Витольд Абанькин

о свободе, заключении и друзьях.

Часть вторая. 

Во второй части своего интервью архиву "Уроки советской истории" Витольд Абанькин продолжает вспоминать о времени, проведённом в заключении, возвращается назад в дни августа 1991 года и делится воспоминаниями о своём друге и бывшем однокамернике Владимире Буковском.

 

Алиса Ордабай-Хэттон: Витольд Андреевич, Ваше гражданское становление началось с расстрела рабочих в Новочеркасске. Расскажите, пожалуйста, как Вы узнали о том, что произошло в тот день? И какая стояла в Ростовской области атмосфера в те дни?  

 

Витольд Абанькин:  Хотя я вырос на Дону и все лето купался, греб на лодке и плавал, зимой хотелось тоже плавать -- но в бассейне. И я ходил дважды в неделю в бассейн. Я занимался ватерполо и был нападающим. Ватерполо -- это ручной мяч в воде. 

 

И вот, 2 июня -- в Дону еще купаться нельзя, вода холодная -- я приехал из бассейна во втором часу дня на автобусе и вышел на углу проспекта Ворошиловского и центральной улицы Энгельса (сейчас Садовая, как была при царе), у огромного магазина "Маслопром". Через плечо у меня спортивная голубая сумка с белой надписью "Волна". Настроeние  шикарное! Начались каникулы, в школу не надо ходить. Лето. Мне 16 лет. Все цветет, солнечный день, я иду по центральной улице города. Вечером встреча с невестой... И тут ко мне подходят двое в штатском. "Что в сумке?" -- спрашивает один и начинает бесцеремонно расстегивать молнию, рыться в вещах. А там -- мокрое полотенце, сланцы, плавки, мочалка и мыло. "Ничего у него нет", -- говорит он второму. И толкает слегка меня в спину: "Иди". И я пошел, обалдевший! Не пойму, в чем дело. Мысли роем кружатся в голове. Я в полной  растерянности. Подхожу к книжному магазину "Глобус", и вновь ко мне подходят двое и опять обыскивают. Я вообще в шоке! У дверей магазина стоят две пожилые женщины и одна, видя как меня обыскали и мое удивление, поманила меня пальцем. Подхожу, как во сне. "Сынок, -- говорит шепотом, -- всех обыскивают у кого сумки, сегодня людей в Новочеркасске постреляли".

 

И тут со мной что-то произошло. Пропала улица, люди, эти женщины, и я увидел площадь, бегущих окровавленных людей, услышал жуткие крики, на асфальте лежат убитые. И все. Это длилось несколько секунд. И у меня открылись глаза на все происходящее вокруг. Я увидел штатских, брюки у которых были с синими лампасами по шву, милицейские брюки. Увидел мотоциклы на осевой линии с милиционерами. 

 

Подошел к переулку Газетному. Из него вышли трое ребят, остановились на углу и стали разговаривать. Сразу к ним бросились штатские и приказали разойтись. Ребята начали возмущаться. Их схватили и потащили в переулок, а там стоял "черный ворон". Затолкали в него. Я пошел дальше и видел встречных взволнованных людей, которые шли, шептались, оглядывались. Старались уйти в переулки с центральной улицы. 

 

У переулка Семашко меня опять обыскали, но я уже не удивлялся. На другую сторону Энгельса людей не пускали. На осевой стоял мотоцикл с двумя милиционерами, а у входа в Обком была толпа и милиция с собакой. Напротив Обкома находился кинотеатр "Комсомолец". Сеанс прекратили и выводили людей. Всех обыскивали, выворачивали карманы, осматривали женские сумочки и у всех разглядывали руки. Я не мог понять, в чем дело. И уже позже узнал, что на дверях Обкома кто-то мелом нарисовал свастику. И у людей искали мел. 

 

Я пошел дальше и у гостиницы Московской меня обыскали в третий раз. Потом я свернул на проспект Буденновский, дошел до автобуса и поехал домой. У меня созрел план сделать бомбу и бросить ее в Обком, отомстить за убитых. 

 

Дома я взял деньги и поехал опять в центр. В магазине "Динамо" был охотничий отдел, где продавали ружья, патроны, порох. Я купил две пачки дымного пороха по 1 руб. 40 копеек и поехал домой. Пошел к отцу на судоремонтный завод и на свалке металла нашел кусок трубы диаметром 6 см. и длиной 40 см. Принес домой. Заплющил кувалдой один конец. Другой тоже стал сплющивать, но не полностью. Потом всунул в трубу гвоздь-сотку и уже окончательно заплющил конец. Вынул гвоздь и стал засыпать порох в отверстие. Сам сделал бикфордов шнур, и тут пришел отец с работы. Отнял бомбу и сказал: "Пока весь народ не поймет, кто его обманывает и эксплуатирует, усилия одиночек бесполезны". 

 

Генерал Лебедь, с которым Вы дружили, был непосредственным свидетелем расстрела рабочих в Новочеркасске. Что известно о тех его впечатлениях?

 

Витольд Абанькин: Он сам из Новочеркасска. Он сидел на дереве, когда стреляли работяг. Убило его соседа по ветке. Он прибежал домой весь в крови, стал заикаться и мочиться ночью. Пацан такое пережил! Когда шел в Президенты, какой-то негодяй написал, что зачем нам президент, который мочится под себя. Это была тайна, но кто-то узнал такую подробность и подло воспользовался ей. Все потом прошло, но не прошла ненависть к коммунякам. Мне он говорил, что вступил в партию, чтобы изнутри навредить им  и постараться свалить этого кровавого монстра. 

 

Когда решался вопрос, пойдет ли Буковский в президенты, я разговаривал с Александром Ивановичем, и он сказал, что очень уважает Буковского и поддержит его всеми силами. На словах "всеми силами" он сделал акцент, то есть намекал на подчиненную ему армию. Я Буку тогда сказал об этом, но он уходил от этого вопроса. 

 

Александр Иванович, когда я озвучил идею открыть памятник расстрелянным новочеркассцам, обещал привезти за свой счет в Новочеркасск глыбу мрамора. Ведь в Красноярске карьер по добыче мрамора. И я Буковскому рассказал об этом. Он поговорил с Эрнстом Неизвестным, и тот сказал, что сделает памятник бесплатно, но нужны будут деньги, чтобы заплатить рабочим. Бук сказал, что это не проблема, и он займется этим вопросом.

 

А сохранились ли какие-нибудь эскизы, наброски?

 

Витольд Абанькин: До эскизов дело не дошло. Может, что-то Эрнст и обдумывал, но Бук ничего не говорил. 

 

Что Вы думаете о причине гибели генерала Лебедя?

 

Витольд Абанькин: Когда я людям говорю, что генерала убили, они ужасаются -- не верят, что такое возможно. Тогда я им привожу примеры с болгарским поэтом Марковым, как покушались на Солженицына, как стреляли людей в Новочеркасске, и люди сдаются. Там, где КГБ, там нет морали, совести, чести, сострадания и так далее. Я разговаривал с его летчиками. И я, и они согласны с тем, что его убили. Вертолет летел в непогоду на низкой высоте. Только полный идиот, зная, что кругом сопки, сосны в 30 и более метров, и лэпы (высоковольтные столбы по 50 метров высотой), мог снизиться до такого минимума. А летчики у него были, которые летали в Афгане между скал и ловили сантиметры винтом. То есть это были не просто асы, а летающие эквилибристы. Выходит, они стали самоубийцами? Или были пьяны? Чушь! Испорчен был высотомер. Есть фильм "Дети капитана Гранта". Там пират подкладывает топор под компас, и тот показывает неверное направление. То же было и с вертолетом. Данные расследования засекречены.

 

Вы, судя по Вашим рассказам, были очень неординарным подростком. Расскажите о каком-нибудь интересном эпизоде из Вашего детства.

 

Витольд Абанькин: Я пацаном увлекался космосом и делал ракеты. Сначала маленькие и заправлял их фото- и кинопленкой. Она горела, выделяла дым, и ракета летела. Потом делал большие ракеты. Они летали по 300-500 метров. Так как я жил у аэродрома ДОСААФ, то притащил оттуда алюминиевый запасной бак от самолета. И решил из него сделать ракету и лететь на Луну. Ракеты пускал с моей Иркой, которая была невестой, а теперь моя жена. 

 

Был у меня дружок (умер в прошлом году) -- Леонид Кадобкин. У его отца было ружье. Однажды я сделал ракету в 170 сантиметров длинной, набил пленкой, и мы пошли на аэродром пускать. А это придурок насыпал в нее пороха пачку. Ракету я нес носом вниз, чтобы пленка не выпадала. Запустили ракету. Пошла красиво. А тут вертолет садился. И она как рванет. Летчики перепугались. Мы бегом на кладбище -- прятаться. Но нас поймали и привели в подвал. А там стоят бочки с маслами, горючим и так далее. Пришел какой-то летчик и говорит: "Сейчас приедут прокурор и судья, и вас приговорят к расстрелу". А я ему отвечаю, вынимая спички из кармана: "Помирать, так с музыкой". Он так перепугался, вытащили нас из подвала, дали под зад и сказали, чтобы нас больше не видели. Но через пару дней мы опять летчикам носили яблоки, груши, абрикосы и летали с ними на самолетах и вертолетах. Ирка тогда была на море и жалела, что не видела этого взрыва.

 

Ваша врождённая смелость нашла себе прекрасное применение в августе 1991 года, когда Вы оказались в гуще московских событий. Вы приехали в Москву из Ростова, чтобы перезахоронить прах поэта Юрия Галанскова -- перевезти его из зоны, где он погиб, на Котляковское кладбище в Москве. Продали для этой цели свою новую машину. И внезапно оказались в эпицентре сдвига исторических пластов. Расскажите, пожалуйста, о тех днях. 

 

Витольд Абанькин: Девятнадцатого августа я проснулся в гостинице "Россия" в 5:30 утра от того, что здание дрожало. Прислушался, но в коридоре было тихо. Все спали. Вышел из номера и пошел к окну. Стал смотреть на Китайский проезд. Там шли танки. Вбежал в номер и позвонил Глебу Якунину. "Витольд, переворот! Давай, иди к Моссовету! Я там скоро буду". Звоню Борису Евсееву, кинорежиссеру, который жил на том же этаже. Он поднял всех, и мы быстро вышли из гостиницы. Прямо перед ней стоял танк, и возле него, зевая, прогуливался офицер. Спросили у него, в чем дело. "Нас подняли ночью по тревоге, приказали двигаться сюда. Вот стоим, сами ничего не понимаем". Съемка велась двумя камерами -- VHS и кинокамерой. 

Здесь можно увидеть отрывки из фильма, снятого в те августовские дни в Москве и Мордовии: перезахоронение Юрия Галанскова, митинг на Площади Маяковского, интервью Владимира Буковского.

Мы пошли к Моссовету. По дороге двигались танки и бронетранспортеры. Возле Моссовета танков и броников было много. Танкисты сидели на броне и переговаривались. И тут прибежали девушки с красными гвоздиками и стали раздавать их солдатам, засовывали цветы в стволы орудий. Солдаты были сонными, а тут ожили, заулыбались, помогали девчонкам влезть на броню. Мы много снимали. А потом решили ехать к Верховному Совету. Спустились в метро и вышли на Баррикадной. У Верховного Совета никого не было. Сзади здания валялись на земле попиленные на чурки сухие деревья. И тут мы увидели черную Волгу, которая подъехала к восьмому подъезду. Из нее вышел Борис Ельцин и водитель. Мы помахали ему, он ответил и вошел в здание. 

