Владимир Буковский беседует с писателем Джорджем Урбаном. Часть вторая. 

УРБАН: Мы снова возвращаемся к понятию "советский человек", к выведенной им формуле безответственности и цинизма. Ты сказал в своей книге, что у каждого гражданина СССР сидит в душе "советский человек". Вероятно, большинство людей ненавидят себя за то, что терпят внутри себя этого скрытого врага; отсюда и произрастает, по большей части, коллективная шизофрения советской жизни. И в то же время они понимают, что поддержание правопорядка -- теперь, когда советская система является фактом -- зависит от выживания этого внутреннего врага. Это не та дилемма, с которой я бы хотел жить.

 

БУКОВСКИЙ: Опять же, это не простая дилемма. Это советская дилемма. Позволь мне проиллюстрировать, что я имею в виду. Одна из самых страстно преследуемых целей советских образовательных и психологических мер по формированию человеческого поведения -- это сделать гражданина беспомощным.

 

УРБАН: Разобщить людей... 

 

БУКОВСКИЙ: Да. Вы сажаете человека в камеру и говорите ему, что из неё невозможно выбраться -- вот вам ситуация-прототип всех других ситуаций. В обычной жизни эта беспомощность принимает более мягкие формы; однако они тоже могут быть в такой же мере разрушительными. Возьмём понятие советских "выборов". Моё освобождение после одного из моих сроков, проведённых в заключении -- насколько я помню, в 1966 году -- совпало с "выборами". Идти или не идти на избирательный участок -- повод для раздумий для большинства граждан. Вас не отправят в тюрьму, если вы этого не сделаете, но вы будете чувствовать себя в некоторой степени дураком, придирой и педантом. Каким образом в вас вселят это чувство? Работники вашего местного избирательного участка придут к вам и скажут: "Товарищ, придите на выборы и быстро разделайтесь с этой обязанностью. Сделать это нужно. Если вы этого не сделаете, мы будем продолжать агитировать вас до полуночи. Вы будете наказывать нас, а не правительство. И зачем вам это? Это не наши выборы; не мы их придумали. Но нас дома ждут дети, которых нужно кормить, и если вы продолжите упорствовать, как мы сможем добраться вовремя до дома?.." И они будут цинично ныть, пока ваше терпение не лопнет, и вы не пойдёте в эту кабину для голосования из чувства раздражения и жалости к этим убогим пропагандистам. 

 

Что ж, в том конкретном случае я сказал своим агитаторам, что я действительно не могу идти голосовать за правительство -- такой поступок противоречил бы моей природе и всем моим убеждения. "Ой, не обращайте внимания на ваши убеждения, -- сказали они мне. -- Мы понимаем вас. Но, пожалуйста, просто пройдите на избирательный участок и напишите всё, что хотите на избирательном бюллетене”. Поэтому я с неохотой пошёл голосовать. "А что мне делать, чтобы проголосовать против?" -- спросил я у одного из работников. "Просто зачеркните имя, напечатанное на вашем избирательном бюллетене", -- сказал он. Поэтому я одолжил у него ручку, вычеркнул имя единственного кандидата и бросил свой бюллетень в ящик. У меня появилось чувство, что я выразил своё недовольство. Но так ли это было? Я не должен был поддаваться их давлению. Я должен был сказать: "К черту ваши фальшивые выборы". Но именно в тот момент советский человек, сидящий в моей душе, одолел меня. Я принял ситуацию, потому что она казалась никак не подлежащей изменениям, и я стал беспомощным. "Какая разница, откажусь я голосовать или нет?" -- подумал я. А так думать смертельно опасно. Умноженная на 200 миллионов, эта мысль способствует сохранению советской системы.

 

УРБАН: Сказал бы ты, что советский человек -- это специфически советско-русский феномен, или советский человек возникнет в любой коммунистической стране? Станет ли римлянин или лондонец советским человеком?

 

БУКОВСКИЙ: Конечно. Советский человек -- это не продукт русской культуры или русской нации, если ты к этому клонишь. Это может произойти где угодно, а в некоторых странах это может произойти гораздо быстрее, чем в моей стране. Это напрямую связано с природой коммунизма.

 

УРБАН: Но многие выдающиеся историки и специалисты, наблюдающие за Советским Союзом, придерживаются мнения, что униженный советский человек -- это, до некоторой степени, -- тянущееся продолжение крепостного права.

 

БУКОВСКИЙ: Не думаю, что это так. Историки, как правило, -- это умело делающие своё дело люди, убеждённые, что обычный человек осознаёт прошлое так же, как и они. Но это не так. Он обычно невежественен и незаинтересован. Если спросить обычного русского в Советском Союзе сегодня: "Что вы знаете о крепостном праве?", он, вероятно, сказал бы, что он смутно помнит, чему его учили в школе, но такого рода знания не будет влиять на его поведение.

 

УРБАН: Но, разве он не унаследовал определенные культурные установки? Не становится ли, например, послушание власти и принятие патернализма частью его наследия? В Китае времён Мао мы увидели, что конфуцианство с его уважением к дисциплине и почитанием предков и старейшин незаметно растворяется в амальгаме "маоизма". Китайский коммунизм был бы немыслим без этих влияний.

 

БУКОВСКИЙ: Это, на мой взгляд, элементы, которые можно найти в любой культуре и которые можно поощрять для того, чтобы они поднялись на поверхность сознания любого человека. Большинство из нас поддаётся насилию или угрозе насилия. При определенных условиях большинство из нас чувствуют себя беспомощными или хотят чувствовать себя беспомощными. Если вы видели, как вашего друга расстреляли у вас на глазах за то, что он сделал или сказал что-то, что не нравится властям, вы дважды подумаете, прежде чем повторить его нарушение, если, конечно, вы не решили стать камикадзе или начать заигрывать с возможностью совершить самоубийство -- так, как мы это делали.

 

У нас это было осознанное решение, но большинство людей не хотят идти на такой риск. Поверь -- что любой человек станет советским человеком в советских условиях, и я уверен, что обычный американец станет "советским человеком" гораздо быстрее, чем мы. Намного быстрее.

 

УРБАН: Я не могу разделить эту точку зрения, но я очень разделяю твою убежденность в том, что единственный способ, с помощью которого обычный человек может поддерживать свою внутреннюю целостность  -- это отказаться от сотрудничества с системой. И мы только что увидели из приведенного тобой примера, как черезвычайно трудно это может быть даже для человека с твоей смелостью и умом. Потерпи минутку, и я подкреплю твои наблюдения о "беспомощности" еще одним примером, который произвел на меня впечатление. В своём вступлении к двуязычному изданию стихов Марины Цветаевой профессор Робин Кембалл рассказывает о трагической истории этой очень одарённой поэтессы ХХ века, которая после короткой и мучительной жизни, проведённой в Западной Европе и СССР, покончила жизнь самоубийством в городе Елабуга в Татарстане в 1941 году.

 

Александр Гладков, вспоминая свой разговор с Пастернаком через несколько месяцев после смерти Цветаевой (он состоялся 20 февраля 1942 года), цитирует его в мемуарах: "Я 

 виноват, что в своё время не отговаривал её вернуться в Советский Союз. Что её здесь ждало? Она была нищей в Париже, она умерла нищей у нас. Здесь её ждало худшее ещё — бессмысленная и безы­мянная трагедия уничтожения всех близких, о кото­рой у меня ещё нет мужества говорить сейчас".

 

Когда Гладков спросил: "Кто виноват в том, что она, вернувшись на родину, оказалась так одинока и бес­приютна, что в сущности, видимо, и привело ее к гибели в Елабуге?", Пастернак (без малейшего колебания) ответил: "Я!" И затем добавил: "Мы -- все мы. Я и Асеев, и Федин, и Фадеев. И все мы. ... Мы были полны благих намерений, но ничего не сделали, утешая себя мыслью, что мы беспомощны. О, иногда так удобно думать, что кто-то беспомощен. Государство и мы. Оно может сделать всё, а мы -- ничего. Снова и снова мы решали, что мы беспомощны и шли обедать. Для большинства из нас это даже не испортило наш аппетит. Это наше общее преступление, результат нашего преступного эгоизма".

