Историк Джон Р. Койн беседует с Владимиром Буковским

 

Журнал National Review, апрель 1977 года

В конце нашего разговора я спросил Владимира Буковского, должен ли телеканал NBC вести трансляцию Олимпийских игр 1980 года из Москвы.

 

"Почему нет?" ответил он. Кстати, он тоже может принять опосредованное участие в этих играх. "Когда я недавно был в Голландии, -- объяснил он, -- женщина, которая много лет мне симпатизировала, подарила мне лошадь, принимающую участие в соревнованиях по прыжкам через препятствия. У лошади то же имя, что и у меня -- Владимир Буковский, -- потому что она родилась в день моего последнего суда. Я собираюсь отправить её на Олимпийские игры в Москву вместо себя. Хотелось бы знать, позволят ли они въехать в Советский Союз этой лошади с моим именем. Для меня это троянский конь".

 

Большая часть нашего разговора идёт в таком стиле -- глубокие мысли о жизни в Советском Союзе и о диссидентских надеждах на изменения в стране часто выражаются Буковским в анекдотичной и шутливой форме. До этого, например, разговор шёл о страсти советских людей к книгам, изданным за рубежом и ввезённым в страну контрабандным способом. "В Советском Союзе существует огромный рынок для таких книг", -- говорит Буковский. "Дело дошло до того, что недавно местная газета в Клайпеде, литовском порту, опубликовала очень длинную статью с жалобами на моральную деградацию советских граждан. В статье указывалось, что всё скатывается до ужасного уровня -- советские моряки, возвращающиеся в Клайпеду из иностранных портов, платят проституткам Клайпеды не деньгами, а запрещёнными книгами на русском языке”.

 

И в этом большая разница между Востоком и Западом, продолжает свой рассказ Буковский: "В связи с этим меня спросили, кем будет эта французская проститутка, которая согласится, чтобы ей заплатили за её услуги томами Сартра". Здесь я начинаю испытывать желание высказаться как-то резко о Сартре как об одной из ведущих интеллектуальных проституток нашего времени, но сдерживаю себя. Мы кратко обсуждаем этот вопрос и решаем, что только экзистециональная французская проститутка могла бы так поступить.

 

Буковский -- не тот человек, к появлению которого мы были готовы. Солженицын -- это архетипичный изгнанник, прибывший из "Матушки-России", описанной Николаем Некрасовым, где всегда царит девятнадцатый век -- задумчивая, пророческая глыба, призрак совести прошлого, призвавший на суд легкомысленных людей. Солженицын -- грозный человек, и это может быть основной причиной, хотя и бессознательной, по которой Форд и Киссинджер отказались его принять -- он их пугал.

 

С первого взгляда кажется, что Буковский совсем другого типа человек. Едва прошло два месяца со дня его освобождения из Владимирской тюрьмы -- одной из самых печально известных в России -- и его лицо уже потеряло бледность узника концлагеря, и он сам начал поправляться. Он среднего роста, компактного телосложения, а его свитер ручной вязки и короткая стрижка делают его похожим на студента американского колледжа, возможно, члена атлетической команды в лёгком весе. Он молодо выглядящий 34-летний человек, чётко формулирующий свои мысли и уверенный в себе. Единственный его застенчивый жест -- это когда он на мгновение прикасается к своим подстриженным в тюрьме волосам, которые теперь отрастают. Во время разговора он постоянно курит сигареты с фильтром, и то, как он их держит и как затягивается, наводит на мысль, что неограниченные запасы табака остаются одной из самых больших роскошей в жизни.