 

Я сказал ребятам, что дело затевается серьезное и надо строить баррикаду. Под камеры мы начали стаскивать деревянные чурки и складывать их друг на друга. А через несколько минут к Верховному Совету повалил народ. Одни шли руки в брюки, другие тащили какие-то пруты, трубы, автомобильные скаты, доски, рейки и какой-то хлам. С этого начали расти баррикады. А через полчаса стали подъезжать грузовики с блоками фундамента и плитами перекрытия. С ними приехал подъемный кран и сгрузил все это на асфальт. Сразу баррикада стала выше. Пришла машина с трубами и прутьями. Ребята укладывали все это на бетонные плиты. Баррикада росла на глазах и уже была серьезным препятствием, ощерившись сотнями труб и прутьев. Никакой танк и тем более броник не смог бы ее преодолеть. 

 

Молодежь пела разные песни под гитары. Было весело, никакой опасности момента люди не чувствовали. Я решил обойти Верховный Совет. Со мной пошли Анатолий (оператор) и Борис Евсеев. Мы разговаривали с людьми. Я предложил ребятам принести ножовку и попилить прутья на куски -- все какое-то ружие. Сказал, что неплохо купить нашатырный спирт в бутылках и в случае штурма бросать их в ментов. Слезоточивый газ высшего класса. Несколько ребят убежали в магазин. Мы шли дальше, ко мне все время подходили люди и спрашивали, кто я, кто ведет съемки. Я им говорил, что отсидел 12 лет, что теперь наша власть и упустить ее нельзя. Говорил, что всех начальников заводов, фабрик, и так далее надо немедленно уволить и выбрать нормальных, честных, инициативных. Мне отвечали, что эти начальники -- профессионалы и убирать их нельзя. На что я говорил, что эти профессионалы привели страну к катастрофе, что инициатива у них подавлена, что они привыкли выполнять указания сверху, что со старыми кадрами новое общество не построишь.

 

В общем, я устраивал целые митинги. Подошел ко мне геолог и сказал, что они только что вернулись из Магадана из экспедиции и видели, что там реконструируют старые лагеря и строят новые. Мне надо было срочно об этом позвонить в Верховный совет  Сергею Адамовичу Ковалеву, но все телефоны уличные вокруг Верховного Совета были разбиты. Это работали кэгэбэшники. Сзади Верховного Совета стояла пятиэтажка, я подошел к окну первого этажа. Оно было открыто, и на происходящее смотрела бабушка. Я спросил у нее, есть ли в квартире телефон. Сказал, что мне нужно позвонить в Верховный Совет. Она дала мне трубку, а я сказал ей номер. Сергею Адамовичу я сообщил о факте строительства лагерей. Он ответил, что доложит об этом на совещании, которое будет с минуты на минуту. Звал меня в Верховный Совет, но я сказал, что тут, на улице, на баррикадах вершится история, вершится то, о чем мы мечтали в лагерях и тюрьмах.

 

Я отошел от пятиэтажки и пошел опять вокруг Верховного Совета, но тут подъехала Волга, и из нее вышел генерал П. Грачев со своим адъютантом. Верховный Совет был окружен тройным кольцом людей, которые взяли друг друга под локти и пройти сквозь эту массу не представлялось возможным. Генерал смотрел на подъезды Верховного Совета и не знал, что делать. Я подошел, представился. Он назвал себя. Я спросил, хочет ли он пройти в Верховный Совет. Генерал сказал, что его вызвали на совещание. Я повел его по тайной тропе к восьмому подъезду и передал в руки Сергея Адамовича Ковалева. Меня все время снимали. 

 

Мы пошли опять вокруг Верховного Совета. И вновь я рассказывал людям о Сахарове, о Солженицыне, о Буковском и других политзэках. Ко мне подошел Новольт Валентин Александрович, художник, и сказал, что мечтает написать портреты политзэков. Не прошли  мы и десяти метров, как ко мне подошел молодой парень, представился, сказал, что работает в милиции Тушинского райотдела, где начальник подполковник Швидкин угрожал им -- говорил, что если кто пойдет к Верховному Совету, будет уволен. Этот парень был у Верховного Совета с отцом, тоже милиционером. Я вернулся назад и опять позвонил по телефону Сергею Ковалеву. Он ответил, что пошлет в это отделение группу депутатов. И мы пошли дальше. 

 

На втором кругу я познакомился -- это было уже около 11 часов -- с журналистами "Известий",  "Огонька", журнала "Век ХХ и мир", "Новой жизни", "Гласности", "Комсомольской правды", издательства "Слово", ТВ "Вести" и другими. Все давали мне телефоны, и потом я с ними сотрудничал. Газета "Новая жизнь" вскоре начала печатать мой рассказ "Анатолий или пять ударов ножом". 

 

Мы подходили к парадному подъезду Верховного Совета. Там стояла охрана. Я опять заговорил с людьми, и несколько охранников подошли послушать. Я у них спросил -- есть ли на крыше военные? Сказал, что могут с вертолета сбросить десант. Тогда все время все говорили о штурме Верховного Совета. Двое охранников сразу побежали ко входу и стали разговаривать с каким-то полковником, и они быстро вошли в здание. Уже потом я видел на крыше вооруженных людей.

 

Мы обогнули здание Верховного Совета, и тут я увидел танки у здания СЭВ. Борис Евсеев и Анатолий (оператор) сказали, что у них закончились пленка и кассета в ВХС. Сказали, что пойдут в "Россию" за пленкой и кассетой. Я хотел их ждать, но пришла в голову мысль поговорить с командиром танкистов. И я залез на головной танк. Тут же из открытой башни высунулся майор. Я у него спросил, зачем они тут стоят. Он ответил, что дали такой приказ. Я ему рассказал о генерале М. К. Шапошникове, как ему тоже дали приказ вывести танки с боезапасом против рабочих, но он приказ не выполнил. Боезапас и патроны приказал танкистам сдать и не мешал демонстрации рабочих. Майор сказал, что стрелять в народ  не будет. Мой рассказ о расстреле рабочих в Новочеркасске и о генерале Шапошникове произвел на него сильное впечатление. Майор Евдокимов Сергей Владимирович дал мне свои телефоны. 

 

Я побежал к пятиэтажке и позвонил Сергею Ковалеву, но его не было. На телефоне сидел какой-то парень, которому я сказал, чтобы он срочно передал Сергею Адамовичу, что майор Евдокимов С.В. переходит на сторону народа со своими 10 танками, чтобы вышли несколько депутатов с флагом России и шли танкам. Сам я опять вернулся  к зданию СЭВ и стал говорить людям, чтобы из траков танков вынимали трубы и прутья, так как майор переходит на нашу сторону.

 

Принесли коробки с бутербродами, и я стал помогать раздавать их. Потом привезли еще целые носилки с едой, потом еще и еще. Надо было накормить тысячи людей. Привезли бутылки разных напитков, воды. Когда я ходил с коробкой бутербродов, увидел ребят, которые пилили ножовкой по металлу стальные прутья и рядом стояли ящики с нашатырем. Я их похвалил и передал им коробку бутербродов, чтобы поели сами и раздали людям. И тут ко мне подходит с камерой тележурналист "Вестей" Вадим Кукушкин, и я дал ему короткое интервью.

 

Только он ушел, как ко мне подошел мужчина и сказал, что на мосту у Белого Дома стоят броники. Я побежал туда. Действительно, на мосту через Москву-реку стояли с десяток броников. Командиром был подполковник, себя он не назвал. Я ему предложил по примеру майора Евдокимова С.В. перейти на сторону народа. Но он испуганно замахал руками и сказал, что его расстреляют, если нарушит приказ. Тут прибежали девушки с гвоздиками и стали раздавать их солдатам. 

 

- А если вам прикажут стрелять в народ, как в Новочеркасске, не боитесь стать палачом и потом попасть под суд? -- напирал я на него. 

- Я не буду стрелять в людей, я такой приказ не выполню.

- Так вас застрелят, и заставят ваших солдат убивать людей! Переходите, останетесь живым и будете героем. Я от Бориса Николаевича к вам пришел.

- Нет-нет, не могу. Я лучше уйду отсюда, -- отвечал он нервно и крикнул: "Разворачивайтесь!"

 

Бронетранспортеры стали разворачиваться и один зацепил другого, посыпались искры. Через пять минут броники покинули мост. 

 

И тут мне пришла в голову такая мысль, что я даже подпрыгнул на месте. У меня был адрес генерала Матвея Кузьмича Шапошникова. Он скрывался от ростовской жары в Подмосковье на даче. Я побежал ловить такси. И тут меня остановила тележурналист Аширникова Эмилия Андреевна с РТ и попросила дать интервью. Я коротко рассказал о себе, обещал привезти на баррикады генерала Шапошникова и убежал.

 

Это было мое время, сбылась мечта, надежда на крах тоталитарной системы. У меня выросли крылья. Я не ходил, а летал. Встречался с людьми, мысль работала не переставая, идеи потоком хлынули в голову, и я старался их все осуществить. Я был на баррикадах у Белого Дома, как рыба в воде. Это был мой день, день нашего народа, это был всеобщий праздник.

 

Приехал к генералу, но... от него только что ушли врачи. Матвею Кузьмичу было уже 85 лет. Но он готов был ехать со мной на баррикады, вышел в кителе со звездой героя, но дочь не пустила. Встала в дверях, расставив руки: "Не пущу! Ты хочешь, чтобы его арестовали? Он не выдержит!" -- "Да пойми, наша победа! Рухнула советская власть, которая терзала наш народ и отца твоего, и теперь он будет на балконе Белого Дома, рядом с Борисом Ельциным и майором Евдокимовым, тоже танкистом! Пойми, это его звездный час!" Но дочь стояла на своем и ругала меня, не пускала отца. 

 

Я приехал к Белому Дому. Майор Евдокимов уже стоял рядом с Ельциным на балконе. Я стал искать Бориса Евсеева и Анатолия, но их нигде не было. Вечерело. Наконец они появились. Снимать было поздно, и мы пошли в гостиницу.

 

Так прошел первый день у Белого Дома. Позже, в начале сентября, мы все-таки приехали к генералу Матвею Кузьмичу и взяли у него интервью. Он сидел на стуле под яблоней. Я дал ему газету "Правду" и попросил порвать ее и сказать: "Это не правда, а ложь. Правду расскажу я". С этого и пошла запись.

 

Расскажите немного о генерале Шапошникове.

 

Витольд Абанькин: "Я не вижу перед собой врага" -- так он ответил 2 июня 1962 года в Новочеркасске, когда его вынуждали пойти против народа. Он был боевой генерал, прошедший войну от начала до конца, горевший в своем танке на Днепре. Тогда с него сняли погоны, выгнали из КПСС. Чекисты запугивали его тюрьмой, но посадить все-таки не решились. Не смогли лишить и звания Героя. Он потом писал письма в разные инстанции, газеты и журналы, обличал антинародный режим, подписываясь "Неистовый Виссарион". Потом прошли годы, в России задули новые ветры, ему вернули звание, но в КПСС он сам отказался восстанавливаться. 

 

В 1991 году в Новочеркасске состоялся первый митинг, которым демократические силы отметили 29-ю годовщину расстрела рабочих. Матвей Кузьмич выступил с трибуны на той площади, где его заставляли стрелять в народ. Ежегодно я привозил его на митинги в Новочеркасск 2 июня. В 1994 году он уже не мог выступать -- здоровье оставляло желать лучшего, а через три недели, 27 июня, его не стало. Такие люди являются совестью нации. Они определяют ее моральный статус. Я благодарен судьбе за то, что она свела меня с Матвеем Кузьмичем. Может быть, найдется человек, который выкупит отснятый в 1991 году материал о генерале Шапошникове у документальной киностудии в Екатеринбурге. 

 

Владимира Буковского, впервые вернувшегося в Россию после 15-летнего перерыва, встречали в 1991 году восторженно. Расскажите, как это было. 