 

Это доказывает, что твой диагноз "советизм" -- эта ползучая болезь -- абсолютно верен.

 

БУКОВСКИЙ: Это хороший пример. Лень и равнодушие являются мощными составными частями нашей природы. Гораздо проще не замечать вещи, чем замечать их. Первое из этих качеств не требует от вас никаких действий. Второе -- требует, и в результате может создать неудобства для вашей совести и отнять у вас время, которое вы хотели бы посвятить вечерней телепередаче. Поэтому впасть в советизацию -- заманчивый вариант. Она играет на вашей склонности к бездействию и на вашем инстинкте пойти по легкому пути.

 

Возможно, самая трудная часть борьбы с советизацией -- это насмешки, которые влечёт за собой отказ её принимать. В глазах обычных советских людей ты становишься не героем-диссидентом, а объектом насмешек. Это может оказаться гораздо более смертоносным для твоего духа, чем страх перед КГБ или заключением.

 

А почему ты становишься объектом насмешек? Потому что ты, как считается, сражаешься с ветряными мельницами, сопротивляешься тому, что победить невозможно, и, что немаловажно, ты попусту тратишь время других людей. Если ты начинаешь создавать трудности на собраниях, выступая против какой-то резолюции, которая, как все знают, была внесена сверху и должна быть проштампована, ты мешаешь занятым и измотанным людям покупать продукты. А покупать продукты в Советском Союзе -- это отдельное профессиональное занятие, требующее полного рабочего дня. Почему ты задерживаешь их там? Потому что хочешь удовлетворить свою глупую личную прихоть. Итак, "Не делай из себя дурака и зануду". Твои сограждане будут насмехаться над тобой. И это мощное средство подавления. Я всегда чувствовал, что оно сильнее, чем угроза ареста.

 

Другим фактором, который делает многих людей послушными и советизированными, является стремление реализовать свой талант -- реальный или воображаемый. Как вы можете реализовать свой талант в тоталитарной системе? Только соглашаясь с системой, потому что она одна может предоставить вам сцену, платформу, издательство, микрофон.

 

Конечно, дьявол никогда не просит слишком многого. Вначале тебя просят пойти на очень небольшие уступки, но их достаточно, чтобы привести тебя в соответствие с требованиями системы и поставить тебя на путь к полной советизации. Один образованный человек, которого я встретил в тюрьме, однажды сказал мне:

 

"Почему столько людей считают, что они должны стать танцорами, певцами, писателями и так далее, подчиняясь режиму в своём служении своему предполагаемому таланту? Почему они не могут довольствоваться работой на конвейере или работой уборщика? Таким образом им не придётся предавать свою собственную совесть..."

 

Ответ заключается в том, что талантливые люди считают, что проявить свой талант важнее, чем беречь свою целостность. В этом суть проблемы.

 

УРБАН: Мне кажется, это довольно русский феномен. В Восточной Европе именно "талантливые" люди -- писатели, журналисты, телевизионные продюсеры -- были первыми, кто отказался быть вовлеченным в систему и положил начало движению инакомыслия и сопротивления, которое в конечном итоге привело к Венгерской революции 1956 года и к чехословацким потрясениям 1968 года -- и такие люди сейчас возглавляют инакомыслие в Югославии. И, опять-таки, в отличие от Советского Союза, люди воспринимают их не как нелепых индивидуалистов, не идущих в ногу с покорными обычными людьми, а как уважаемых проводников национального самосознания и демократических ценностей. 

 

Почему большинство русских не отождествляют себя страстно с такими выдающимися диссидентами, как ты, или Солженицын, или Орлов, или Синявский, или Сахаров? Потому ли это, как сказала Галина Вишневская, что они завидуют тем, кто хочет лучшей или даже иной жизни? Если да, то свидетельствует ли это о похвальном чувстве эгалитаризма, возникающем в условиях, когда жизнь полна лишений, которые все должны разделять, или говорит это просто о зловредной несговорчивости?

 

БУКОВСКИЙ: Это неправда, что обычный русский не отождествляет себя с нами. Советский Союз -- огромная страна. В отличие от Польши или Венгрии, он неоднороден -- на его территории проживают 130 национальностей с почти таким же количеством языков и обычаев. У этих наций и народов есть свои герои и диссиденты. Как и ваши венгры в 1956 году и чехи и словаки в 1968 году, большинство наших диссидентов стремятся действовать под своими национальными флагами и сражаться с советской системой в первую очередь как угнетенные нации и народы.

 

УРБАН: Могут ли они повторить модель революций 1848-1849 годов, считая, что их требования касательно национальной независимости -- это то же самое, что и их стремление к демократии? В Венгрии в 1956 году была, по мнению таких историков, как Хью Сетон-Уотсон и Мелвин Дж. Ласки, очень похожая ситуация.

 

БУКОВСКИЙ: Это то, что мы начинаем сейчас наблюдать. Но, возвращаясь к массовой поддержке русского инакомыслия -- мы не можем, при отсутствии цифр, действительно сказать, какую поддержку на самом деле мы имеем или будем иметь. Мы также не можем утверждать, что интеллектуальный тип диссидента пользуется всеобщей поддержкой в ​​Восточной Европе. В Югославии протестующие больше были озабочены национальными и даже сепаратистскими проблемами, чем правами человека, а диссиденты, такие как Милован Джилас, хотя и пользуются уважением, не имеют общественного влияния. В Чехословакии также было бы преувеличением полагать, что "Хартия 77" представляет из себя что-то привлекательное для масс. Привычка лгать и подчиняться до тех пор, пока обстоятельства не станут безопасными, не является чисто российской особенностью.

 

Но, как я уже сказал, у нас есть поддержка в Советском Союзе. Я не могу сказать тебе, насколько широкая, и я не знаю, как бы отреагировало общественное мнение, если бы произошла радикальная перемена. Но вот некоторые впечатления.

 

Однажды я находился в лагере с большим количеством обычных уголовников. Они являлись частью российского общества и были в большинстве своём приличными людьми, у которых начались проблемы с законом после того как они либо украли еду, чтобы накормить свои семьи, либо просто унесли домой строительные материалы со своей работы. Был один мужик, с которым я довольно хорошо познакомился, который украл три ведра жмыха для своих детей и получил три года -- год за каждое ведро, как тактично сказал ему судья.

 

И вот в один прекрасный день истёк срок заключения одного влиятельного заключённого. Его освободили. Он собрал свою братву и произнес небольшую речь на прощание. Он указал на меня и сказал: "Что бы вы ни делали, защитите этого человека, потому что он сидит за нас всех". Я был удивлён. Я никогда не ожидал, что он будет говорить так -- у меня было очень мало контактов с ним.

 

Другой пример. К концу 1971 года я объявил голодовку в центральной тюрьме КГБ в Москве. У меня был конфликт с властями из-за юридического вопроса, потому что они отказались давать согласие на то, чтобы меня защищал адвокат, которого я выбрал. Как начальник тюрьмы дипломатично объяснил мне, любой, кто объявляет голодовку, расценивается как самоубийца -- и чтобы я это до конца уяснил, он поместил меня в камеру, в которую помещали заключённых перед казнью. Тонкий такой штрих.

 

Моя камера представляла из себя ужасное, маленькое, похожее на собачью конуру помещение, где вся "мебель" была прикручена к полу, чтобы заключённый не смог нанести вред себе или охранникам. Я не буду передавать тебе подробности насильственного кормления, потому что это была форма преднамеренной пытки, и я уверен, что тебе станет тошно, если я начну рассказывать о методах, которые головорезы из КГБ использовали на мне. Идея заключалась в том, чтобы сделать кормление настолько ужасным, чтобы я отказался от голодовки.