 

Буковский -- интересный собеседник, с ним легко разговаривать, в нём нет ничего устрашающего, кроме тех секунд, когда он формулирует ответ на неуклюже поставленный вопрос, и тогда его взгляд становится жёстким, а он сам вдруг начинает выглядеть на двадцать лет старше, как будто направляя свой внутренний взор на события, которые большинство американцев просто не могут себе вообразить. И в такие моменты журналист внезапно осознаёт, что, вне зависимости от того, насколько свободно и спонтанно разговор идёт на поверхности, прямо под ним лежит эмпирическая пропасть, которую невозможно пересечь. Ни один человек, родившийся в Америке, не знает, каково это -- провести почти всю свою взрослую жизнь в тюрьмах, сумасшедших домах и трудовых лагерях в качестве политического заключенного. Никого из нас не закалывали лекарствами, не подвергали пыткам, не кормили кусочками гнилой рыбы и не вынуждали смотреть, как на наших глазах медленно умирают наши друзья, чьим единственным преступлением было желание открыто и свободно выражать политические взгляды, не совпадающие с официальными. И мало кто из нас может понять, что делает с человеческим духом осознание того, что твои политические жесты, твои жертвы и наказания, которые ты несёшь, с большой вероятностью никак не повлияют на поведение диктаторов, задавшихся целью сломать тебя. Как можно в таких условиях -- без проблеска надежды поддерживать свой дух? И как можно внезапно подняться из этих глубин, не только сохранив свой дух, но и укрепив его, шутить и иронизировать, как будто жизнь никогда не была ничем иным, кроме как большим развлечением?

 

Большинство из нас, если мы напряжём наше воображение до полного его предела, смогут догадаться, как это возможно. Но Владимир Буковский знает, потому что из этих вещей была соткана ткань его жизни.

 

Отказ Буковского следовать шаблону, сформулированному для него советским государством, начался в средней школе, откуда он был исключён за публикацию сатирического журнала. Поскольку он хорошо учился, он был позже принят в Московский университет, но был снова исключён за то, что помогал выпускать другой журнал и участвовал в поэтических чтениях. В 1963 году он был впервые арестован за распространение книги "Новый класс" и был отправлен в тюрьму -- психиатрическую больницу в Ленинграде, где он провел 15 месяцев, время, которое он называет "пятнадцатью месяцами ада". В 1965 году он помог организовать мирную демонстрацию в Москве за права человека, призвав власти, среди прочего, соблюдать советскую конституцию, за что он был снова возвращён в психбольницу на полгода. В 1970 году он собрал истории болезни восьми политических заключенных, содержавшихся в психиатрических учреждениях, и отправил их на Запад, предоставив первое убедительное доказательство того, что советский режим регулярно использует психиатрическое лечение для подавления диссидентов. За это Буковский был арестован и приговорен к семи годам тюрьмы, пяти годам в трудовом концентрационном лагере и пяти годам ссылки. Буковский отбывал первую часть своего приговора, когда КГБ внезапно вытащил его из Владимирской тюрьмы и посадил на самолет в Цюрих, всё ещё в наручниках, для обмена на руководителя чилийской коммунистической партии Луиса Корвалана. Таким образом, Буковский получил внезапную свободу, которой он не ждал, и советский режим впервые молчаливо признал, что в стране есть политзаключенные.

 

Если по вечерам слушать передачи станции "Радио Москва" на английском языке, как я это часто делаю, то Буковский в них будет упоминаться почти каждые полчаса -- как правило, как "обычный уголовник" или "террорист". В шестидесятых, говорит Буковский, они называли его по-разному -- сектантом, отбросом или сумасшедшим. В начале семидесятых его повысили до "проплаченного агента западного империализма". В 1976 году, когда благодаря таким организациям как Amnesty International, о судьбе Буковского и других, подобных ему, начал узнавать весь мир, первый заместитель министра юстиции СССР написал, как рассказывает Буковский, "очень длинную статью обо мне, которая заняла целую страницу в советской газете. В ней он обвинил меня в совершении всех тех действий, в которых даже суды не осмеливались меня обвинять”.

 

"С тех пор они только и делали, что приумножали обвинения против меня. Теперь, когда я нахожусь на Западе и посещаю разные страны, я обнаружил, что в каждой стране советское посольство подготавливает к моему приезду пресс-релиз. И каждый раз они обвиняют меня в тяжких грехах. Когда я был в Англии, например, они обвинили меня в том, что я, в сущности, шпион. А здесь, в Америке, они обвиняют меня в том, что я помогал преступникам в Советском Союзе -- гангстерам. Так что, как вы видите, уровень их признания моих достоинств продолжает расти”.

