны, забыты, приговорены к забвению. Не старайтесь вспомнить моё имя, юноша. Это за пределами ваших возможностей. Но не говорите, что не помните те события. СОБЫТИЯ! Я единственный Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, сбежавший на Запад. Вспоминаете? 

 

Сказать, что мне стало стыдно -- это ничего не сказать. Я был посрамлён. Как я мог не узнать его? Вот же он, во всей своей красе -- товарищ Горбачев, сидящий прямо передо мной, пьющий водку-тоник и пребывающий в очень сердитом настроении. Этот знак у него на лбу. ... Какой я идиот. Его дезертирство. Сколько раз я говорил себе никогда не заговаривать с незнакомцами в Калифорнии?

 

Конечно, я вспомнил каждую деталь того потрясающего события, как будто это было вчера. Было это пятнадцать лет назад или семнадцать? Нет, должно быть, прошло больше времени. Да, это был 1988 год, последний год президентства Рейгана. Это произошло на встрече Горбачева и Рейгана на высшем уровне в Вашингтоне: "первая пара Советского Союза" неожиданно попросила политическое убежище прямо в Рузвельтовском кабинете Белого дома.

 

Последовал полный беспорядок, совершенный хаос. Рейган сначала подумал, что это шутка, и повторил её (не для печати) журналистам -- эти сумасшедшие русские с их чёрным юмором! Но пара настаивала на своём и отказывалась уходить, прячась от своей свиты где-то в Старом административном здании.

 

Затем настал черёд стыда и даже паники: как теперь будут складываться отношения между Востоком и Западом? Прежде всего, кто, чёрт возьми, будет теперь подписывать соглашение о контроле над вооружениями, что являлось главной целью саммита? Эти чёртовы русаки! Не могли они пождать, пока соглашение будет подписано? Под давлением Конгресса кабинет Рейгана раскололся относительно того, предоставлять убежище или нет, и какое-то время официальная версия гласила, что гости заболели. Советы, естественно, предложили направить своих врачей с оборудованием для интенсивной терапии, чтобы навести порядок, но пара забаррикадировалась в одном из кабинетов Старого административного здания вместе с Нэнси, которая вошла к ним, чтобы обговорить возможные пути мирного разрешения ситуации.

 

Тем временем пресса прознала, что происходит нечто действительно грандиозное, особенно после того, как охранник неофициально передал информацию газете Washington Times за один миллион долларов. Возмущённые тем, что эту информацию пытались от них скрыть, журналисты потребовали объяснений и практически осадили Белый дом. Никто не мог войти или выйти без того, чтобы не стать объектом их пристального внимания. Огромная толпа собралась снаружи, блокируя всё движение транспорта и к вечеру выросла до нескольких тысяч. Ставки были один к десяти, что пара останется.

 

К утру, поняв, что продолжать что-либо утаивать невозможно, Советы заявили, что главу их государства похитили и пригрозили, что примут ответные меры. Обе стороны перешли на режим угрозы ядерного удара, но военное столкновение было предотвращено: пара перебежчиков, бледная и дрожащая, появилась перед прессой, взявшись за руки, и подтвердила, что они действительно "выбрали свободу". Именно такими мир увидел их в новостях тем вечером.

 

Некоторое время они были повсюду, на каждом ток-шоу и в каждом новостном часе. Они были невероятно популярны. Хьюи Льюис записал песенку "Gorby's Gonna Stay"; были выпущены футболки, значки и даже фантастическая телепьеса на документальной основе под названием "Побег из Кремля". Горбачёва сыграл великолепный молодой блондин с голубыми глазами и калифорнийским загаром, хотя его роль и была второстепенной, а первой -- роль его жены Раисы (в исполнении Джейн Фонды), которая явно была главной фигурой в Кремле и вдохновителем их побега, который состоялся -- по её словам, которые она использовала, чтобы убедить слегка скучного, но честного Горби -- для того, чтобы спасти человечество от ядерной катастрофы. Всё, что он должен был сделать -- это разделаться с несколькими из своих коллег в Политбюро, что он красивым образом и осуществил. Концовка была действительно трогательной: они оба, молодые и красивые, появляются на ступеньках Белого дома перед ликующей толпой. Я был очень тронут, когда в первый раз посмотрел этот полудокументальный фильм.

 

Но затем начались президентские выборы с их обычной кутерьмой, и наша "первая пара" вскоре стала вчерашней новостью. Почему-то они так и не объяснили должным образом, почему они сбежали. Конечно, они сбежали не из-за бассейнов, которые Рейган показал им во время полёта на вертолете над пригородами Вашингтона.

 

- Видите ли, -- объяснял мне сейчас старик, -- к тому времени, как мы приехали в Вашингтон, моя реформа находилась в состоянии хаоса. Возможно, вы помните, что она состояла из трех частей: перестройка, ускорение и гласность, и они были разработаны именно в таком порядке. На самом деле мы достигли впечатляющего ускорения, но нам не удалось осуществить перестройку -- всё это, заметьте, в атмосфере полной гласности. Вы понимаете, что это значило? Кому нужно ускорение без перестройки, в то время как гласность позволяет это понять каждому дураку в стране? Это всё равно, что крутить педали велосипеда без колес, все быстрее и быстрее, посреди насмешливой толпы. У вас может возникнуть вопрос -- почему мы потерпели неудачу. Потому что, с одной стороны, партия хотела только ускорение и не хотела ничего слышать ни о перестройке, ни о гласности. С другой стороны, военные и технократы хотели перестройки, и ничего другого, в то время как люди были все за гласность, и к черту перестройку и ускорение.