 

Однажды ночью, примерно через десять дней после начала моей голодовки, и после особенно суровой процедуры кормления, я испытывал сильную боль и не спал. Под утро я вдруг услышал, как открылась кормушка. Там стоял один из охранников КГБ и выглядел обеспокоенным.

 

"Что заставило вас объявить голодовку?” спросил он.

 

Я объяснил, почему меня арестовали, и как я пытался себя защитить.

 

"Я так и знал, что вы ничего плохого не сделали", - сказал он. Он был явно тронут моей историей и моим жалким видом. Он пришёл, чтобы выразить мне своё сочувствие. Это произошло в цитадели КГБ и стало для меня чем-то новым.

 

Потом был мой лагерь на Урале (я прошёл, как ты, должно быть, заметил, через довольно широкий спектр этих заведений). Нас привезли туда, чтобы полностью изолировать, потому что обычные лагеря для политзаключенных имели слишком много связей с волей. Мало того, что у нас была сеть связи с внешним миром через охранников, которые служили посланниками, но эта связь были настолько развита, что у меня, например, там были целые записанные на плёнку новостные программы CBS, доставленные мне контрабандой благодаря Александру Гинзбургу.

 

А новый лагерь находился в глуши, в дикой местности. Там были недавно принятые на работу, специально подобранные охранники, которые не реагировали на наши попытки наладить с ними контакт. Не только это, но тюремный режим был ужесточён. Мы были в отчаянии. Когда связь заключенного со внешним миром прерывается, половина его жизни уходит. Трудности и безнадёжность начали сказываться; люди начали умирать. Весь лагерь объявил голодовку.

 

Но затем произошло чудесное изменение нашего положения. Охранники начали с нами разговаривать. Нам они сказали, что наша голодовка была для них доказательством того, что среди нас не может быть стукачей КГБ. (В Советском Союзе охранники боятся, что стукачи, сидящие вместе с заключёнными, их сдадут, если они начнут проявлять снисходительность по отношению к заключенным.) А от стукача не требуется рисковать жизнью, и уговорить его это сделать нельзя. Поэтому охранники начали нам помогать. Они начали передавать сообщения нашим друзьям на воле, и жизнь в лагере стала терпимой, настолько, насколько это возможно в Советском Союзе.

 

УРБАН: Разве эти охранники не возвращались обратно к принципам простой доброты русского народа? Мой отец, молодой призванный лейтенант Австро-Венгерской армии во время Первой мировой войны, провел пару лет как военнопленный в Сибири. Он рассказывал мне о вполне терпимой жизни, которую ему и другим находящимся вместе с ним заключённым было разрешено вести в лагере под Читой. В детстве я видел программы оперетт и концертов, которые организовывали военнопленные, программу языковых курсов, которые они посещали, лагерные газеты, которые они писали и печатали, и даже фотографии тамошней жизни в русской военной тюрьме на Дальнем Востоке. На одной из них был мой отец с вооруженными охранниками-казаками по обе стороны от него  -- фотография была подписана на память этими двумя казаками. На другой были изображены огромные пивные бочки, в которых, как мне позже сказали, незаконно ввозились китайские дамы с не совсем безупречной репутацией, чтобы развлекать заключённых при попустительстве охранников.

 

У моего отца не было ничего, кроме хороших слов о том, как обращались с ним и с другими заключёнными, и особенно он говорило здравом смысле и гуманности русского рядового -- мужика в форме. В 1917 году он сбежал и вернулся в Венгрию за несколько недель до окончания войны. На протяжении своего долгого и опасного путешествия к нему хорошо относились обычные люди; они помогли ему едой, одеждой, транспортом.

 

Между 1917 и 1987 годами, похоже, многое произошло с характером русского народа. Куда делись все "хорошие русские"?

 

БУКОВСКИЙ: При марксизме-ленинизме нельзя ожидать, что обычный русский будет вести себя так, как вели себя его дедушка с бабушкой. Во времена твоего отца и на протяжении веков до этого для русского мужика помогать беглым каторжанам было самым естественным делом. Русский мужик делал это как такой же страдающий человек и как христианин: "Кабы не милость Божия, шёл бы так и я". (Цитата фразы английского мученика Джона Брэдфорда, которую он произнёс, когда был заключён в лондонском Тауэре и увидел преступника, отправленного на казнь: "Кабы не милость Божия, шёл бы так и Джон Брэдфорд". -- примечание Алисы Ордабай-Хэттон). Наша литература богата такими примерами. Но когда коммунистическая идеология была внесена в русское сознание в 1917 году, вместе с ей также были внесены страх и ненависть. Было заявлено, что помощь заключённому кусочком хлеба равносильна соучастию. Население было разделено на ангелов (пролетариат) и дьяволов (классовый враг), и люди ходили в страхе, опасаясь за свою жизнь, в атмосфере, где всё, что бы ты ни сделал, могло было быть истолковано как помощь "врагу". Так что реакции обычного русского изменились. Он стал бесчувственным, одичал. И тем большее значение имеет пробуждение его солидарности с движением за гражданские права в последние годы.

 

Солженицын описывает в своём великом труде, что главной проблемой внутри ГУЛАГа была острая враждебность, испытываемая простыми уголовниками по отношению к политическим заключённым. Теперь это ушло в прошлое. С первых минут, когда ты только прибываешь в тюрьму или в лагерь как "политический", к тебе начинают относиться с уважением. Уголовники чувствуют, что ты отстаиваешь права обычного человека -- что ты являетешься и их представителем тоже. Они не смогут объяснить своё понимание этого вопроса именно в этих терминах, потому что они в большинстве своём простые и не очень ясно выражающие свои мысли люди, но они понимают, что ты способен говорить за них, объяснить им законы и писать петиции от их имени. Я провел большую часть своего времени в тюрьме, отвечая на их вопросы, пытаясь решать их индивидуальные проблемы и решая их споры, как своего рода судья. Мои друзья, которые совсем недавно вышли из советских тюрем, говорят мне, что такой же взгляд преобладает и сегодня, только гораздо более повсеместно.

 

Я думаю, что из всего этого мы можем с достаточной уверенностью сделать вывод, что русский народ теперь хорошо понимает, за что мы боремся. И теперь, если бы некоторые механизмы начали отваливаться от палубы советского корабля, нам многие люди помогли бы их сбросить в воду.

 

УРБАН: Звучит обнадёживающе, когда я слышу, что некоторые из коллективных страхов русского народа сейчас отбрасываются в сторону, и что народная совесть пробуждается. Но когда же преступники выйдут и скажут -- как Пастернак сказал в этом своём памятном отрывке о смерти Марины Цветаевой -- "Я виноват. Мы все виноваты, все мы"?

 

В "И возвращается ветер" ты глубоко обосновал принцип взятия на себя индивидуальной ответственности, как единственного средства избавления общества от коллективного соучастия. Удивительно, что в стране, традиционно обдумывающей вопросы преступления и наказания, ещё никто не сказал "Я сделал это -- пожалуйста, выслушайте мой рассказ и, если сочтёте правильным, осудите меня" или какие-то подобные слова. 

 

Куда делись все "судьи" -- народные заседатели, надзиратели, мучители, палачи, мужчины и женщины, которые вершили "административное правосудие", информаторы, обвиняющие, лжесвидетели, эти десятки тысяч слуг ЧК, ГПУ, НКВД, МВД, а теперь и КГБ, которые создали чудовищный режим ГУЛАГа и управляли им, морили Украину голодом, пока не подчинили её в начале 1930-х годов? Почему многие из них не сбежали на Запад, чтобы облегчить свою совесть? Почему на плечи Солженицына легла обязанность собирать свидетельства жертв и выживших, но не -- насколько я знаю -- людей, которые были по колено в крови своих соотечественников?