 

Витольд Абанькин: Особенно запомнился мне случай в гостинице "Космос". Там была встреча Буковского с прессой и москвичами. Более двух часов ему задавали вопросы, и он рассказывал о Западе, где был, что делал, как его обменяли. Рукоплескали, зал дрожал и ревел. И вот объявили встречу законченной. Алиса, зал встал и рванул на сцену. Затрещали кресла. Вопли, давка, кошмар. Мы бежали через черный ход. С нами милиция убегала. Впрыгнули в машину и уехали. Мы перепугались не на шутку. Толпа -- страшная сила. С уважением и любовью могли бы и задавить.

На этом фото Буковский, я, и Сева Абдулов -- друг Буковского, артист. Снимался в фильме "Место встречи изменить нельзя". Он там играет вора, который не сдал засланного оперативника. Спиной стоит журналист какой-то газеты, не помню какой.

А на этих фотографиях Буковский в 1991 году в гостях у художника Анатолия Сенина (фото слева) и в "Посеве", журнале организации НТС (фото справа). 

Кстати, знаете ли вы, что Бук все деньги, вырученные за "И возвращается ветер" отдал в ДемРоссию на развитие демократии? А сумма очень большая. На складе, где хранились книги, прорвало горячую воду, и пар попортил обложки более тысячи книг. Книги просто разметали, приезжали из разных городов и закупали тысячами. На складе остались только подпорченные книги. И тут приезжают на крытом Камазе шахтеры. Прослышали про книги Бука. А им говорят, что книг больше нет. Устроили скандал. Им показали бракованные. Все забрали. Им отдали их бесплатно.

 

А чиновники как на него реагировали в тот его приезд?

 

Витольд Абанькин: Буковский в Москве выступал перед разными аудиториями. Не помню какой это был депутат, но заговорили об экономике. Буковский говорил: "Вы что, опять советский социализм строить хотите? Вы же пригласили специалистов для консультаций, которые на Западе не пользуются авторитетом. Вам нужен сейчас чистой воды рыночник, чтобы быстро поставить страну на ноги. Первым делом я бы людям раздал их жилье в собственность, и все пойдет, как по маслу". Депутат что-то мэкал и квакал, потупив глазки. И потом жилье раздали, но с большим опозданием.

Из статьи Владимира Буковского "Первые сто дней Ельцина", 1994 год:  Приватизационные чеки" или "ваучеры", как они больше известны в России, номиналом в 10 000 рублей каждый, были должным образом напечатаны и выданы каждому гражданину России. Но реакция среди населения была прохладной: никто не знал, какой тип государственной собственности можно будет приобрести на "ваучеры". Будет ли это что-то полезное, как, например, земля или жильё, или крошечная часть гигантского ржавого завода, который никогда не станет прибыльным? Тем временем "ваучеры" просто добавили еще один триллион рублей (или около того) к уже неконтролируемому уровню инфляции, по мере того как вступали в оборот и становились законным средством платежа в России.

 

"Рыночная реформа" в России закончилась, сделав народ в двадцать раз беднее, разочаровав его и разозлив. Коммунистам это сыграло как нельзя лучше на руку: в то время как в стране не было ни демократии, ни рыночной экномики, обе идеи были абсолютно дискредитированы. Возмутительный грабёж первых ста дней Ельцина полностью стёр из народной памяти преступления и репрессии предыдущих 75 лет. Воодушевленная номенклатура пошла в наступление, постепенно заставив Ельцина сначала отказаться от своей политики, затем принести в жертву свою команду, и в конце концов заставив его бороться за свое собственное выживание в политике, в то время как его постоянные колебания между конфронтацией и компромссами только уменьшали его популярность.

Витольд Андреевич, хотелось бы услышать от Вас какую-нибудь личную зарисовку из общения с Буковским в 1991 году. Вы ведь 15 лет не виделись, а тут -- встреча после стольких лет. 

 

Витольд Абанькин: Вовка решил меня угостить и пригласил в ресторан "Савой", куда ходили только дипломаты и так далее. Я позвал с собой Виктора Идоленко (из прокуратуры, в Мордовию ездил со мной за прахом Юры Галанскова), который просил меня познакомить его с Буком. Виктор взял с собой свою невесту. Зал весь в золоте, под пальмой негр играет на пианино, ковровые дорожки, скатерти в позолоте. У каждого стола стоят официанты. В общем, Вовка блеснул. Приносят нам здоровенные блюда, а на них... шесть улиток, красный пинцет и красный крючок, похожий на вязальный. "Вова, что за хрень?" -- спрашиваю у него. "Да ты дикарь, ничего не понимаешь! Это такое полезное блюдо -- улитка, запеченная в чесночном соусе. Вот смотри, как надо есть". И показывает. Вынимает крючком что-то черное изнутри и ест. А улитку держит пинцетом. Еды менее грамма, меньше клюва воробья. А Витька с утра ничего не ел. "Вова, мы жрать хотим, а ты выпендриваешься, как богачи. Котлету нам давай, картошку жареную. А это что за гадость? Я видел в Ростове такие улитки на мусорниках по кустам ползают. Я тебе их ведро бесплатно привезу". Официант, молодой парень, чуть не упал от смеха. Вовка губы надул.  

 

Приносят огромную тарелку, на ней листик капусты, вырезанный узором, размером в треть ладони. А на нем лежит горка чего-то, как воробей накакал. Вовка глаза закатил и съел. Я опять на него: "Издеваешься, буржуй, над нами? Мы сейчас уйдем отсюда. Давай нам пожрать. Вот бы в камере тебе такое дали, враз стучать начал бы". Он глазами на меня сверкает. Принесли мороженое. Вкусное, ничего не скажешь. Но порция-то для грудного. Выходим из ресторана. "Вова, -- говорю, -- а теперь пошли в гостиницу". Он оплачивал мое проживание в "России". Меня там уже все знали. Заходим в ресторан. Я метрдотелю Александру Ивановичу говорю: "Саша, видишь кто со мной? Давай нам пожрать по-простому, без выпендрежа, сам понимаешь". Принесли нам горячие котлеты, сочные. Картошечка жареная, румяная. Салатик. Какао с пирожными. И Вовочка как стал молотить... "Вова, -- говорю, -- а ты что, улитками не наелся?" А он губы дует, смотрит злобно на меня, как на своих судей, и жует с удовольствием. Вот вспоминаю и смех разбирает, весело было. Жаль, что он ушел. Так я к нему и не съездил. Но ничего, еще увидимся.

По часовой стрелке: Владимир Буковский, Витольд Абанькин, шофёр, Виктор Идоленко, Борис Евсеев. 

 

 

 

Как хорошо, что Вы с таким юмором рассказываете. Не хотелось бы, чтобы Буковского помнили как какую-то каменную статую. Важно, думаю, чтобы за всеми его великим делами проступал и живой человек со смешными эпизодами и уже западными привычками, которые наложились на его русский характер. "Савой" -- это, наверняка, даже тогда, было не дешёвое удовольствие?  

 

Витольд Абанькин: Когда Бук расплачивался за этот "обед", с него взяли 450 долларов. Я ему говорю: "Вова, за такие деньги я в России революцию сделаю". Решил нас удивить выпендрежем. И удивил. Я рестораны не люблю. Дома привык кушать, но если и иду, то в простые забегаловки. У меня в Ростове в юности был знакомый повар Виктор, работал в центральном ресторане "Московском". Как-то иду мимо, а он стоит на пороге: "Заходи, я тебя накормлю". Вошел, в ресторане никого. Он достал мясо из холодильника и стал колдовать. А на печке стоит противень с котлетами. "А что ты делаешь?" -- спрашиваю.  "Тебе котлету отбивную". -- "Так вот же стоят котлеты". -- "Ты что! Это же в зал!" С таким презрением ответил, что я на всю жизнь это запомнил. Приготовил он мне котлету... в жизни не ел такой вкуснотищи. В забегаловках и просто, и довольно вкусно, а в ресторане такое же, но втридорога и ждать еще надо.

 

Аналитический ум Буковского подсказывал ему, что в коммунистическом лагере наступят большие перемены именно в 1991 году. 

 

Витольд Абанькин: В 1991 году поляки предложили ему перейти границу из Польши в Россию нелегально, обещали создать ему окно. Но Маргарет Тэтчер отговорила его. Сказала, что у него неотсиженный срок и если в РФ пойдет что-то не так, его могут опять посадить, да еще за нелегальный переход границы. 

 

Его организация Resistance International с февраля по май 1991 года подготовила 76 участников подпольного сопротивления на базе в Польше, плюс организовала там центр сети тайных радиокоммуникаций, с точками в Западной Украине, Белоруссии, Литве и Тбилиси. Одна радиоточка находилась в здании литовского парламента в Вильнюсе и вещала в то время, когда советские войска окружили парламент. В одном из своих газетных интервью Вы как-то сказали, что в августе 1991 года нужно было брать власть, но правозащитники сказали, что их дело -- защищать права, а не заниматься политикой. Скажите, почему возобладала тогда такая точка зрения? Почему не взяли тогда власть? Почему оставили у руля коммунистов-номенклатурщиков?

 

Витольд Абанькин: В мае 1991 года мы собрались на съезд политзэков в Москве. Была и Людмила Алексеева со своими, которые не сидели. Стоял вопрос -- идти во власть или нет. Алексеева с жаром говорила, что мы правозащитники, и должны быть над схваткой, что политика грязное дело, и нам туда нечего лезть. Я не выдержал и высказался, что как раз мы и сделаем политику чистой и открытой и на этом надо идти во власть. Она категорически была против. Дошло до того, что мы встали у шли. Сергей Адамович Ковалев был с нами. Тогда много писали о расколе в правозащитном движении. Вот откуда растут корни. Сама же она и занялась чистой политикой, поэтому ей власть и благоволила. Если бы она пошла в лоб против власти, многое было бы иначе, но она -- может, сама того не понимая -- пыталась власть вразумить. Начала диалог с властью и помогала тем самым ей нарушать права челoвека и укрепляться. Власть считала ее своей. Я ее за это всегда критиковал, и на меня она смотрела волком. И даже не здоровалась со мной на встречах. Наша ошибка была еще в том, что в 1991 году мы отошли от Бориса Ельцина, и его быстро окружили авантюристы и жулики. Ведь он обещал провести выборы в Верховный Совет в сентябре. Но не сделал этого, и в декабре депутат Моссовета Илья Заславский критиковал Ельцина за это. И тот сразу вспылил и бросил ,что если бы он провел выборы осенью, то к власти пришли бы митинговые демократы и в стране началась бы неразбериха. Все были в шоке от его слов. Ведь эти, как он сказал, "митинговые демократы" вышли на улицу, вывели народ и спасли страну от ГКЧП. Тогда стало  ясно, что завоевания 1991 года похерены. Но народ смолчал и вновь не вышел на улицы. А потом пошло и поехало все назад, в прошлое.

Из статьи Владимира Буковского "Первые сто дней Ельцина", 1994 год: Общество, выходящее из-под гнёта тоталитаризма, обычно не имеет политических или социальных структур, способных обеспечить стабильность в переходный период, за исключением тех, которые уже существуют -- несовершенных и испорченных тоталитарной системой. И они, скорее всего, будут выступать против изменений, способствуя политической нестабильности, характерной для всех посттоталитарных стран. Новообразовавшиеся институты, не смотря на то, что они многочислены и издают много шума, как правило, на самом деле настолько крохотны и слабы, что ведут просто символическое существование. Они никогда не смогут противостоять хорошо укоренившимся, походящим на мафиозные, всепроникающим структурам, ведущим своё начало из старого режима. Они слишком малы даже для того, чтобы заменить собой аппарат управления страной, поэтому старая номенклатура руководит всеми исполнительными функциями этого предположительно нового "демократического" государства.