 

Так оно и есть. Но советские представители, как всегда, никогда не подкрепляют свои обвинения подробностями по той простой причине, что они не могут этого сделать. Официальные обвинения против Буковского общеизвестны, и каждое из этих обвинений носит чисто политический характер. Если бы подобные обвинения были выдвинуты против американского политического инакомыслия, худшее наказание, которое такой человек мог, возможно, понести, состояло бы в том, чтобы начать появляться в бесконечной веренице телевизионных ток-шоу. В некоторых здешних кругах есть тенденция -- без сомнения, атавистический левацкий рефлекс, оставшийся с тех самых времен, когда мы прощали русским всё, от сталинского террора до пакта с Гитлером -- приравнивать положение русских диссидентов к положению американских протестующих, таких, как Анджела Дэвис.

 

Но это, конечно, чистый вздор. Анджела Дэвис свободна перемещаться по стране, призывать к свержению правительства и жаловаться любому, кто пожелает её выcлушать, на ограничения её свободы слова. Самое большее, что её может ждать -- это срок за что-нибудь вроде призыва к бунту, за которым последует быстрое освобождение на поруки. Но Буковскому, Сахарову и Александру Гинзбургу грозило заключение в концентрационных лагерях и психушках, где никто из властных сил не стал бы возражать, если они решили бы вдруг умереть. Буковский отмечает, что Гинзбург, которого недавно посадили в тюрьму по политической статье, страдает как острыми язвами, так и острой формой туберкулеза. Не исключено, что он умрёт до того, как придёт время его освобождения. И в этом, если говорить коротко, разница между Буковским и Дэвис. И любой, кто пытается провести параллели между ними, мог бы также сравнить бедственное положение Чикагской Семёрки с положением евреев в гитлеровской Германии. 

 

Буковский и его товарищи ставят на карту -- ни много, ни мало -- свою жизнь, и делают это не из-за скрытых или корыстных мотивов, о чём свидетельствует их готовность нести наказание за свои убеждения без надежды на поддержку. Буковский не перебежчик. Он изгнанник, который не просил и не ожидал быть изгнанным. Но теперь, когда он вынужден жить за пределами своей страны, он не собирается отказываться от борьбы за права человека в Советском Союзе. Вместо этого он намерен построить троянского коня.

 

Один из способов борьбы, который выбирают советские изгнанники -- это распространение информации о репрессиях в Советском Союзе и о свободе, существующей в других странах. Эти материалы бывают разные. Существует самиздат (самостоятельно опубликованные материалы), который копируется и распространяется в пределах Советского Союза, но также вывозится контрабандой, перепечатывается в журналах или в книжной форме и возвращается обратно в СССР контрабандой как тамиздат. Тамиздат, частью которого также являются оригинальные литературные произведения эмигрантов  -- например, новая книга Солженицына, -- по словам Буковского, "распространяется в Советском Союзе в самых больших масштабах, которые только можно себе представить”.

 

Насколько широко? Никто не знает наверняка, но в 1970 году Буковский и его друзья попытались выяснить, сколько распространялось экземпляров "Хроники текущих событий", издания, которое документирует репрессии в Советском Союзе. "Несмотря на то, что сеть распространения крайне разрознена, -- говорит Буковский, -- мы обнаружили, например, что на такой небольшой территории как Литва, -- только в Литве -- по крайней мере десять тысяч экземпляров распространялось каждый месяц”.

 

Существует также огромный черный рынок для книг, упомянутых ранее, и для журнала под названием "Континент", который, по словам Буковского, очень высоко ценится. "Континент", который в течение последних двух с половиной лет издаётся в Париже русским изгнанником Владимиром Максимовым, теперь выходит на одиннадцати языках и включает в себя произведения восточноевропейских писателей; изгнанных из СССР русских авторов; и авторов, находящихся в Советском Союзе, которые контрабандой передают на Запад свои труды.