 

Есть и другая, институционная сторона этого советского варианта "непреодолимого прошлого" (как нацистское прошлое называют в Германии). Марксизм -- это исторический анализ последовательных действий разных людей. Он утверждает, что ничто в обществе не может быть понято без возвращения к силам, стоящим у истоков этого явления. Я не понимаю, как марксизм-ленинизм в своем советском воплощении может надеяться стать здоровым и приемлемым, не подвергая ленинско-сталинское прошлое строгому историческому анализу, называя имена, наказывая виновных и публично реабилитируя тех, кто ими преследовался.

 

Хрущев своим выступлением на XX съезде партии положил смелое начало. Он выполнил половину работы, которую нужно было провести. Разве теперь Горбачеву не придется доделывать вторую половину -- начать серию "судебных процессов над сталинскими преступлениями" именно во имя верности марксизму? Спешу со всей справедливостью добавить, что Горбачев и его сторонники недавно сами сказали, что они хотят, чтобы прошлое было пересмотрено и объяснено. Но сделают ли они это? Смогут ли они сделать это? Опираясь на твоё понимание советского менталитета, это окажется чрезвычайно опасным делом. Ты говоришь в своей книге о необходимости разделаться с "внутренними оправданиями, которыми мы обосновывали наше соучастие в преступлениях". Разве не легче изменить институты, чем оправдывать злодеяния?

 

БУКОВСКИЙ: Проблема индивидуальной ответственности хорошо суммирована в твоей цитате из Пастернака. Многие люди чувствовали и чувствуют то же самое, что и Пастернак, но очень немногие отважились сказать это вслух. Система рассчитывает на тишину. И предлагает людям соглашательство, как меньшее зло. Чтобы встать и сказать: "Да, мы знали всё о палачах, о депортациях... Да, мы закрывали глаза, чтобы не чувствовать себя ответственными" -- это требует героической натуры и аномально повышенного чувства совести. А вынести последующие за этим высмеивания и издевательства со стороны тех самых людей, права которых ты защищаешь с риском для самого себя -- это слишком тяжело, даже для мужественного человека. Когда полицейский угрожает тебе под следствием: "Не будь дураком, не переходи за линию", он вполне может только ещё усилить твоё стремление сопротивляться, но когда то же самое тебе говорят обычные люди, которых ты знал и любил всю свою жизнь, твоим первым порывом будет сдаться, испытывая при этом омерзение. 

 

Если вы хотите, чтобы советские люди проявили себя и взяли на себя ответственность, вы должны изменить весь контекст их жизни. Вы должны сделать так, чтобы они могли говорить правду. Возможно, этот контекст сейчас медленно меняется при Горбачеве. Пока рано говорить, но если это так, я уверен, что люди в конечном итоге выступят и сделают именно то, что ты предложил, сделают то, что от них ждут. Отдельные писатели уже сделали это в эмиграции. Такие люди, как Лев Копелев, признались: "На моих руках кровь", говорит он, по сути, в своей автобиографии. Они рассказывают нам, как слепо они верили и как они сотрудничали, как медленно и мучительно им пришлось изгонять из своего сознания это самообман и возвращать себе чувство собственного достоинства.

 

Но то, что ты, похоже, предлагаешь, -- это нечто гораздо более широкое. Ты хотел бы, чтобы Советский Союз очистил себя посредством коллективного покаяния, и ты прав. Это то, чего требует Солженицын, и то, что я тоже чувствую, что должно быть сделано. Советское общество должно вернуться к 1930-м, 40-м и 50-м годам и вскрыть преступления сталинской эпохи. Мы должны пропустить через себя сталинизм, если мы действительно хотим его искоренить. Если мы не сделаем это и не сделаем это быстро, советское, русское общество никогда не сможет избавиться от стигмы коллективного соучастия. Есть, конечно, разные способы сделать это. Солженицын хочет, чтобы это было сделано по религиозным причинам; мои же причины лежат в области светского понимания этой проблемы, но мы оба хотим одного и того же.

 

УРБАН: Но ты согласен, не так ли, что имена должны быть названы, суды проведены, и реабилитированы как отдельные лица, так и целые классы людей?

 

БУКОВСКИЙ: Естественно. Это то, чего мы все ожидали от Хрущева после того, как он выступил с речью на XX съезде партии. Но он этого не сделал. Оказалось, что он использовал десталинизацию просто как инструмент для укрепления своей у власти. Он не дошёл до идеологических и институциональных корней сталинизма, он не наказывал виновных (за исключением людей вокруг Берии, чьё уничтожение их было частью борьбы за власть), и, следовательно, призрак сталинизма никогда не переставал бродить по СССР. Более того, оказавшись в седле, Хрущев поощрял культ своей личности, заменив им культ личности Сталина и делал это таким образом, что стал объектом ненависти и насмешек. Он доказал справедливость замечания Маркса о том, что история, как правило, повторяется дважды -- сначала как трагедия, а второй раз -- как фарс.

 

УРБАН: Я не разделяю нынешнюю эйфорию, царящую на Западе по поводу реформ Михаила Горбачева, но -- говоря о том, чтобы разобраться в преступлениях советского прошлого, -- люди Горбачева сейчас сами толкают реформы в этом направлении и открыто заявляют об этом своим оппонентам. Виталий Коротич, редактор советского журнала "Огонек", сказал следующие слова в интервью журналу "Christian Science Monitor" 20 февраля 1987 года:

 

"До сих пор мы вели бой с тенью за то, чтобы начались реформы. А теперь это настоящая борьба. Нам поступают реальные угрозы. Реальные телефонные звонки. Люди звонят и говорят: 'Всё вернется на круги своя, и тогда вы заткнётесь'. Я не думаю, что существует какая-либо альтернатива тому, что делает Горбачев. Я знаю, что не хочу жить по-старому. ... Недовольство проявляют и некоторые редакторы. Конечно, они не говорят прямо: 'Мы против гласности'. Но они говорят: 'Действительно ли нужно затрагивать все болезненные факты нашей истории? Нашей системы?' Горбачёв занял другую позицию. Он сказал, что если мы действительно демократизируемся, то это будет означать, что всех можно критиковать, в том числе и себя самого. ... Нужно или нет говорить о 1937 годе? Думаю, что нужно. Пока мы не решим вопрос о Сталине, мы никогда не сдвинемся с мёртвой точки. Другие же возражают. Они говорят: 'Хотим ли мы создать впечатление, что достижения социализма были основаны на преступлениях?' А другие -- очень трезвые люди -- считают, что Сталин, возможно, был преступником, но достигал реальных результатов".

БУКОВСКИЙ: Конечно, отрадно видеть, что такие люди, как Коротич, который не всегда говорил так, как он говорит сейчас (и кто знает, как он может заговорить завтра?), требуют решения "вопроса о Сталине". Но я поверю в это, когда увижу это. Хрущев обещал то же самое с гораздо большей помпой и более открытым языком, а результатов не было.

 

УРБАН: Коротич поднимает острый вопрос. Действительно ли разоблачение прошлого восстановило бы репутацию советской системы ("У нас нашлись силы взглянуть в глаза тому, что было совершено от нашего имени и наказать виновных")? Или это побудит общественность сказать: "Советская система была зачата и рождена в преступлении -- и не породит ничего, кроме зла"?

 

Иными словами, будет ли советская общественность думать о лидерах реформ следующее: "Как бы вы этого не отрицали, вы все замараны одной и той же грязью"? Или она скажет: "Удивительно, как за каменным фасадом бюрократии, похоже, выжили люди, в головах у которых столько сомнений, инакомыслия и даже бунта -- и даже выжило несколько честных людей"?