 

Следует помнить о том, что то, что мы называем "номенклатурой" — это не просто обычная бюрократия, а целый слой общества (согласно некоторым оценкам -- 18 миллионов человек) со своими корыстными интересами, личными связями на Западе, собственным накопленным капиталом и соучастием в преступлениях, цель которых -- объединение соучастников. Уже сам факт её существования представляет реальную угрозу для хрупкой демократии и для её контроля над системой органов исполнительной власти. Добавьте к этому бесконечные этнические конфликты, фантастическую коррупцию, стремительный рост преступности, общую апатию деморализованного населения, и задача перехода к новой системе становится практически невыполнимой.

Еще по поводу вопроса о взятии власти. Дело в том, что мы попали в лагеря каждый отдельно друг от друга и только там за колючкой познакомились. Очень мало было тех, кто с воли знал друг друга. ВСХСОН -- это была партия, и у них даже было оружие, и они планировали посадить на трон А. Огурцова. КГБ перепугался, когда вышел на них. Их брали по разным городам. У них была уже разветвленная сеть, хоть и не очень большая. Была цель, программа. А мы шли сами по себе. То есть мы были на воле разобщенны, а в лагере планов не строили, так как боролись за свои права, нарушаемые в заключении ментами. Мы все-таки пытались образумить эту власть. Большинство, во всяком случае. Я же считал, что советскую власть надо свергать, но многие отвечали мне, что хватит революций, уже получили в 1917 году и достаточно. Необходим поступательный прогресс и так далее. 

 

Скажу еще, что во Владимир приезжали чекисты, которые были в штатском, себя не называли, и тюремный чекист Обрубов вился перед ними ужом, то есть это были какие-то высокопоставленные гэбэшники. Вызывали нас и задавали такие вопросы, за ответы на которые на воле сажали. Да и за сами вопросы тоже. Как мы полагали, они хотели знать правду о стране, ведь на воле им правду никто не сказал бы. А мы выписывали десятки газет, журналов и знали больше обычных людей, да и чекистов тоже. Ведь мы не работали, а только читали, обсуждали положение в стране и за рубежом, спорили, делали выводы, искали подвохи. Мы наловчились читать между строк заретушированный советским словоблудием смысл статей. Мы были фактически аналитическим центром, и чекисты хотели знать, что думает враг.

 

Обрубов сидел у нас под дверью на табуретке и слушал разговоры. Он ведь составлял докладные и передавал их выше. А там делали выводы. И к концу первого года нашего пребывания в тюрьме стали приезжать кэгэбэшники для собеседования. Было несколько случаев, когда ребят забирали в Москву на перевоспитание и там пытались обработать, но тщетно. Из нас никто не написал помиловок, хотя предлагали всем. Я чекисту ответил, что если я напишу помиловку, то он первый  в душе станет меня презирать, если он нормальный человек. 

 

Как у вас протекали дни во Владимирской тюрьме?

 

Витольд Абанькин: В тюрьме у нас был свой распорядок. После завтрака тишина: читаем, учим языки и так далее. Потом прогулка. И уже после нее обсуждение всего. Радио, чтобы не орало, заткнуто бушлатом. Но когда шли последние известия, прислушивались, обсуждали. Потом обед. И после обеда опять тишина. Если что-то срочное кто-то прочитал, то обсуждали пару минут. И вот как-то сидим в тишине и слышим за дверью храп. А это Обрубов уснул на табуретке. Алексей Сафронов разбегается и бьет ногой в дверь. За дверью грохот и ругань. Обрубов свалился с табуретки и костылял нас. Вечером, после ужина, обсуждаем прочитанное в журналах и газетах, спорим, читаем стихи, рассказываем разные истории. Это у нас творческое свободное время. 

 

Расскажите про какой-нибудь из таких "творческих вечеров". 

 

Витольд Абанькин: Сидим во Владимире с Буковским. И тут по радио передают стихи Роберта Рождественского, посвященные Лене Брежневу. Мы были в шоке! Стали обсуждать, как это он мог. Может, заставили, может... А у меня сразу в голове четверостишие: "За подачку, за липкий от рук их кусок, ты продал свои душу и тело. Так возьми ж у них крови народной глоток и запей свое черное дело". Бук даже скривился: "Фу, как ты написал противно. 'Липкий' -- какая гадость. Но точно сказал. И угораздило же его".

 

И я пишу на радио письмо Роберту с этими стихами. Отдаю дежурному утром. А через несколько дней мне 15 суток за нарушение режима, выразившееся в том, что я переговаривался с соседями по унитазу. Спрашиваю уже в карцере офицера: "За что посадили конкретно?" -- "За Рождественского", шепнул он мне, оглядываясь.

 

Читаю в "Правде" статью о том, что американская пропаганда клевещет на Кубу и на ее лидера Федю Кастратова (так мы его называли). Никаких кубинских войск в Анголе нет и быть не может и тра-та-та, тра-та-та. Я вырезаю статью. Знаю, что это ложь "Правды". Проходит месяц и в "Правде" новая статья. Да, мол, воюют кубинские войска в Анголе, помогают ангольскому народу в борьбе за независимость. И опять в чем-то виновата Америка. Вырезаю и эту статью и посылаю обе вырезки в лживую "Правду" с вопросом -- чья же пропаганде лжет? Проходит неделя. И мне дают 15 суток карцера за то, что моя кружка осталась на ночь на столе. Все в шоке! Такого еще не было. Кружки стоят у многих на столе, но посадили меня, выдав за нарушение режима. Сижу в карцере. Открывается кормушка, и ко мне заглядывает садист подполковник Угодин, зам по режиму (он наблюдал, как убивали зэка Тихонова). "Ну, как,  Абанькин, Вам сидится? Жалобы и заявления есть?" -- "За что посадили, конкретно? Кружка -- это же чушь собачья!" -- "Ну, Абанькин, Вы же считаете себя умным, а не понимаете, что это за то, что Вы "Правду" поймали на лжи". Заулыбался ехидно и ушел.

 

Владимирская тюрьма была одной из самых страшных тюрем СССР. Расскажите о ней что-нибудь ещё.

 

Витольд Абанькин: Прогулочные дворики во Владимире находятся на крышах корпусов. И мы три года не видели зелени. Ни травы, ни деревьев, ни цветов. Только небо в решетку, и мент наверху ходит на фоне неба. А ведь там сидели люди по 10, 15 и более лет. И вот как-то ветер занес к нам во дворик кленовый листок. Это было чудо! Схватили листок, давай рассматривать, прижимать к губам, к щекам. Радовались, как малые дети. Принесли его в камеру, и он лежал у нас на столе. Потом высох, но мы его не выбросили. Засыпаю ночью и в голове:

 

Где-то весна и где-то свобода

Где-то цветы и где-то ждешь ты.

Ну а у нас нет времени года,

а только решетки, да стены тюрьмы.

Ветер-шалун, играя на воле,

как-то занес к нам кленовый листок.

Мы восторгались творением Божьим 

и проклинали и власть и свой срок.

Ты не грусти и прости, если сможешь,

скоро вернусь я в родной наш Ростов.

В дверь постучу и отдам в твои руки,

пахнущий полем букетик цветов.

 

Сейчас это одна из моих песен.

Витольд Абанькин: "Буковский рисовал замки во Владимире, а я сделал замок, как украшение сада".

Про Вас известно, что Вы не только поэт, но и музыкант -- Вы прекрасно поёте, у Вас в Ростове была своя группа, Вы делали студийные записи, снимали клипы. Этот талант у Вас врождённый или Вы трудились над постановкой голоса? 

 

Витольд Абанькин: Отец говорил, что моя мама хорошо пела и играла на пианино и гитаре. И в 12 лет мне захотелось петь и я стал пробовать петь песни Робертино Лоррети. Получалось здорово, один в один. Но я не хотел петь пионерские и комсомольские песни, поэтому талант свой скрыл, петь отказывался и имел годовые двойки по пению. А дома запирал двери, окна и пел, пел, пел. Так совершенствовался мой голос. Даже отец не знал, что я пою. Если бы в школе я открыл рот, то заставили бы петь муть коммунистическую и комсомольскую. 

 

И вот сидим во Владимире. А был такой мент, добродушный мужик -- откроет все кормушки, черпаки обед раздают, а он спит у тумбочки. Черпаки носят записки (ксивы), подогрев (курево и продукты), а он храпит. И я высовываю голову в кормушку и запел на весь этаж: "Завьялкин, я скрывать не стану, безумно я люблю сметану". Завьялкин -- начальник тюрьмы, полковник. В камерах сразу тишина. А Вовка обалдел и говорит: "У тебя голос такой, почему ты не поешь?" Я сказал, что это так, балуюсь, что нет никакого голоса. А по тюрьме пошли слухи, что сидит оперный певец. И уже потом я Вовке послал свои песни. Он был в шоке, говорил, что я загубил талант. А я ему отвечал, что петь красную муть -- лучше вообще онеметь.

Эта песня группы "58-я статья" называется "Этап". Автор музыки, слов и вокалист -- Витольд Абанькин. 

Были во Владимирской тюрьме отчаявшиеся люди?

 

Витольд Абанькин: Идем как-то по коридору тюрьмы на прогулку: Алексей Сафронов, я и Бук. Впереди старичок мент, который служил в тюрьме более сорока лет. Добродушный, незлобный старичок. Называл зэков "ребятки". Бук идет справа у стены и дверей камер. И вдруг у одной камеры он поскользнулся, я его подхватил. Он чуть не упал. Смотрим на пол, а у двери камеры какая-то темная жижа. Старичок перепугался. Мы его спрашиваем: "Что это такое?" А с утра был какой-то шум в коридоре, и зэки лупили ногами и мисками в двери. "Ребятки, пошли, пошли, скорее, увидит кто-то". Поднялись по лестнице и вошли в прогулочный дворик. Я ногой дверь придеражал и опять спрашиваю старичка, в чем дело. "Да сидит тут один, говорит, что невиновен, требует прокурора, жалобы все время пишет. Кому он нужен, что тут -- одни виновные сидят? Прокурор к нему не едет. Вот и вспорол сегодня себе живот и кишки вывалил на кормушку". Мы в шоке! Спрашиваем: "И что дальше?" "А что, -- говорит старичок, -- кишки вправили, зашили ему в санчасти живот, и лежит он там теперь, стонет, дурачок. Правды тута не добьешься". 

 

Из рассказа Витольда Абанькина "Уши в конверте": 

 

Что только не происходило в лагерях и тюрьмах! Об этом писали Солженицын, Шаламов, Дьяков и многие бывшие политзэки, прошедшие все круги ада советской пенитенциарной системы. О многих жутких случаях протестов против насилия слышал и я от очевидцев, но то, что произошло во Владимирской тюрьме в 1975 году, выходит далеко за рамки известного... 

 

Каждый день во Владимирской тюрьме в 6 утра включали радио, а надзиратели шли по коридорам тюрьмы и били ключами по кормушкам, что означало подъем. Тюрьма просыпалась, умывалась, отправляла естественные нужды и готовилась к завтраку. А по радио гремел всем осточертевший советский гимн. За ним следовала зарядка, а потом целый день советская власть хвалила сама себя и проклинала капиталистов. 

 

Всё это давно надоело и уголовникам, и нам, политическим. Мы протестовали против того, что радио невозможно было выключить в какой-либо камере, так как включал его дежурный офицер тюрьмы на вахте. То есть выключатель был один, и слушать передачи должна была вся тюрьма. 

 

Уголовники ломали репродукторы, сорвав решетки с ниши над дверью, где они были укреплены, затыкали ниши бушлатами, чтобы заглушить звук. За это, конечно, карали: сажали в карцер, лишали возможности покупать продукты питания в ларьке, лишали на месяц переписки. Но зэки не унимались и по 16 часов в сутки слушать советское радио не желали. Не все, конечно, но большинство. 