 

Ещё один важный источник информации, говорит Буковский, -- это радиостанции, транслирующие русскоязычные передачи на Советский Союз, в том числе "Голос Америки" и, когда её можно расслышать через глушилки -- "Радио Свобода". Такие радиостанции, по словам Буковского, слушают миллионы, во всех слоях советского общества. "Когда я был во Владимирской тюрьме, -- говорит Буковский, -- надзиратели слушали радио и время от времени сообщали нам, что слышали в западных передачах”.

 

Однако Буковский считает, что эти передачи менее эффективны, чем могли бы быть, в первую очередь из-за директив Государственного департамента, придерживающегося принципов политики разрядки. "Который раз за последние годы информация, которая была важна для нас, а также дискуссии и дебаты, проходящие здесь, на Западе, подвергались замалчиванию по дипломатическим причинам. Мне сообщили, например, что по конкретному требованию бывшего госсекретаря Киссинджера радиостанциям, таким как "Голос Америки" и "Радио Свобода", было строго запрещено упоминать имена тех людей, которые нуждались в помощи, которые были арестованы, людей, которых нужно было поддержать”.

 

"Несколько дней назад мы были в Государственном департаменте. Мы говорили с одним из важных официальных лиц, которое сообщило нам, что Государственный департамент запрещает "Голосу Америки" сопровождать свои передачи какими-либо комментариями… Из-за отсутствия комментариев, из-за непонимания русского менталитета -- русской психологии -- эти радиостанции реализуют в лучшем случае 60 процентов своих возможностей”.

 

Буковский приводит невзрачный пример. "Недавно здесь, на Западе, я настроил приёмник на "Голос Америки" и услышал, что в Америке ощущается острая нехватка воды. Просто без объяснений. А теперь представьте себе на секунду советского человека где-то в отдаленной деревне, который сидит там и слушает этот тип вещания. И, слушая, думает про себя -- ну, хорошо, у меня нет электричества, у меня нет большого количества мяса -- фактически, нет почти никакого мяса -- но, по крайней мере, у меня есть колодец с водой”.

 

"Радио Свобода" попала в те же путы: "Я ознакомился с директивами, которых должна придерживаться "Радио Свобода", и ситуация там гораздо серьёзнее, чем я предполагал. Эти директивы напоминают мне инструкции Министерства внутренних дел Советского Союза". Такие методические руководства, говорит Буковский, часто оставляют все усилия на уровне теории. "Взять, к примеру, директиву, согласно которой всем сотрудникам запрещено давать любую информацию, которую слушатель мог бы хотя бы отчасти истолковать как побуждение к побегу из Советского Союза. Как следует её понимать? Вот случай Владимира Максимова, который сейчас живёт очень успешной жизнью в Париже, публикует "Континент". Если вы начнёте описывать его парижскую жизнь, то таким образом вы не можете не нарушить эту директиву, поскольку, просто описывая его жизнь, вы фактически побуждаете других писателей бежать из Советского Союза”.

 

Буковский пренебрежительно отмахивается от точки зрения, гласящей, что размышления и комментарии могут способствовать возникновению вооруженных восстаний -- точки зрения, которой, по-видимому, придерживаются наиболее осторожные из нас. Такого рода поощрение могло сыграть, а могло не сыграть роль в появлении попыток революций в странах-сателлитах в пятидесятых и шестидесятых годах, хотя роль радиопередач в возникновении этих восстаний была сильно преувеличена. На самом деле, можно сделать вывод, что они имеют прямо противоположный эффект. Как указывает Буковский, вооруженные восстания чаще всего происходят, когда люди погружаются в глубокое отчаяние; когда кажется, что нет другого выхода. Но комментарии Запада, если их правильно давать, могут помочь понять, что улучшение жизни возможно, и таким образом заставить советское руководство пойти на уступки. Ни Буковский, ни кто-либо из его товарищей-диссидентов не являются сторонниками вооруженных восстаний. Они также не думают, что какие-либо группы внутри Советского Союза или его сателлитов всё ещё верят -- если на самом деле когда-либо верили -- что Запад придёт им на помощь в военном отношении. Но они являются сторонниками честных обсуждений касательно различий между жизнью здесь и жизнью в Советском Союзе. Эти передачи, как и тамиздат, -- это троянские кони, ежедневно оказывающиеся за стеной, возведённой вокруг советского блока. Но внутри -- не солдаты, а идеи.