 

БУКОВСКИЙ: Для умного и реалистичного наблюдателя советских реалий все нынешние разговоры мало что значат, если разговоры не приводит к действию. Советское общество имеет горький опыт -- оно ​​не будет доверять ни этому, ни любому другому руководству. Если правительства США и стран Западной Европы хотят переводить авансовые платежи команде Горбачева в рамках концессий по контролю над вооружениями и в рамках экономической помощи -- это их дело. Но я могу заверить тебя, что у советского общества такого доверия нет. Стоит помнить единственную вещь: ни одно правительство, ни один руководитель в СССР не пользуются "презумпцией невиновности". Отношение обычного человека к власти заключается во фразе: "Докажи мне, что ты не виноват", и это то, как это должно быть, учитывая советское прошлое.

 

УРБАН: Тем не менее, некоторые высказывания горбачевских советников по экономике заставляют меня поверить, что за их книжным языком скрывается подлинное желание вырваться из рамок "системы". Татьяна Заславская, например (чей язык, впрочем, далеко не всегда книжен), дала понять одному югославскому журналисту: "Сначала высшее руководство должно начать процесс освобождения людей и предоставления им их прав". ... Правда, она произнесла эти замечательные слова в социально-экономическом контексте и в интервью загребской газете, но у высказываний такого рода есть способы быть переданными, оказаться прочитанными в неожиданных местах и затем ​​привести к непредвиденным результатам. Не могут ли столь однозначно выраженные настроения побудить советских людей умерить свой скептицизм?

 

БУКОВСКИЙ: Совсем нет. В советской истории всегда было много заявлений о либертарианских намерениях и не хватало результатов. "Демократизация" -- "ещё лучшее соблюдение социалистической законности" (мне всегда нравилось это "ещё лучшее") -- "использование скрытых резервов социалистической экономики" -- "критика и самокритика". ... С 1917 года эти лозунги вбивались в сознание советских граждан.

 

Но из лозунгов получилась бедность-как-и-прежде и тюрьма-народов-как-и-прежде -- сначала потому, что Сталин был тем, кем он был, затем потому, что Брежнев был тем, кем он был, а потом Черненко был тем, кем он был. Никто не обвинял систему; никто не обвиняет её и сегодня.

 

УРБАН: Существует старая афроамериканская пословица, которая гласит: "Обмани меня один раз -- позор тебе. Обмани меня дважды -- позор мне".

 

БУКОВСКИЙ: Это хорошо суммирует ситуацию. Советские люди -- очень терпеливые люди -- больше не будут обмануты.

 

УРБАН: Что бы ты хотел, чтобы сделал полностью просвещённый Горбачев? Как бы ты определил свои критерии для выяснения того, начал он идти по пути, ведущему к фундаментальным изменениям в системе, или нет?

 

БУКОВСКИЙ: А, это хороший вопрос, потому что он имеет или должен иметь непосредственное отношение к тому, как Запад видит горбачевскую Россию. Западная публика в замешательстве -- тамошний политический класс либо дал себя обмануть, либо, возможно, обманывает сам себя в надежде, что проблема советской власти и советской системы так или иначе исчезнет. В конце концов, возможно, что и исчезнет, но вот вещи, которые, я думаю, должны быть нашими критериями.

 

Первое -- советская система возникла из концепции. Это идеологическое общество. Чтобы изменить его, вы должны вернуться к теории. Усилия на других уровнях ни к чему не приведут. Ничто на самом деле не начнёт нормально работать в Советской России без теоретического обоснования, если не будут исправлены или отвергнуты священные тексты. В идеале это должно означать отказ от марксизма как от анахронического учения, не имеющего отношения к нашим проблемам конца ХХ века.

 

Но по понятным причинам мы не можем ожидать, что советское руководство сделает это. Они будут продолжать подписывать свой смертный приговор. Так чего же мы можем ожидать и на чем должны настаивать народы СССР?

 

Для руководства под началом Горбачева в какой-то момент в недалеком будущем должно стать возможным и целесообразным заявить, что в постиндустриальный, высокотехнологичный век идея "антагонистических" противоречий между "социалистическим" обществом и "капиталистическим" -- это чепуха. Это означало бы отказ от классовой борьбы и, конечно, от диктатуры пролетариата.

 

УРБАН: Можешь ли ты представить себе церковь, отказавшуюся от концепций троицы, первородного греха и непорочного зачатия?

 

БУКОВСКИЙ: Нет, не могу. И не могу представить советских лидеров, отворачивающихся от Маркса и признающихся в этом. Но многое было сделано в истории во имя идеи, которая фактически стала бессмысленной. Я ожидал бы, что настоящий советский реформатор сохранит священные имена и лозунги, переходя, в действительности, к совершенно другой "мелодии". Он мог бы поучиться у китайцев.

 

УРБАН: Но разве некоторые скрытые критики Горбачева -- даже внутри партийного руководства -- не делают прямо противоположное -- используют язык "гласности" и "перестройки" для продвижения предгорбачевских и даже сталинских идей? В. В. Щербицкий, например, дал нам следующую интерпретацию "перестройки" на XXV съезде украинского комсомола:

 

"Реструктуризация создает условия и требует возрождения романтического порыва для начала интенсивной ударной работы ... Наши времена требуют новых героев и настоящих борцов за реструктуризацию и ускорение. Мы уверены, что комсомол выведет молодых героев нашего времени в первые ряды! Создание музея стахановского движения, несомненно, способствовало бы формированию таких героев".

 

Мне подумалось, что это прекрасный пример того случая, когда "голос, голос Иакова; а руки, руки Исавовы". (Цитата из Ветхого Завета, Бытие 27:22 -- прим. Алисы Ордабай-Хэттон).

 

БУКОВСКИЙ: Слова Щербицкого, несомненно, расходится с тем, что мы с тобой воспринимаем как смысл того, что говорит Горбачев. Посмотрим, долго ли он продержится в качестве члена горбачевского Политбюро. Но, возвращаясь к критериям, по которым я буду оценивать реформы Горбачева, я бы сказал, что, во-вторых, ему и его коллегам придется быть честными относительно советской историей. Вопрос состоит в том, насколько они -- по нашему мнению -- досконально займутся делом реабилитации жертв советского прошлого. Некоторые говорят, что достаточно было бы очистить имя Бухарина, и это было бы наименее сложным делом, потому что некоторые экономические стратегии Горбачева на самом деле аналогичны тем, которые Бухарин защищал на каком-то этапе своей жизни. Другие говорят: Если Бухарин, то почему бы не реабилитировать меньшевиков? Некоторые идут ещё дальше: они чувствуют, что, когда банкротство советского коллективного сельского хозяйства начнёт становится всё более явным, а о стремлении команды Горбачева к "частному" производству начнут говорить заголовки газет, тогда настанет время осудить коллективизацию сельского хозяйства в период 1929-32 годов и массовые преступления, связанные с этим, особенно на Украине.

 

УРБАН: Разве ты сейчас не озвучиваешь довольно строгие требования небольшой образованной элиты, которая склонна полагать, что никакие политические действия не могут быть предприняты без философского оправдания? Разве свидетельства "самой жизни" (как обычно говорят коммунисты) не говорят нам о другом?

 

БУКОВСКИЙ: Совсем нет. Марксизм -- это историческая концепция. Советская система является её прямым и тяжело больным потомством. Но марксизм также выстроен таким образом, что ты не можешь изменить какую-либо его часть, не внеся внутренние противоречия в его набор идеологических и исторических догм.

 

Третье изменение, на котором я бы настаивал, -- это советское право. В 28-й статье Конституции говорится, что советское коммунистическое государство поддерживает революционную и национальную "освободительную" борьбу во всём мире. Пока это условие остается одним из основных принципов советского государства, Кремль будет продолжать оправдывать экспансионизм.