 

Мы, политические, писали жалобы и даже голодали сутки в знак протеста против насильственного оболванивания. Но всё было тщетно, и мы, по примеру уголовников, заткнули нишу с радио куском бушлата. Нет, радио мы слушали -- некоторые передачи, последние известия. Но часто оно мешало нам, так как мы изучали иностранные языки, читали, писали жалобы и заявления-протесты, просто обсуждали происходящее в стране. В общем, слушать радио, да еще громко включенное по 16 часов в сутки было просто кошмаром.

 

И вот однажды на утреннем обходе, когда новый дежурный офицер с надзирателями принимает смену, а старый сдает ее, в одной из камер, где сидели "полосатые", то есть особо опасные рецидивисты, офицеру вручили толстый, покрытый бурыми пятнами конверт, склеенный из оберточной бумаги-кулька, в котором отпускали в тюремном ларьке конфеты подушечки по рублю за кило. Адресован конверт был Брежневу. И только потом один из надзирателей с оглядкой и шепотом рассказал нам, что было в том конверте. Отрезанные уши! Их отправил Генеральному секретарю КПСС один из "полосатых" зеков и написал в письме: "На, падла, тебе мои уши. Мне надоело каждый день слушать по радио твою коммунистическую блевотину. Прицепи мои уши какому-нибудь своему шестерке, и пусть он тебя слушает в четыре уха". Надзиратель также сказал с ухмылкой, что когда офицер открыл конверт, ему стало плохо. 

 

Тюрьма была потрясена! Ненормальные, садистские меры перевоспитания порождали и бесчеловечные, жестокие формы протеста. Зэки глотали ложки, гвозди, колючую проволоку, прибивали гвоздями половые органы к нарам, вешались, вскрывали вены, зашивали себе рты, вспарывали свои животы и вываливали в коридор через кормушку кишки, требуя прокурора, но на это мало кто обращал внимания. Зэков в отместку избивали, добавляли сроки, убивали, бросали в пресс-хаты...

 

Вспоминая тюрьму, места заключения, я не могу точно сказать, кто был более преступен: зэки или те, кто их охранял и перевоспитывал. 

Витольд Абанькин: "Это моя картина-декорация 'Советский серп и молот'. С помощью этих инструментов срубали головы и затыкали рты". 

Как человек может дойти до такого предела?

 

Витольд Абанькин: Не пугайтесь, это "полосатые". А они полностью отмороженные. Ведь сидели по 15-20 и более лет несколько раз, и так вся жизнь за решеткой, с исковерканным сознанием. За жизнь -- а разве можно назвать жизнью десятки лет в тюрьмах? -- они не цеплялись и издевались над своим телом назло ментам и советской власти.

 

Имеет ли смысл наказывать людей за преступления тюрьмой? Имеет ли тюрьма, на Ваш взгляд, какой-либо вообще воспитательный смысл? Ведь есть и юристы, и философы, которые считают, что тюрьма не может принести человеку ничего, кроме вреда.

 

Витольд Абанькин: Люди делятся на разные категории. Один совершил преступление (зачастую по глупости) и достаточно его арестовать, посадить в камеру, а потом можно выпускать. Он всю жизнь будет вспоминать камеру и чудо освобождения. И уже никогда не преступит закон. Другой сломается в тюрьме и станет животным. Третий затаится, будет делать вид, что завязал. Выйдет и будет похитрее. Другой привыкнет к тюрьме, к неволе. Люди ко всему привыкают в большинстве. Я как-то три месяца сидел один во Владимире. Это лучшие месяцы моей жизни.

 

Не может быть.

 

Витольд Абанькин: Вы в шоке? Никто не мешает, думается, память работает, творчество прет. Писал. Все забрали. И приехал кэгэбэшник из Москвы. "Мало Вам, Абанькин, двенадцати лет? Ну, мы люди щедрые -- раз просит человек, даем". В первой части интервью я описывал факты типа убийства Тихонова в тюрьме. Я ему сказал, что готов сесть еще на пятнадцать лет, но если в моих записках есть хоть один мизерный факт вранья. "А так, -- говорю, -- сажайте. Но у США пшеницы закупите, а то они вам введут эмбарго из-за меня, и народ с голоду вас сожрет". Как раз с пшеницей был скандал. Американские профсоюзы грузить суда советские отказались. 

 

Информацию об этом посещении чекиста и угрозах перебросили на волю, и Андрей Дмитриевич Сахаров предпринял какие-то шаги. Больше я не видел этого кэгэбэшника. Есть фильм "Шахматный гамбит". Там немцы взяли интеллектуала и не знали, как сломать его. И один гестаповец сказал, чтобы ему ничего не давали читать. И это человек поплыл, но... представилась возможность украсть у немца брошюру "Шахматная школа игры". И он выучил все ходы и потом обыграл чемпиона мира. Уголовнику в тюрьме легче: подрались, укололись, нажрались самогона, мента раскололи... у них жизнь проще. Они в тюрьме обговаривают новые преступления, держат связь с волей, вербуют ментов и так далее. А вот мыслящему трудно, поэтому я в одиночке и выложился. На воле, дома, такого быть не может. Там утром сделал зарядку, кормушка открылась, дали баланду, пишу, думаю, никаких раздражителей. Отвлекаться не на что. Потом прогулка. Я не ходил. У меня в камере чисто -- полы протер, форточка открыта, воздух свежий. Пишу, пишу, пишу. Обед. Опять пишу, думаю. Ужин. И опять пишу, думаю. Никто не отвлекает. На воле и в лагере это невозможно. 

 

Тюрьмой можно большинство людей запугать, если, как в СССР и в России. Я был в тюрьме в ФРГ. Попросил, и меня отвезли в действующую тюрьму. Я был в шоке. Там с зэком няньчатся. Он видит, что нужен стране, государству. Сидят в камерах, двери открыты. Классы, где всему научат, при желании. И учатся -- ведь на воле надо будет работать. На каждом этаже психолог-женщина, так как мужчина, тем более преступник, лучше раскрывается женщине. Выходит на волю, и зэка ведут социальные службы два года, помогают вживаться  в общество. Они не имеют права говорить, что он бывший зэк. Нет нарушений -- на выходные отпускают домой. А какое питание! В камерах телевизоры, нормальная постель. Не камера, а комната. На окнах нет решеток, нет вышек, нет колючей проволоки.

 

Приехал я из Германии и в ГУФСИНе все это рассказывал. Написал им рекомендации. Но... у нас Россия, нам с немцами не по пути. У немцев 1,5% рецидива, а у нас 70%. Вот вам и ответ. Немец кошелек отберет, ножом пригрозит, и все. А наш кошелек отберет и ножом пырнет. Зачем? Озлобленность всех на всех. Не против власти, которая их давит, а друг на друга зверем смотрят, будто окружающие виноваты в хреновой жизни. Все это есть в моей "Страшной книге". Почитайте, как я Борису Ельцину рассказал, что творится в лагерях, и как с этого пошла гуманизация. Я ведь ему свой план предложил и сработало. Я зэкам и говорил потом, когда был в Общественном совете при ГУФСИН области, чтобы молились на Ельцина.

 

Вы ведь в Германии не только слушали их рассказы, но и сами рассказывали о своём опыте и своей судьбе.

 

Витольд Абанькин: Это я на встрече с немецкими школьниками во дворе тюрьмы в Потсдаме. 

Из статьи про Витольда Абанькина в немецкой газете:

 

"Боритесь за свои гражданские права и не делайте глупостей, которые могут дорого вам обойтись". Это послание Витольда Абанькина молодым людям. Абанькин говорит, что вера в Бога и надежда, что добро победит зло, дали ему силы выжить в заключении. Так или иначе, как бы абсурдно это ни звучало, заключение также имело и свою хорошую сторону. Он познакомился со многими прекрасными людьми, известными художниками, поэтами, некоторые из которых провели почти всю свою жизнь в лагерях. Абанькин сегодня посещает тюрьмы и лагеря и работает над публикациями трудов поэтов. Недавно он основал музыкальную группу под названием "58-я статья" в своем родном городе Ростове-на-Дону. 

А это в Магдебурге в 2000 году. Это здание прокуратуры, где меня судили. Я был на открытии Музея в Потсдаме в тюрьме, где сидел, а потом меня повезли на выставку в Магдебург, где были представлены документы по политическим делам против немцев и советских солдат. Фото внутри здания и снаружи.

Поддерживаете ли Вы связи с Германией?

 

Витольд Абаньнкин: Получил письмо от Наташи из ФРГ. Она моя переводчица. Пишет, что там будут проводить презентацию моего военного билета и просили рассказать, был ли билет при мне, когда я бежал, и когда я его получил на руки. Ответил, что билет всегда в кармане у военного. Это как паспорт. Выдали при освобождении, и я его передал в музей.

 

В чем, на Ваш взгляд, главное расхождение взгляда властей на пенитенциарную систему в России и на Западе?

 

Витольд Абанькин: В Европе и Америке в лагерях содержат зэков по Христу. Ударил по одной щеке, подставь другую. То есть совершил преступление, а государство создает ему не кошмарные условия, как в ГУЛАГе было, а человеческие. Насилием, жестокостью человека можно запугать, сломать и превратить в животное, но он будет ненавидеть государство и в любую минуту укусит. Поэтому немцам и сдавались в плен тысячами. Насилие и жестокость блокируют совесть, и человек отвечает таким же насилием. Даже совершивший тяжелое преступление. В "Страшной книге" все это есть. Когда чекист московский ко мне приехал и пугать стал новым сроком, я ему рассказал, как в 1974 году в декабре, как раз десятого числа (День прав челoвека) менты убили уголовника. Его повели к врачу по коридору тюрьмы, а навстречу шла медсестра -- жена какого-то надзирателя... И это зэк хватает ее за мягкое место. Менты заводят его в пустую камеру и начинают бить деревянными молотками на длинных ручках. Этими молотками, когда зэков выводят на прогулку, стучат по решеткам и стенам. Если решетка дребезжит, то она подпилена. А если стена пробита и заклеена бумагой, покрашенной под цвет стены, то ее молоток пробивает. В общем они его забили. Но он еще живой. Лежит, умирает. Входит медсестра. Становится над ним так, что он у нее между ногами. Задирает подол и говорит со злорадством: "Хотел? На!" Менты садисты, звери. Но какова медсестра. 

 

Так вот этот чекист сразу потух, стал допытываться, знаю ли я фамилию медсестры, ментов. Я ему сказал, что не знаю, но мне сообщат. Да, зэк дурак. Уголовники вообще без тормозов. Но убивать за такое! Я бы дал ему по шее и все. Рассказывает мент, как в уголовной зоне зэки хранят шприцы, завернутые в грязную тряпку под камнем где-нибудь в зоне. Ловят кошку, берут ржавой иглой у нее кровь и колют себе. Начинается реакция отторжения. Зэк падает на землю и корчится в судорогах, изо рта идет пена. Затихает. Лежит, словно мертвый. Потом встает. Идет, шатаясь и говорит: "Ух, кайф словил!" И ничего, живой. Вот ученым вопрос задать -- что это такое? 

 

Нечеловеческие условия в лагерях порождают и такие же нечеловеческие меры борьбы со злом. То есть зло на зло. И конца этому не будет. Поэтому Христос и сказал о щеках. Не знаю, у кого опять поднимется рука ударить, если человек подставит другую щеку. А совесть есть в каждом. Притупленная, задавленная жестокостью и несправедливостью, но есть. И ее может пробудить только доброта. В царской России убийц жалели, молились за них, так как считалось, что они пойдут в вечный ад, что они заодно с сатаной, а значит не будет им Воскресения. Все это есть в моей книге.

 

Как вы думаете -- как Буковскому удавалось ладить с уголовниками во время его первого срока?