 

Легко понять, что, учитывая такое соотношение сил в стране, мы получили ускорение гласности вместо ускорения перестройки. Хотя это и радовало людей, это безусловно было плохо для партии и для военных, и, следовательно, очень опасно для меня. Кроме того, было заключено это проклятое соглашение с Рейганом о контроле над вооружениями, которое не  оставляло никакой надежды на перестройку, в то время как мы продолжали ускорять гласность. Я просто не мог вернуться домой после подписания самому себе смертного приговора.    

 

Но как же я могу объяснить всё это в ток-шоу или новостной программе? Обычно у меня едва хватает времени, чтобы объяснить теорию Маркса о базисе и надстройке, и тут передача заканчивается. Без таких объяснений совершенно невозможно понять, что ускорение гласности -- это просто перестройка надстройки, или, я бы сказал, реструктуризация верхнего слоя формации, в то время как реальный прогресс невозможен без перестройки базиса. И я сдался. Раиса болтала с ними о моде и диетах, а я просто улыбался и кивал.

 

- Подождите минутку, -- запротестовал я, -- в то время же существовало несколько серьёзных телевизионных программ.

 

Он саркастично улыбнулся.

 

- Да, конечно. Серьезные программы. Я нашёл одну, в прайм-тайм, где отводился один час на обсуждение всех тем. Смешно! Мне нужно было как минимум четыре часа, как на съезде партии. Но даже это было лучше, чем ток-шоу. Два фокусника вели эту передачу: мистер Действительно и мистер Никак, Джим и Робин. Добрый вечер, Джим. Добрый вечер, Робин. Они говорили за всех. Кто они были вообще такие? Они читали Ленина? Знали что-то о базисе и надстройке? Нет, но у обоих было своё мнение. Очень вежливые, очень демократичные: у вас своё мнение, а у меня своё. Идиоты! У меня нет мнений, у меня есть знания. Я рассказал им, что знал. Ты согласен, Джим? Никак не согласен, Робин. Действительно, Джим. Действительно, Робин.

 

Ещё хуже было с так называемыми экспертами. Они никогда не спорят, но если ваше мнение отличается от их мнения, они будут просто игнорировать вас. За вашей спиной они будут говорить, что у вас затаённые обиды. Он же перебежчик? Как перебежчик может быть объективным? Удивительно, не правда ли? Когда я был Генеральным секретарем, все те же люди были за то, чтобы "разговаривать" со мной, за то, чтобы "понимать" меня, "наводить мосты". Но с того момента, как я начал жить среди них, получил возможность свободно высказываться, они перестали пытаться понять меня, разговаривать со мной, или наводить мосты. Стал ли я другим только потому, что я теперь живу здесь?

 

Когда я был Генеральным секретарем, меня называли "либералом", считали меня "харизматичным" и "хорошо образованным", хвалили каждое моё слово. Теперь я "недемократичен", "догматичен" и "неприятен".

 

- Почему вы не написали ещё одну книгу? -- спросил я.

 

- Зачем? Либо ты пишешь для широкой аудитории, и тогда эта книга -- мусор, либо ты пишешь серьёзно, и тогда никто не будет её читать, кроме тех, кто "не согласен" с тобой. Я написал три тома, в которых объясняю всё, но ни одно издательство пока не заинтересовалось. Впрочем, Раиса написала книгу за нас обоих -- "Моя жизнь в Кремле", и она стала бестселлером. Не поймите меня неправильно: я не жалуюсь. Мы достаточно богаты, у нас хороший бассейн. Но я хотел объяснить. Только никто не захотел слушать...

 

Он постепенно напивался и наполнялся слезливой жалостью к себе. Я оглянулся вокруг. Мимо держала путь пара пожилых бегунов, хрипящих и кашляющих -- последние из тех, кого оставило в живых это увлечение двадцатого века. На набережной группа голых девушек шумно протестовала против женского равноправия -- так же, как они это делали ежедневно. Вокруг нас празднично одетая толпа ела свежих крабов и креветок. 

 

- Вы сожалеете о том, что сделали? Хотите вернуться? Они вас расстреляют, если вернётесь.

 

- Да, я знаю. Но, по крайней мере, они помнят меня. И будут помнить. Не так, как здесь. В любом случае, какая разница? Я уже похоронен заживо.

 

- Тогда почему вы не сделали попытки?

 

- Сделал. Но они не хотят, чтобы я вернулся -- именно потому, что у них хорошая память. 

 

Он посмотрел на меня и улыбнулся: 

 

- Разве вы не читаете газет? Они собираются подписать ещё одно соглашение с американцами о контроле над вооружениями.

 

Действительно, днём раньше по телевизору было что-то о новой эре "абсолютной откровенности и честности" в Объединенных Советских Республиках Европы, но я не обратил на это особого внимания. Кому нужны эти проклятые Объединенные Республики?

 

The American Spectator, декабрь 1987.

 

Перевод с английского Алисы Ордабай-Хэттон.

Delaunay.jpg

   Вадим Делоне

"А тебя потопят в анекдотах,

Как свое гражданство в фарисействе."

Вадим Делоне Владимиру Буковскому.

    Солидарность

"В Вас я нашёл человека, который является и русским, и, одновременно, европейцем". Збигнев Буяк в переписке с Владимиром Буковским. 

   Витольд Абанькин

Правозащитник Витольд Абанькин рассказывает сайту "Уроки советской истории" о свободе, заключении и своих друзьях Юрии Галанскове и Владимире Буковском.