 

Это то, с чем остальной мир отказывается соглашаться, и то, что нынешнее советское руководство не может себе позволить, если, например, советские заверения в стремлении к "миру" заслуживают доверия. Если советские лидеры хотят мира, пусть они покажут миру, что они не будут участвовать в войнах в третьем мире и не будут вести войны чужими руками и подрывную деятельность. Пусть они изменят конституцию и, например, уйдут из Афганистана в качестве первого шага.

 

Кроме того, существует третья часть 64-й статьи Уголовного кодекса. В ней говорится, что гражданское лицо, покидающее Советский Союз без законного разрешения, совершает преступление, не отличающееся от военного дезертирства во время войны. Что это значит? Это означает, что граждане Советского Союза "воюют" с остальным миром, что советское гражданское общество в целом находится в состоянии войны с остальным миром. Как это можно согласовать с советской "мирной" пропагандой? Советское правительство должно отменить это положение Уголовного кодекса, если оно хочет поставить свои отношения с внешним миром -- и советским народом -- на новую основу.

 

Более того: как нам следует понимать продолжающееся существование Международного отдела ЦК? Конечно, это замаскированный Коминтерн, и, таким образом, он подрывает стабильность стран, с которыми Советский Союз заявляет, что хочет жить в мире. Если Горбачев и его люди имеют серьёзные намерения, они должны упразднить Международный отдел как серьезный камень преткновения для мирного сотрудничества с международным сообществом.

 

УРБАН: Хотел бы ты, чтобы советское руководство прекратило монополию коммунистической партии и вновь ввело многопартийную систему?

 

БУКОВСКИЙ: Я бы хотел, но мы не можем ожидать, что они пойдут так далеко; и это не является необходимостью.

 

УРБАН: То есть, только что обрисованных тобой реформ будет достаточно, чтобы разрушить коммунистическую систему -- ту, которая сейчас существует?

 

БУКОВСКИЙ: Не совсем. Я изучил среднесрочную и долгосрочную перспективы советской системы, и, на мой взгляд, её будущее с учетом фактора Горбачева выглядит примерно следующим образом. Советский Союз находится в фазе быстрого упадка. Этот упадок можно замедлить, но его нельзя остановить. Если радикальные реформы не будут проведены, системе потребуется около 20 лет, чтобы распасться, и империя рухнет. Если реформы Горбачева и будущие реформы, в том числе радикальные, которые я только что упомянул, будут осуществлены, то тогда -- и только тогда -- Кремль сможет начать надеяться на то, чтобы выиграть время и отсрочить день расплаты.

 

УРБАН: Я немного скептически отношусь к прогнозам. Разве Андрей Амальрик не спрашивал в известном трактате 1960-х годов: "Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?" Он думал, что не просуществует, но он просуществовал.

 

БУКОВСКИЙ: Делать прогнозы всегда рискованно, но я придерживаюсь этих взглядов на основании лучших из имеющихся у меня данных и лучших экстраполяций, которые я могу сделать.

 

УРБАН: Я продолжаю возвращаться к сути: возможно ли просить советское руководство совершить самоубийство? И что представляет из себя такое самоубийство? Каким бы ни был Михаил Горбачев, он не глуп. Я уверен, что он может, как и любой из нас, ясно видеть, что отказ от классовой борьбы и отказ от "интернационального долга" коммунистического государства полностью подорвут право системы на легитимность. Как только система станет открытой, культурно-либеральной, ориентированной на свободный рынок и не будет экспансионистской в ​​своих международных отношениях, то это будет только делом времени, пока общественность не скажет: "Разве мы не можем иметь всё, что мы сейчас имеем, в более полном объёме, не платить за это такую дорогую цену и иметь больше самоуважения, имея в качестве руководства нормальным образом избранное демократическое правительство? Зачем нужна эта дорогостоящая претензия на "социализм"? 

 

БУКОВСКИЙ: Не думаю, что у советского руководства есть большой выбор в этом вопросе. То, что угроза для системы серьёзна, и руководство это осознает, мы знаем от самого Горбачева. По сути, он просит западный мир помочь ему замедлить распад, отложить распад советского коммунизма. Отсюда его возврат к переговорам по выводу всех советских и американских ракет средней дальности из Европы без того, чтобы брать в расчёт Стратегическую оборонную инициативу; отсюда во многом его культурная и экономическая либерализация и многое другое.

 

УРБАН: Должны ли мы соглашаться с его дейстивями?

 

БУКОВСКИЙ: В какой-то степени -- да. Что я подразумеваю под "соглашаться"? Горбачев сейчас пытается децентрализовать часть экономики, чтобы каждое предприятие само собой управляло. Запад не должен "соглашаться" до тех пор, пока реформы не начнутся по-настоящему. Но как только реструктуризация действительно начнется, Запад должен внести свой вклад в скорость и характер децентрализации и предложить сотрудничать с этими предприятиями, которые всё в большей степени будут становится самоуправляемыми. Это может ускорить либерализацию системы изнутри.

 

Другими словами, Запад не должен ни автоматически соглашаться с реформами, ни автоматически отклонять все просьбы Горбачева о помощи. Он должен при определенных условиях участвовать в процессе реформ, исходя из того, что, хотя помощь Запада действительно может замедлить отмирание советской системы, она, тем не менее, может привести к постепенному разрушению её тоталитарных черт и может сделать это без доведения ситуации до катаклизма. Мне кажется, это самый безболезненный путь. И самый реалистичный.

 

УРБАН: Но не будут ли предлагаемые на определённых условиях спасательные меры такого рода (односторонний мораторий и так далее) означать спасение советской системы, а также её укрепление? Не противоречат ли историческому опыту надежды на то, что разобщённый Запад и не совсем умелое руководство США будут в состоянии начать последовательно проводить столь изощренный политический курс? 

 

Что касается экономического сотрудничества: есть опыт создания совместных предприятий в партнёрстве с децентрализованными и самоуправляемыми предприятиями, особенно в Югославии, и эти проекты оказались неэффективными. Следует признать, что в результате сотрудничества с Западом Югославия стала более приятным и более либеральным местом для проживания, чем Советский Союз, но вряд ли это та модель, во имя которой советское население или западные правительства будут приносить большие жертвы.

 

БУКОВСКИЙ: Для такой косной системы, как советская, югославская модель перехода не ущербна. В любом случае, начало должно быть положено, и теперь мы видим какое-то подобие начала, создаваемого руководством Горбачева. Лучшее, что может сделать Запад -- это ускорить "ускорение", расширить "открытость" и дать толчок "реструктуризации" - - всегда помня о том, что цель Запада состоит не в том, чтобы помочь советской системе, а в том, чтобы она исчезла без драм.

 

УРБАН: На мой взгляд, существует по крайней мере две опасности, связанные с вводом такой инъекции витамина-плюс-обезболивающего, которую ты предлагаешь. Первая (на которую мы уже ссылались) -- это опасность укрепления советского государства и повышения устойчивости советской империи. Возможно, как ты говоришь, ненадолго, но, возможно, и навсегда. В настоящее время Советский Союз является сверхдержавой только в военном отношении. Во многих других отношениях он приближается к тому, чтобы стать страной третьего мира. Разве тщательно рассчитанная экономическая помощь, о которой ты говоришь, тем не менее, не превращает нас в поставщиков общеизвестной веревки, на которой Советы всегда говорили, что они когда-нибудь повесят этих самых поставщиков?

 

БУКОВСКИЙ: Ну, так как мы сейчас в некотором смысле занимаемся заглядыванием в хрустальный шар, позволь мне немного погадать. Я не думаю, что такая опасность возникнет. Мы говорим об отставке советской системы. Как только это произойдёт, советская империя последует за ней. И как только та часть империи, которая находится в третьем мире, будет утрачена, а восточноевропейские сателлиты отвалятся в результате распада тоталитаризма в центре, я сомневаюсь, что сам Советский Союз сможет сохранить свою целостность в своих нынешних границах. Первыми кандидатами на независимость станут страны Балтии, за которыми, возможно, последуют Украина и другие, в основном в Средней Азии.