 

Витольд Абанькин: Да, он сидел в уголовной зоне по 190-й статье. И там научил уголовников играть в преферанс, где считать надо. Я карты в руках в жизни не держал и не понимаю в них ничего, и слава Богу. Так они его на руках носили за это. Он же их обыграл, а они губы надули. Обыграть уголовников -- это не просто. Они ведь помешаны на картах. И он их научил. Было на него в зоне покушение, как он говорил. На него бросился один с табуреткой. Вовка увернулся, но он задел его. Набежали воры, переломали кости уголовнику и приставили к Вовке охрану. Потом выяснилось, что в зону приезжал чекист и долго говорил с операми. Потом главный пахан зоны был перeведен в другой лагерь, и когда его увозили, сказал всем: "Берегите его. Мы сидим каждый за свое, а он за всех нас". И Вовка отсидел нормально. 

 

Вы во Владимире ведь тоже старались о нём заботиться? Например, пытались сделать так, чтобы он не курил так много.

 

Витольд Абанькин: Вовка называл меня садистом, когда я высыпал махорку в унитаз. Я высыпал ее в унитаз, а он злился. Я ему говорил: "Вова, чекистам надо, чтобы ты быстрее подох. Но из моих рук ты яда не получишь". Вовка курильщик жуткий, а мы трое некурящие. Я ему говорю: "Вова, ты демократ, и мы тоже. Можешь засунуть свои смолокурки себе в уши, в нос, но чтобы мы дымом не дышали? Вон форточка, дыми туда". И он все время висел на решетке и дымил. Мент открыл кормушку и спрашивает, что он там делает. А я менту говорю, что он пытается решетку смолокуркой пережечь. Мент хохотал до упаду. 

 

Ещё в первой части интервью Вы рассказывали, как из подручных продуктов сделали Буковскому торт на день рождения в 1975 году. Какие ещё подарки заключенные дарили друг другу?

 

Витольд Абанькин: Сидел с нами во Владимире Гунар Роде, латыш. Ненавидел красных люто. И вот у него день рождения. Готовим ему подарки. Кто ручку, кто тетрадь общую, кто книгу. А я сделал из хлебного мякиша лимонку, раскрасил ее, когда высохла, черной пастой от шариковой ручки. Из ручки сделал типа бойка и скобу из ложки, обточил о бетон пола. Лежит на столе -- настоящая граната. Два дня на прогулку не ходил и делал ее. Положил в конверт и вручаю Гунару. Что было! Он ее чуть не целовал. Скакал по камере с ней и спал с ней. Потом я ему говорю, что надо от гранаты избавляться. Будет шмон -- найдут, загремим все в карцер. Он согласился с сожалением. И я выбрасываю гранату из кормушки, когда стоял тот мент, который все кормушки открывал. Граната покатилась по полу, гремит. Она же твердая. Черпаки врассыпную, в камерах шок. Потом чекист Обрубов и опера бегали по камерам и пытались узнать, чья граната. А Вовка говорит, когда я вручил ее Гунару: "Ну ты, Витольд, даешь! Я б такого в жизни не придумал! С тобой опасно связываться. Как большевики проморгали такой талант криминальный!"

 

Заключенные же мастера на все руки.

 

Витольд Абанькин: Мы постоянно писали жалобы о том, что происходит в тюрьме, а там нарушений была масса. Информацию нам поставляли уголовники. Даже менты обращались, когда сталкивались с какой-нибудь несправедливостью на воле. И мы им жалобы писали. Но операм и чекисту надоело это и однажды нам сказали, когда мы заказали бумагу и конверты, что этого ничего нет в тюремном ларьке. Я  тут же предлагаю ребятам склеить хлебным клейстером конверты, а полосы белые полей пустить для написания адресов и для самой жалобы, как письмо турецкому султану. У политзаключенного Вудки было более тысячи марок. Ему надо было истратить деньги на канцтовары, и он купил марки. Вовка от моей идеи обалдел и говорит: "Вот ты на выдумки разные горазд!" 

 

Взялись за дело. Наклеили конвертов, вырезали заточенной ложкой белые полосы, написали адреса, жалобы. И утром с камеры -- нас сидело 4 человека в шестиместной -- выдаем дежурному офицеру 50 конвертов, связанных веревочкой. У офицера и ментов глаза на лоб. А через час прибегает режим и приносит пачку бумаги, и конверты, и наши жалобы. Просит, чтобы не отправляли. А мы на дыбы. Ушел с нашими жалобами убитый. Многие менты говорили: "С ними не могли справиться в лагерях и спихнули сюда. A что мы теперь будем делать? Наши жены и дочери пишут сопроводиловки, руки и пальцы от ручек онемели. Была бы наша воля, мы их всех за границу отправили бы”. 

 

Насколько суровы были нравы в уголовных зонах?

 

Витольд Абанькин: В уголовной зоне зэки карали жестко за провинность зэка перед зэками. В соседней зоне повар проиграл мясо в карты. На зэка тогда приходилось 15 гр. в сутки, да еще десятого сорта, то есть кожа, хвосты, кишки... Приходят зэки на обед, а он их встречает и просит прощения, говорит, что проиграл мясо. Они его заталкивают в котел с водой, закрывают крышку и включают газ. Двери кухни подперли лавкой. Узнали менты, выбили раму, влетели в кухню и освободили повара. С тех пор он боялся брать карты в руки.

 

Попадает к нам уголовник. Он в чем-то провинился в уголовной зоне и чтобы спасти свою шкуру, написал пару листовок и прилепил на штабе. Ему дали 70 статью и бросили к нам. Он не мог понять, куда попал. Ножей нет, драк нет, никто не ругается матом, все спорят о чем-то, чего он не может понять. Зэки ходят с книжками, многие говорят на английском. Никто ему не угрожает. Месяц он ходил и диву давался. И вот в зону приехала комиссия из Управления. В лагерь входят начальник лагеря майор Котов, зам по режиму, опера, члены комиссии. А этот уголовник семенит по дорожке с закопченной кружкой, в которой сварил на костре чифир. Котов, чтобы показать свою власть: "Осужденный, почему  не здороваетесь?" И этот зэк бросает кружку на землю, чай выливается, падает на колени, ползет к Котову, обхватывает руками его сапоги и кричит: "Прости, барин! Прости холопа, больше не буду!" У Котова шок, комиссия разворачивается и бегом из зоны. Мы тоже обалдели. Вот это да! Собрали чая и отдали этому зэку.

 

Это же прекрасный пример намеренного применения абсурда в конфронтации -- как этот зэк в утрированной форме показал пропасть между официально заявляемыми в СССР идеалами и их противоположностью, которая царила везде в стране. Многие заключенные, мне кажется, могут поставить на место любого, даже самого изощренного полемиста, не просто вертухая. И, конечно, трудно забыть, как Вам следователь в тюрьме КГБ в Потсдаме угрожал высшей мерой и спрашивал: "Хочешь жить?" А Вы ответили: "Смотря как".  

 

Витольд Абанькин: Сижу я в карцере на полу, так как нары поднимаются и примыкаются к стене на день. Входит Котов. 

 

- Почему не здороваетесь, Абанькин? 

 

Отвечаю, что по нормам морали здоровается первым входящий. 

 

- Я к себе вхожу, это моя зона и мой карцер. И есть закон. И тут нормы морали не действуют.

 

- Раз нормы морали не действуют, -- отвечаю, -- то буду с вами откровенным. Вы мент, а я зэк. А разве может нормальный зэк желать менту жить в здравии? Это противоестесственно. Я буду вас приветствовать "Сдохни". 

 

Добавил еще 15 суток карцера.

                         Кадр из видеоклипа "Осень ранняя" группы "58-я статья".

Витольд Андреевич, расскажите, пожалуйста, что-нибудь смешное из лагерной жизни.

 

Витольд Абанькин: Вот вам лагерные хохмы. У одного политзэка было записано в приговоре "во время судебного заседания злобно молчал и антисоветски улыбался". На Алексея Сафронова капитан Журавков написал рапорт: "...осужденный Сафронов долго и злобно смотрел на меня". Чекисты вызвали Алексея и вместе с ним посмеялись. 

 

Майор Федоров, придурок 36-го лагеря, как-то спорил с зэком: "Вы что кричите на меня историческим голосом, я вам кто?!" 

 

Менты всегда хотели сломать политзэков любым способом. Придумали СВП (совет внутреннего порядка), то есть зэки должна были ходить по зоне с красными повязками с этой надписью, как дружинники, и следить за порядком. Мы не уголовники, у нас не было драк, скандалов и тому подобного. Но это входило в ломку зэков. Также зэки должны были участвовать в общественной жизни, то есть выпускать стенгазету, стучать, участвовать в художественной самодеятельности. 

 

И вот в 1967 году на 7 ноября менты с бывшими полицаями, которых называли фашистами за службу у немцев, устроили концерт. На сцене стояли длинные скамьи. В третьем ряду высокие, во втором такие же, но чуть ниже, и в первом ряду зэки стояли на полу, амфитеатр получался. В зале сидели менты с женами, кэгэбэшники, вольнонаемные, а уже сзади политзэки. Андрей Синявский на этот концерт не пошел. И вот представьте себе, бывшие полицаи, которых считали ставшими на путь исправления и советовали нам, молодым, брать с них пример, запели "Ленин всегда живой". Мы были в шоке. И тут у одного полицая, который стоял в третьем ряду, на высокой скамье с краю, выпала вставная челюсть и запрыгала по полу. Он соскакивает со скамьи, ловит челюсть, засовывает ее в рот, запрыгивает на скамью и продолжает петь. Зэки выползали из зала на карачках. Хохотали менты, чекисты, а жены плакали от смеха. Но самое главное не в выпавшей челюсти, а кто пел песню о Ленине. Синявский очень жалел, что не пошел на концерт. Такого больше нигде не увидишь. Хор фашистов поет о Ленине. 

 

Удивительно, что в заключении Вы пересеклись с целыми пластами истории СССР, живыми участниками ключевых исторических событий. 

 

Витольд Абанькин: По приговору суда все, кто шел по делу министра Абакумова, были расстреляны. Но это в газете. А на самом деле... Чернов был в одиннадцатом политлагере заведующим складом вещей заключенных. Броверман -- заведующим складом готовой продукции. Либенсон работал бухгалтером. У всех сроки были по 25 лет. Иногда к Бровермaну приезжали из Москвы какие-то чины в штатском, и он с ними просиживал в штабе до двух-трех часов ночи. Штаб окружали менты, чтобы никто не подслушал разговоры. Броверман выходил оттуда под хмельком. Приносил мешок колбасы, шоколада, масла, конфет. Наверное, он делился опытом с московскими чекистами. А, может, они у него брали компромат на кого-то из высокопоставленных чиновников. 

 

Броверман был начальником следственного отдела НКВД в Ленинграде, где пытали и убивали людей. В 1967 году исполнялось 50 лет октябрьского переворота, и Броверман всем молодым говорил, что если мы будем себя хорошо вести, нас освободят. Предлагал "помогать" администрации, то есть стучать. В уголовных лагерях также распространялась информация о массовой амнистии. Зэки пахали, как черти, дисциплину не нарушали. И вот 7 ноября. Никого у нас не помиловали и не освободили. Да мы и не верили в это. А вот уголовники... в женской зоне из более тысячи зэчек освободили только 14 человек, и зэчки подняли бунт, отказались работать... В общем, неделю там улаживали конфликт. Так было по всем лагерям. Зэки бросали работать, так как их нагло обманули. 

 

Вы, наверное, и бандеровцев тоже застали?