 

Таким образом, остается Российская Федерация, которая не должна представлять угрозы для мира. Любой, кто знает состояние советской промышленности, отсталость советского уровня эксплуатации природных ресурсов, экологические и социальные проблемы, с которыми сталкивается страна, понимает, что понадобится по крайней мере два поколения для того, чтобы уменьшившееся российское государство достигло нормальной жизни, и гораздо больше времени должно пройти, прежде чем оно станет представлять из себя какую-то "силу". Реальный статус сверхдержавы будет оставаться полностью вне досягаемости.

 

УРБАН: Вторая опасность, которую я могу предвидеть, заключается в следующем. Предоставляя временную помощь команде Горбачева и помогая СССР похоронить себя без суеты, в краткосрочной перспективе помощь Запада, вероятно, сделает советскую систему довольно привлекательной в глазах еврокоммунистов и даже очень многих американских либералов и европейских социал-демократов. У них появится причина начать говорить: "Теперь мы видим, что советская система реформируема. Стоит только уничтожить чуждый нам элемент сталинизма, и марксизм вновь становится актуальным на рубеже веков..." Такие голоса уже можно слышать после того, как Горбачёв пообещал начать реформы, не зависимо от того, насколько твердо такие люди, как Игорь Лигачев и Александр Яковлев, продолжают говорить нам, что ни при каких обстоятельствах "демократизация" не приведет к политическому плюрализму или к многопартийной системе.

 

Лигачев сказал это в Саратове 4 марта 1987 года: "[Западные критики] все еще лелеют надежду ослабить нашу систему на её пути к демократизации, и превратить её в канал для политического плюрализма. Это несбыточные мечты".

 

Яковлев (в интервью испанской прессе 11 марта 1987 года) выразил эту мысль ещё более убедительно: "Иногда нам говорят: 'Вы идете к либерализации; вы идете к западному типу демократии'. Ничего подобного. Мы отходим от этого. Мы думаем и даже надеемся, что в некоторых отношениях вам придется последовать нашему примеру”.

 

Горбачев хочет, чтобы "переходный" период стал перманентным. Он неоднократно говорил: главная надежда капиталистического врага состоит в том, чтобы сохранить Советский Союз в его нынешнем отсталом виде и усугубить его трудности путём навязывания ему бессмысленных военных расходов. Основной страх наших врагов -- это успешно перестроенная, современная, конкурентоспособная и привлекательная советская система.

 

Я не могу сказать, что анализ Горбачева ошибочен. Не приведёт ли твоё хитроумно задуманное тактическое сотрудничество к тому, что Запад окажет помощь Советам в деле восстановления репутации советской системы, как системы, способной реформировать саму себя, и к возрождению идеологической и политической привлекательности, которую советская модель потеряла за последние 30 с лишним лет?

 

Подводя итоги визита Г. П. Разумовского на 26-й съезд Коммунистической партии Австрии, "Правда" сообщала следующее 28 марта 1987 года: "Было особо отмечено, что партийные организации [коммунистической партии] проявляют искреннюю заинтересованность в перестройке, которая сейчас происходит в Советском Союзе, и это создает благоприятные возможности для активизации деятельности коммунистической партии Австрии и привлечения новых членов в ее состав". 

 

БУКОВСКИЙ: Я не разделяю твоей озабоченности. Мы говорим о переходе. Если мой анализ верен, у "социал-демократического" типа СССР не будет времени, чтобы пустить корни и оказать влияние на мир. Логика экономической деволюции повлечёт за собой большую открытость и де-факто плюрализм. Я не могу предвидеть никакого стабильного состояния, возникающего при постепенном распаде существующей системы, и ничего такого, на что европейские левые и американские либералы могли бы надеяться.

 

УРБАН: Я не хочу портить твой сценарий, но я вполне уверен, что отличающиеся практичностью чиновники, сидящие в Государственном департаменте, например, или в британском Министерстве иностранных дел, покачают головами и скажут, что ни одно правительство не может основывать свою внешнюю политику на таком общем и таком чисто созерцательном историческом прогнозе. Они отказались бы признать, что внешняя политика США или Запада должна быть направлена ​​на разрушение советской системы (это, по их словам, сугубо внутреннее дело); и они были бы в ужасе от предположения, что наша политика должна каким-то образом делать ставку на или (а об этом забудь!) способствовать распаду советского государства. И гораздо более мягкие предложения вызывали у американских и европейских дипломатов приступы негодования. Президент Рейган и миссис Тэтчер, возможно, смогут рассказать нам пару историй о "профессиональной деформации" чиновников, работающих в Государственном департаменте и в Министерстве иностранных дел.

 

БУКОВСКИЙ: Ну, если такова будет реакция Государственного департамента, то Государственный департамент будет явно неправ. Вопрос не в том, уйдет ли советская система, а в том, при каких обстоятельствах и с какой скоростью она исчезнет. Горбачев знает это так же хорошо, как и мы с тобой.

 

Несколько лет назад д-р Гельмут Зонненфельдт предположил, что "естественные отношения" между Кремлем и его сателлитами в Восточной Европе являются желанной целью американцев, и выразил сожаление по поводу того, что таких отношений не существует. В то время это был ошибочный анализ, и сегодня вдвойне ошибочно было бы соглашаться с ним. Если, как я убежден, время советской системы истекло, то, повторюсь, единственный разумный вариант, который мы должны рассматривать -- это то, как сделать так, чтобы сумерки советской системы проходили без кризисов для советского руководства. Эта задача оставляет много работы для людей из Государственного департамента. Ни один специалист по этому региону не должен присоединиться к очереди на пособие по безработице.

 

УРБАН: Итак, какие практические шаги ты хочешь, чтобы западные правительства предприняли в ближайшем будущем?

 

БУКОВСКИЙ: Горбачев и его команда пока только говорили о реформах, реальных реформ пока не проводилось.

 

УРБАН: Более того, призывы к открытости исходят от закрытого круга лидеров. Свобода слова определяется указами. Сама децентрализация направлена ​​в центр. Эта "революция" сверху до сих пор находится под плотным контролем.

 

БУКОВСКИЙ: Да. Если мы не увидим скорых и убедительных признаков того, что реформы действительно происходят, Запад должен будет дать новые стимулы для того, чтобы перестройка по-настоящему началась. Это должно означать усиление давления на советскую империю в плане усиления конкуренции в военной сфере, включая, конечно, СОИ, и отказ от ослабления давления на советские сателлиты в третьем мире, а также на Восточную Европу. Западные правительства должны особенно бдительно следить за тем, чтобы не оказывать масштабную экономическую помощь и не предлагать технологическое сотрудничество на настоящий момент. Это убило бы реформы и поставило бы под угрозу планы Михаила Горбачева по полной реорганизации советской системы.

 

УРБАН: Твой сценарий предполагает, что Горбачев останется у руля и что сплоченность его команды и их реформаторское рвение останутся прежними на обозримое будущее. Мне интересно, будет ли это так. И другим людям тоже это интересно. Галина Вишневская, например, считает, что Горбачева отливали с той же болванки, что и Хрущева -- иконоборца и нетерпеливого реформатора, боровшегося за то, чтобы утвердиться у власти, но ставшего консерватором, как только его собственной безопасности перестало что-либо угрожать, после чего он создал свою собственную мафию.

 

БУКОВСКИЙ: Власть Горбачева в настоящий момент, похоже, вне опасности. Это правда, что он сталкивается с противостоянием во многих кругах, но эта оппозиция не является ни достаточно сильной, ни достаточно умной, чтобы представлять из себя угрозу для него.