 

Витольд Абанькин: В лагере №11 я прославился в первый день пребывания. Пригласили меня бандеровцы, заварили чай в черной, закопченной кружке, прикрытой прожженной рабочей рукавицей. Бутерброды со смальцем, дешевые конфеты-подушечки. Задают вопросы, гоняют по кругу кружку с чифиром. Я попробовал и... горечь страшенная, в горло не идет. Они смеются, разбавили мне чифир водой в отдельной поллитровой банке, и я пью. Стали вспоминать разные истории из лагерной жизни, и внимание ко мне постепенно ослабло. Я беру кружку и ухожу. За бараком песком натер ее до блеска, вымыл и возвращаюсь к ребятам. Видели бы вы их физиономии. Они обалдели, когда я поставил сияющую кружку на стол. Была немая сцена. "Ты что наделал? Зачем почистил кружку?! -- вскричал один из них. -- Да мы в ней уже 15 лет чай варим, а ты, а ты... Теперь же чай будет со вкусом алюминия. Ты что натворил?! Ты хуже гэбэшника!" И стали все хохотать. И когда успокоились, один сказал, что теперь им придется брать кружку для заварки у лесных братьев или верующих. И с тех пор на меня в зоне показывали пальцем и говорили: "Этот новенький, Абанькин, бандеровцам козу заделал, кружку ихнюю почистил". Даже менты смеялись и подкалывали меня. Я, Алиса, вырос с отцом-моряком в идеальной чистоте, к которой он меня приучил. Я каждый день протирал полы, все у нас сияло и сверкало, как на подводной лодке или корабле. И когда я увидел эту страшную черную кружку, сработал рефлекс. Потом я понял, что зэки правы. Алюминий отдает свой еле заметный запах чаю, кофе, воде и портит вкус. Об этом даже не раз читал. Вот так я прославился сразу.

 

Из рассказа Витольда Абанькина "А расскажу я вам...":

 

Расскажу о Петре Григорьевиче Опанасенко. Познакомился я с ним зимой 1967 года в лагере номер 11 в Мордовии, в поселке Явас. Тогда он уже считался старым лагерником и был пожилым человеком. Под окнами барака развел цветник, а меж цветами зеленели петрушка, укроп, салат. Нет, цветы не были маскировкой, он любил их всей душой, ухаживал, любовался ими подолгу, и лицо его смягчалось, глаза, и без того теплые, светились детской радостью. Из петрушки, укропа, салата он делал "тюрю" и раздавал зекам в лагерной столовой как приправу к щам. И шулуюмка лагерная шла за милую душу. Когда случается у какого зека день рождения, был он полицаем или политическим, Петро Григорьевич незаметно клал напротив именинника несколько цветочков.

 

Но зэк в лагере должен страдать, мучиться, неволя не должна казаться ему домом отдыха. Зэк не должен улыбаться, петь песни, зэк должен, обязан стонать и плакать. Такова суть советской исправительно-трудовой системы, которую иначе как бесчеловечной не назовешь. Помню, как у одного из зэков в длинном его приговоре было записано, что во время суда он "злобно молчал и антисоветски улыбался". Вот до таких парадоксов доходило судебное производство тоталитарной системы, созданной для того, чтобы человек превратился в безропотное животное, подчиняющееся воле хозяина. 

 

Однажды утром все увидели растоптанные ментовскими сапогами цветы Петра Григорьевича. Они, вперемешку с укропом, петрушкой и салатом, изломанные, смятые и грязные, лежали на исковерканных грядках. Я не видел слез на глазах старого зека, но глаза его потухли, потемнели, не стало в них ни света, ни тепла. В моей груди полыхал пожар ненависти и мести. Я был очень эмоциональным, слишком близко к сердцу воспринимал любую несправедливость, к кому бы ее не проявляли, и готов был даже к жестоким действиям. 

 

Рядом с рабочей зоной находились за забором теплицы, в которых продавшиеся администрации зэки, в основном бывшие полицейские, выращивали для нее овощи. Улучив момент, когда меня никто не видел, я зашел за столовую. В моих карманах лежали большие, тяжелые железнодорожные гайки. Сколько побил я стекол у теплиц, не знаю, но шуму и разговоров было много. Погибли овощи и цветы.

 

- Все, Петро Григорьевич, я им отомстил за ваши цветы.

- Який ты горячий. Да разве ж так можно?! Растения не виноваты. А надзиратели -- они ж дурни, не в них дело.

- Но надо же их наказать, -- горячился я, чувствуя все-таки где-то в глубине души, что сделал не все ладно. 

- Да ж они себя и наказали. Цветы потоптать -- это не просто так. А ты не будь таким злым, а то зло тебя спалит.

 

Я даже тогда немного обиделся на него и только потом, когда прошли годы, понял, как был прав старый лагерник. До сих про мучит меня совесть за те теплицы. Хороший урок преподал мне Петро Григорьевич. 

 

Опять он занялся своими грядками, цветами. Я помогал ему, другие зэки тоже носили воду, сорняки вырывали. Вновь затеплились глаза старого украинца. Надзиратели же проскакивали мимо и косились зло, но больше грядки не трогали. 

 

Сидел Петро Григорьевич за то, что боролся за свободу своего народа. Поймали его в городе на задании. Пытали, били, издевались, требовали, чтобы выдал своих, но не на того напали -- ничего не сказал им украинец.

 

Привел Петро Григорьевич чекистов в старый схрон, которым давно уже не пользовались, но не сказал, что у него есть потайной выход. Влез, подняв замаскированный люк, энкавэдэшники за ним спускаются, но тут юркнул Петро Григорьевич в тайный лаз и был таков. От злости энкавэдэшники палили по лесу, кричали и убрались не солоно хлебавши. Долго еще водил их за нос смелый украинец. Но снова арест. Взяли их вдвоем с другом. Опять пытки и побои. В сталинских лагерях ломали украинцев морально и физически. Подельник Петра Григорьевича не выдержал издевательств и повесился. Остался Опанасенко без друга. 

 

И вот расформировали одиннадцатый лагерь, а вместо него создали несколько лагерей поменьше. Расстался я с Петром Григорьевичем. А встретились аж в 36-м в Пермской области, что в поселке Чусовой. Прошло почти четыре года. Поседел старый украинец, ссутулился, совсем дряхлым стал. Но остался он по-прежнему мягким и добрым человеком. И опять цветы сажал в зоне, а между ними укроп, петрушку, салат. Но вместе с тем занялся Опанасенко и врачебной деятельностью, сажал травы лечебные, а где семена брал -- уму непостижимо. 

 

"Я, Абанькин, прежде всего чекист, а потом врач. И мне далеко небезразлично, кому я оказываю медпомощь. Вот вы против советской власти, а пришли ко мне", так говорил мне начальник санчасти лагеря номер 36 "доктор" Петров. Вот и взялся лечить своих товарищей-зеков Петро Опанасенко. Тогда, помню, грибком многие страдали. Накурил старый украинец из березовых поленьев дегтя, мазь из него изготовил по своему рецепту и людям раздавал, объясняя, как пользоваться. Всем помогало. 

 

Рядом с ним, слушая его голос, слова украинские, чувствовал я себя по-домашнему, чем-то родным веяло от него. Вспоминал я, как бывал в далеком детстве на хуторах под Лихой, что в Ростовской области, которые утопали весной в дымке цветущих яблонь, слышал мягкий, такой же, как у Петра Григорьевича, говор. 

 

В 36-м вспыхнула забастовка. Офицер ударил украинца, и мы потребовали, чтобы его судили. 45 человек отправили за это в тюрьму города Владимира, на три года каждого. Снова расстался я с Опанасенко.

 

Три года пролетели в тюрьме в голодовках, мы писали протесты, жалобы, заявления, сидели в карцерах. Всеми силами боролись за Права Человека, против произвола администрации. И вот опять лагерь номер 36. Оставалось мне сидеть десять месяцев до конца 12-летнего срока. Привезли в зону, ошмонали и выпустили с вахты. Друзья встретили и прямо в лоб: "Умер Петр Опанасенко, повесился, не выдержал заключения, старый был, болел..." Как обухом по голове ударила меня весть. Сколько за мой срок умерло зэков, а эта смерть, как гибель Юрия Галанскова, пронзила сердце болью. В один миг пронеслось все, что было связано с Петром Григорьевичем, и, скажу я вам, никогда не видел больше человека, подобного ему. 

 

 

 

 

 

А из Средней Азии были заключенные политические?

 

Витольд Абанькин: Я застал нескольких басмачей узбеков. Вот это были ребята! Красные пришли в село мирно, с красным флагом. Обещали золотые горы, предлагали вступать в колхоз. А у людей овцы, земля, бедных нет, живут хорошо, налаженный быт веками. Отказались. А рано утром налетели, стали поджигать дома, рубить, стрелять. Вот так устанавливали красную, кровавую власть. Сразу все стали нищими. "Ну что, пойдете в колхоз?!" с дьявольской усмешкой. А эти ребята бежали, встретили таких же и стали красных мочить. В чем их вина? Родственников убили, все разорили. Фашисты! 

 

Вот так сижу как-то в карцере, а был у нас молодой узбек. Пришел из армии, его вызывают в военкомат, предлагают на секретную работу. Квартиру дают, зарплату хорошую. Намекнули, что будет там, куда редко кого берут, гордиться будет работой. Парень подумал, что на космодром. Привезли в зону и на вышку воткнули. Он начал брыкаться, но бумаги-то подписал. Потом перевели в надзиратели. А парень спортивный и знал, что я штангой занимаюсь. Это на 36-й зоне было. И давай я его накачивать. Рассказал, с какими узбеками сидел, как красная банда советскую власть у них устанавливала. Хотел, чтобы нам помогал, информацию переправлял. Сказал, что когда вернется со службы, ему надо будет скрывать, что ментом был. Я один сижу в карцере, и он один. Вот так часами с ним болтал. О Новочеркасске рассказал, Сахарове, Солженицыне, что советы творили в Венгрии, Чехословакии, ГДР... И вдруг парень пропал. А потом менты рассказали, что он пришел к своему командиру, сорвал погоны и сказал, что служить не будет, что в лагере сидят честные люди и их посадили за правду. Его на суд чести, а он там такое наговорил, что его сразу вывезли в Узбекистан. Жаль, не помню его фамилии, но он там один узбек был.

 

Буковский писал, что во Владимирской тюрьме были собраны непокорные люди со всей страны. Понятно, что заурядных людей в этой тюрьме не было, но были ли какие-нибудь очень необычные заключенные? 

 

Витольд Абанькин: Старые менты нам говорили, что во Владимире сидел старик под номером вместо фамилии. С ним запрещено было разговаривать, сидел один. Потом его увезли. Но все-таки менты что-то узнали. Это бы лесник в Катынском лесу. И он видел, кто расстреливал польских офицеров. Понимал, что он свидетель, и поэтому бежал в Югославию. Но в СССР у него осталась дочь. И после войны он ей написал письмо. Вот так он попал во Владимир. Когда подняли тему расстрела польских офицеров, я написал письмо в прокуратуру в Москву. Меня вызвали в военную прокуратуру в Ростове, и я все это рассказал следователям. Писал недавно в посольство Польши, но они не ответили.

 

Витольд Андреевич, как все у Вас складывалось после освобождения? Как проходила адаптация к воле после двенадцати лет заключения?

 

Витольд Абанькин: Освободился я 4 августа 1978 года и пятого числа поехал к Андрею Дмитриевичу Сахарову. Я это описывал в первой части интервью. Когда меня вернули в Ростов, через пару дней у меня начали опухать и краснеть ноги. До колена малинового цвета. Щиколотки и до колена распухли так, что я не мог надеть носки и обувь. Я диву давался -- никаких болей, но никуда не могу сходить. 

 

Жил у сводной сестры, которая уже подписала с ГБ сотрудничество. Они ее напугали, сказали, что сыну не дадут никуда дороги, так как он племянник врага народа. И эта дура ничего мне не сказала. Да и я, осел, мог бы сам догадаться. У меня были чистые адреса и телефоны в Москве, куда я отправлял письма и звонил. Но все было поделено и спрятано в разных местах. Что-то она нашла, а, может, они заходили в дом и делали обыск, не знаю. Но в Москве прошли обыски и ко мне были претензии, которые я объяснил, рассказав о сестре. С ней я поругался и ушел на квартиру. Уже позже хотел записать ее признания на камеру, но она умерла. 

 

Так вот с этими странными ногами я поехал на такси в седьмую больницу босиком. Там врачи стали ломать голову, не понимали, в чем дело. Спросили у меня, где я работаю, а я им рассказал, что только что освободился и так далее. И один врач, пожилой, сказал, что я перешел на нормальное питание, да еще обилие фруктов -- и это реакция организма на массу витаминов. Я ведь 12 лет не ел яблок, клубники, малины, груш, винограда, яиц, свежих овощей и так далее. Меня положили в больницу, и я пролежал там целый месяц. Этот врач сказал мне, чтобы я питался только больничным. Это питание хуже домашнего, но лучше тюремного. И оно станет переходным. Я сам виноват -- набросился на виноград, абрикосы и так далее. В общем, через неделю опухоль спала, и пропала краснота. Организм стал входить в норму.

 

В палате появился спортивного вида парень. Никаких анализов не сдавал, врачи вообще не обращали на него внимания, и он прилип ко мне, набивался в друзья. А я купил приемник "Океан", слушал "Голос Америки" и крутил в парке сальто, ходил на руках, отжимался. Он был все время рядом со мной. Я сразу понял, что это гэбэшник. Но не подавал вида. Клял советскую власть, рассказывал о лагерях, кто и за что сидит. И вот выписываюсь из больницы и... приходит участковый и говорит, чтобы я устраивался на работу. 

 

Прихожу на "Элекроинструмент", он недалеко от меня. А в отделе кадров спрашивают, где я был, почему столько лет не работал. Ну я и начал рассказывать за что сел, с кем сидел, кто сидит, о расстреле в Новочеркасске. Сбежалось с десяток человек. Слушали и ужасались. Сказали, чтобы пришел на другой день устраиваться. А утром ко мне заявился подполковник Хохульников К. Н. и сказал, что если я так буду устраиваться на работу, то они вернут меня  в лагерь. На  что я ответил, что подписку о неразглашении не давал. И что я должен был сказать в отделе кадров? Что был на Луне? Или спал летаргическим сном? В общем, чекист обещал сам устроить меня  на работу. И устроил к тете Оле на склад мебельной фабрики грузчиком. А я вырос с ее сыном и часто у них кушал. Отец Виктора Быкодорова был рыбаком и ловил сазанов и сомов. Рыба у них была каждый день. Тетя Оля заботилась обо мне, будто я был беспризорником, всегда давала мне лучший кусок, чем сыну Витьке. Говорила, что без матери это не жизнь. Сердобольная была женщина.

 

Только я начал у нее работать, приходит парень в джинсовом костюме. Тогда такое было очень редко и очень дорого. Я его видел впервые, и он сразу предложил мне бежать из страны. Сказал, что платит летчику три тысячи рублей, и он учит его летать, что мы захватим пустой самолет и улетим в Турцию. Хвастался, что у него 12 тысяч рублей и проблем с деньгами не будет. Я ему ответил, что жду вызова. Что пустой самолет собьют и не почешутся. Что у меня открыта дверь, и лезть в окно я не собираюсь. Он уверенно ответил, что меня не выпустят. И стал рассказывать обо мне такое, что я рот открыл. И про подкоп, который я делал в зоне, и про листовки, и про флаг ООН, и что я занимался штангой. Я стал требовать, откуда он обо мне знает такие оперативные вещи. Даже зэки многие всего не знают. Он сказал, что не может мне открыть источник. Но добавил, что я неисправим и поэтому меня не выпустят. Тогда я ему говорю, что он предлагает мне идти на вышку, но сам не говорит мне правду. В общем, я его послал подальше, и он ушел.

 

Я тут же сообщил обо всем в Москву Ивану Ковалеву, сыну Сергея Адамовича, просил, чтобы он поузнавал в Москве -- кто это может быть. Описал этого Олега, так назвался этот парень. Через пару дней Иван говорит мне, что это подстава кэгэбэшная, и чтобы я срочно писал заявление, шел в ГБ и требовал прекратить против меня провокации. Но я решил не спешить и посмотреть, что будут делать чекисты. Время шло, но никаких шагов они не предпринимали, и я успокоился. Думал, что какой-то идиот узнал обо мне от кого-то и решил бежать со мной, как с прикрытием. 

 

И вот 10 декабря в Международный день защиты прав человека, он приходит ко мне опять. Дорого одет, ведет себя уверенно. И опять о побеге. Я сразу отказался говорить с ним. Но он стал мне угрожать, говорил, что я пожалею, если не пойду с ним на захват. Ну тут я уж не сдержался и кинулся к нему. Но он позорно бежал. Пришел домой и написал заявление в ГБ и прокуратуру с требованием прекратить провокации. Сообщил Ване. Он сказал, чтобы я был осторожен, что мне могут подсунуть алкаша, который затеит драку, или девку... тогда наркоты не было.

 

Время шло, и... ничего. Меня не вызывали, будто и не было моего заявления. И вот в середине февраля ко мне приходит Хохульников К. Н. (умер два года назад) с билетом в Алма-Ату. Зачем, для чего, ничего не говорит. Я думал, что меня тоже будут менять на кого-то или вывозить на Запад, но зачем через Казахстан?! Прилетаю в Алма-Ату. Меня встречают местные чекисты и с ними Хохульников. Привезли в гостиницу, дали денег, сказали, что командировочные и оставили. Сижу в номере и ничего не пойму. Вышел погулял, покушал в столовой и вернулся в номер. Заметил человечка, который трижды попадал в поле видимости. Значит, следили за мной. 

 

Утром стучат в номер. Выхожу. Человечек говорит, чтобы собирался и выходил. Посадили в машину и повезли... в суд. Вводят в зал суда. И тут вижу этого Олега. Я обалдел. Сразу стал соображать, что посадили из-за меня. Хотел сказать, что я его не знаю, но он как заорет: "Какой же ты политзэк! Отсидел столько, а не понял, что я такой же, как ты? Мы бы улетели запросто! А теперь мне срок корячится!" Конечно, я был потрясен.

 

Подхожу к нему: "Тебе на улице незнакомый предлагает ограбить кассу, ты пойдешь с ним?" И он заглох. Идиот конченный. Зовут Олег Михайлов. По словам тех, кто с ним сидел, в лагере стучал, даже бил ребят. И некому было ему свернуть рога. Когда вышел на волю, уехал в США, потом в Германию. И поливал не меня, а Сергея Ковалева и его сына, так как считал, что они виноваты в его посадке. Кто-то ему в Москве сказал, что Иван советовал мне писать протест в ГБ. Оказалось, что он был фарцовщиком. Возил из Москвы в Ростов и Казахстан шмотки. У него было 12 тысяч рублей. В Ростове познакомился, когда продавал джинсы, с ментом, который служил в моем районе. И тот ему рассказал все обо мне. Но мы решили с ребятами в Москве уже потом, что это ложь. Позже узнали, что сдал его летчик, который учил его летать. У него отец тоже был летчиком и увидел у сына кучу денег. Прижал к стенке, и сын рассказал, откуда деньги. Отец потребовал бежать в ГБ. Так чекисты вышли на этого Олега. А потом вспомнили о моем заявлении. Тогда они думали, что я их провоцирую, ведь они никого ко мне не посылали. Так мы решили в Москве с ребятами. Но что-то тут не то. Потом мне говорили, что он провокатор ГБ, но на мне они прокололись, и его решили посадить. Ведь все фарцовщики ходили под ГБ. Вот такая неприятная история.

 

Самое поразительное в КГБ -- это их способность приспособиться к любым обстоятельствам, к любым происходящим в обществе изменениям. И тот факт, что их агенты всё время остаются на плаву -- ничто их не топит. 

 

Витольд Абанькин: Рухнула советская власть. Иду по Ростову. Навстречу чекист Хохульников. 

 

-   Витольд Андреевич, здравствуйте! -- Жмет мне подобострастно руку двумя руками. -- Наконец свершилось!

 

-   Что? -- спрашиваю.

 

-   Как что? Советская власть рухнула!

-   А вы-то тут при чем?

 

-   Как? Я был с вами заодно, но у меня же погоны!

 

Ну, как?! Вот негодяи! Он мне угрожал новым сроком, говорил, что советская власть вечная, а я буду вечным врагом, что меня опять посадят. Пугал жену, когда меня не было дома, требовал, чтобы стучала, а она мне все рассказала. Я написал Генеральному Прокурору. Ему дали по шапке. Он вообще озверел и за мной пустил хвосты. Хотели подловить, видно, на чем-то. Потом узнаю, что его вышибли из ГБ. Там у них началась борьба за власть, его подловили пьяным на улице, шел с дня рождения друга. Была большая статья в "Огоньке". Когда стало "возрождаться" казачество, он у них стал лидером. Заграничные казаки ему деньги присылали. Он стал писать слезные статьи о казачестве, пользуясь архивами. Потому что там были такие истории, что нигде не прочтешь. Встречают меня как-то на улице двое казаков, предлагают выступить у них на кругу. "Я за одним столом с чекистом сидеть не собираюсь". Они обалдели. Говорили, что я ошибся, что Хохульников никогда не был гэбэшником. Я им ответил, что если я оклеветал его, то выхожу на Театральную площадь, снимаю штаны и под видеокамеру они секут меня нагайками. Больше я этих казаков не видел.

 

Витольд Андреевич, какое бы Вы хотели для завершения этого интервью прочесть стихотворение?

 

Витольд Абанькин: Это стихотворение я написал очень давно, на 11-й зоне. И подписал сверху: "И. А. Крылов". Когда чекисты периодически забирали у нас наши записки для проверки, то, возвращая мне все, удивлялись, что Крылов такое стихотворение написал.

 

 

Медведю

 

Медведь владенья захватив большие,

Хозяйничал в них много лет подряд. 

Хоть и условия там были неплохие,

Не знал он пользы, люди говорят.

 

Изгадив землю, поломав деревья,

Он подчинил поменьше братьев всех.

Не стало жизни от его веселья,

Его свершений и его утех.

                                  

Что создал рай, наш Мишка верил твердо,

Чужих он прав не думал замечать,

И оглядевшись как-то очень гордо,

Решил свой рай он дальше расширять.

 

Вокруг его владений жили люди,

По-своему, как им хотелось жить.

Но он решил, что лучше для них будет,

Медвежий опыт жизни получить.  

Вломился нагло он в чужие сени

И ну ворочать на медвежий лад.

А так как очень верил, что он гений,

Не слушал, что кругом все говорят.

Уже который год он обучает 

Своих соседей; строит им свой рай.

По-своему их думать заставляет,

Сказал -- кто против, на себя пеняй.

                                     

Нельзя ж Медведем вечно оставаться,

Коль проживаешь ты среди людей.

Пора тебе за ум уж, Мишка, взяться

И жизнь людскую перенять скорей. 

                                         Выступление группы "58-я статья".

Delaunay.jpg

  Вадим Делоне

"А тебя потопят в анекдотах,

Как свое гражданство в фарисействе."

Вадим Делоне Владимиру Буковскому.

  Солидарность

"В Вас я нашёл человека, который является и русским, и, одновременно, европейцем". Збигнев Буяк в переписке с Владимиром Буковским. 

  Витольд Абанькин

Правозащитник Витольд Абанькин рассказывает сайту "Уроки советской истории" о свободе, заключении и своих друзьях Юрии Галанскове и Владимире Буковском.

500px-Map_of_Russia_-_Economic_regions.s

Интервью Буковского газете Financial Times

Владимир Буковский предрекает распад России в своём интервью газете Financial Times.

Первые сто дней Ельцина

Владимир Буковский: "Старая номенклатура руководит всеми исполнительными функциями этого предположительно нового "демократического" государства". 

 Рассказ нормального   человека

Новелла Витольда Абанькина.