 

То, что ставит под сомнение фундамент, на котором базируется власть новой команды -- это безопасность самой социалистической империи, потому что ей угрожают плохие показатели советской экономики. Горбачева не очень беспокоит уровень жизни рабочего в Воронеже, хотя он явно хотел бы его повысить. Что его беспокоит, так это неспособность советской системы выдержать бремя, которое возложили на неё Куба, Эфиопия, Йемен, Афганистан, Никарагуа и государства Восточной и Центральной Европы. Его империя построена на зыбучих песках.

 

УРБАН: Старого типа империализм извлекал экономические выгоды из колоний. Советская разновидность империализма экспортирует командную экономику в подчинённые ей страны как неотъемлемую часть экспорта "социализма" и делает их такими же банкротами, как и сама метрополия. Голод в Эфиопии, потрясения в Йемене, продовольственные карточки на Кубе и в Никарагуа дают нам представение о "социалистическом интернационализме". Московский империализм, безусловно, бескорыстен в гротескном смысле этого слова. 

 

БУКОВСКИЙ: Слепой и догматичный -- лучший способ описать его, и кто-то должен оплачивать эти счета. Актуальность нынешнего реформаторского движения обусловлена ​​осознанием Горбачевым того, что советская экономика просто не сможет тащить "мировой социализм" на своём горбе и одновременно конкурировать с США в гонке вооружений. Кто тогда будет оплачивать счета? Кто, собственно, оплачивает их сейчас? Естественно, ненавистная и высмеиваемaя капиталистическая система.

 

Следующий вопрос, который должен задать разумный человек, это почему Запад так любезен? Мой ответ заключается в том, что Советский Союз, считая себя центром "мирового социализма", вёл, как того требует его главный смысловой посыл, беспрерывную войну против остального мира в течение последних семи десятилетий. Со времён Уотергейта и провала США во Вьетнаме советский экспансионизм и наращивание советского ядерного потенциала ускорились, и после тщательного взвешивания "соотношения сил" Советы, похоже, пришли к выводу, что теперь они могут подорвать США как мировая держава, создавая проблемы для них в их подбрюшье -- в Центральной Америке.

 

Через Кубу и Никарагуа они могли бы достичь Мексики, и если бы Мексикой можно бы было манипулировать, чтобы превратить её во второй Вьетнам или Никарагуа, американское оружие и внимание были бы настолько полностью заняты проблемами на южной границе, что НАТО превратилась бы в сироту, и Советы оказались бы на шаг ближе к достижению главной цели всей своей послевоенной политики -- отделения США от Западной Европы и превращения себя в доминирующую силу на евроазиатском континенте. "Финляндизация" Западной Европы оказалась бы не за горами.

 

УРБАН: Широкомасштабный обходной манёвр. 

 

БУКОВСКИЙ: Да. Предыдущая попытка Советов совершить этот манёвр по отношению к Западной Европе через нефтяной фактор и арабские волнения в странах Средиземного моря потерпела неудачу. Сейчас настала очередь Центральной Америки, и шансы на успех там гораздо выше.

 

Все эти действия, по сути, похожи на военные. Западная Европа и США находятся под давлением. Западное общество это чувствует. Чувствует, но не может с этим ничего поделать. Его реакция и реакция правительств заключается в том, чтобы отложить момент истины, заплатив Советскому Союзу Danegeld (денежная дань, которую король Этельред платил викингам за прекращение набегов на Англию -- прим. Алисы Ордабай-Хэттон).

 

Давай назовём вещи своими именами: те американские компьютеры, которые недавно превратили устаревшую технику румынского полицейского государства в средство эффективного угнетения, и те западногерманские сталепрокатные заводы, которые на настоящий момент помогают расширять советское военное производство (например, автоматизированные заводы в Липецке) -- это изощренные взятки, которые Запад платит, чтобы держать коммунистов подальше от себя -- ну и прибыльный бизнес для близоруких банкиров и промышленников.

 

УРБАН: То, что ты говоришь, означает, что нас "держат с целью выкупа".

 

БУКОВСКИЙ: Именно так и происходит. Советы получают регулярные пополнения в бюджет от западных налогоплательщиков. Теперь эти налогоплательщики обязаны поддерживать не только военные расходы своей собственной страны, чтобы защитить его от советской угрозы, но и советский военный бюджет, что делает эту защиту всё более сложной и всё более дорогой.

 

УРБАН: Но разве не может наученный горьким опытом западный гражданин утверждать, что лучше подкупить врага и таким образом успокоить его, чем бороться с ним? Что плохого (в нашем несовершенном мире) в том, чтобы умиротворить убийцу, если это не позволит ему совершить убийство? Когда такие люди, как Геншер и Жискар, говорят, что мы должны так или иначе "помочь Советскому Союзу", и особенно помочь ему в деле поддержки нового курса Горбачева, то это то, что они действительно имеют в виду, хотя они не в состоянии выразить это так откровенно.

 

БУКОВСКИЙ: Быть заложником СССР не только позорно, но и контрпродуктивно. Вспомни фразу Ленина о "полезных идиотах" -- эту старую коммунистическую практику -- пускать по кругу шляпу нищего в ситуациях, когда ты находишься в затруднении, но наказывать своего благодетеля, как только ты выйдешь из затруднения. Общая кривая советской политики с 1917 года по отношению к остальному миру демонстрирует быстрый экспансионизм. Я не буду вдаваться в детали; факты хорошо известны. Взятки и умиротворение никогда не мешали Советам распространять свою власть по всему миру, используя марксизм-ленинизм в качестве своего паспорта, а периоды внутренних реформ как при царе, так и при советской власти были особенно печально известны своим экспансионизмом.

 

Сейчас, при Горбачеве, Октябрьская революция, которой исполнилось 70 лет, вспоминается следующими словами: "Мы живем в мире, который сильно изменился под влиянием нашей Революции. Более трети человечества уже сбросили оковы капиталистической эксплуатации. Социализм существует, он развивается, он укрепляется как мировая система. Больше нет колониальных империй -- есть десятки молодых суверенных государств. Силы международного пролетариата умножились, и их интересы выражают марксистско-ленинские коммунистические и рабочие партии. Развиваются массовые, демократические, антиимпериалистические и антивоенные движения. Общий кризис капитализма углубляется". Обращение ЦК, 14 марта 1987 года. Такие идеи вряд ли будут отброшены в ответ на помощь и торговлю со стороны Соединенных Штатов или Западной Германии.

 

УРБАН: Я не могу представить себе ситуацию, в которой западный мир стал бы следовать грандиозному концептуальному плану противодействия советскому Союзу, а тем более проявил бы готовность действовать по одному вопросу в зависимости от того, как решается другой вопрос, или даже проводить общую экономическую политику. Вероятно, мы продолжим пополнять советский военный бюджет во имя мира.

 

БУКОВСКИЙ: Причин западной нерешительности две. Во-первых -- западная, и особенно американская, неспособность понять концептуальный характер советской системы и идеологические корни советской политики. Во-вторых -- неспособность разработать свой собственный концептуально обоснованный политический курс, сопровождаемый желанием последовательно применять его в течение длительного периода времени. Помимо доктора Генри Киссинджера (который по своим интеллектуальным характеристикам является европейцем), американские политики просто не думают концептуально и не имеют ни изощренности, ни терпения, чтобы бросить вызов советским лидерам касательно их собственных базовых установок. Они могли бы поучиться у Горбачева.

 

По всем этим причинам моя надежда на свободный мир не связана со "свободным миром". Моя надежда основана на уязвимости советской системы, которая неоднократно спасала Запад от собственных глупостей и, несомненно, сделает это снова. Мне просто немного грустно видеть, что самые передовые нации в мире демонстрируют, что они настолько лишены идей и силы воли как раз в тот момент, когда им предоставляется возможность принять участие в крахе коммунизма и исчезновении советской империи.

 

 

Перевод Алисы Ордабай-Хэттон.

 

 

Источник: Журнал "Encounter", январь 1988, стр. 16-26.