 

Буковский спешит добавить, что он не намерен критиковать наши радиопередачи. Хотя он решительно выступает против ограничений, налагаемых на комментирование, он считает, что "Голос Америки" и другие радиостанции, в том числе Би-би-си, отлично справляются с передачей основной информации. Однако, как и у его коллег-диссидентов, у него не находится хороших слов о разрядке. Например, он полагает, что речь Брежнева в Праге в 1973 году, о которой сообщалось в газете Boston Globe и журнале National Review, но которое было проигнорировано большинством крупных СМИ, кратко резюмирует официальную советскую точку зрения на разрядку.

 

"Мы с помощью разрядки достигаем того, чего наши предшественники не смогли добиться кулаком", -- сказал, как сообщалось, Брежнев. "За короткое время нам удалось добиться гораздо большего с помощью разрядки, чем за годы ведения политики конфронтации с НАТО. ... Товарищи, благодаря тому, чего мы сегодня достигаем с помощью разрядки, к 1985 году мы достигнем всех наших основных целей в Западной Европе. Мы укрепим наши позиции. Мы улучшим нашу экономику. И решающий сдвиг в соотношении сил будет таким, что к 1985 году мы сможем расширить нашу сферу влияния там, где нам это необходимо”.

 

Буковский говорит: "Меня совсем не удивило заявление Брежнева. Но что удивляет меня, так это то, что политики на Западе не могут понять, о чём он говорит. Западные политики просто не понимают психологию Брежнева, психологию советских лидеров. Но вы спрашиваете, имел ли Брежнев в виду то, что сказал. Вам не нужно спрашивать меня. Спросите самого маленького ребенка в детском саду в Советском Союзе, спросите любого колхозника, спросите любого советского гражданина, действительно ли Брежнев имел в виду это. Каждый из них скажет вам: 'Да, действительно, именно это он и имел в виду' ".

 

То, как Буковский видит результаты разрядки, сходится с оценкой Джеймса Бернэма, которую тот высказал в номере журнала National Review от 18 марта. Бернэм сказал: "Советский Союз получил от Запада по дешёвой цене оборудование, технологии и ноу-хау, которые значительно укрепили и модернизировали советскую экономику, восполнили критические советские недостатки в сельском хозяйстве и промышленности, и позволили советскому руководству начать проявлять гибкость в вопросе распределения ресурсов”.

 

А что мы получили взамен? По словам Бернэма, кроме более широкого рынка сбыта для таких товаров, как Pepsi Cola, мало чего. С начала разрядки советский режим не смягчился: он остается тоталитарным. И разрядка, как говорят нам диссиденты, дает ему всё необходимое, чтобы таким и оставаться. Когда-то шёл разговор о толстом коммунисте. Выдвигалась мысль, что можно напичкать его западными товарами, он насытится, и его аппетит к оружию и экспансии уменьшится. Но этот коммунист уже успел потолстеть, а его аппетит не проявляет никаких признаков ослабления. То, что это когда-либо вообще произойдёт -- это было, конечно, специфически американской фантазией, возникшей из странного мировоззрения, основанного, отчасти, на нашем собственном странном интеллектуальном коктейле салонных марксистских представлений о человеческой природе и буржуазной вере в то, что человека можно сделать лучше. 

 

Но коммунисты вели себя именно как коммунисты. Сегодня мы неожиданно осознали, что, если бы этот толстый коммунист был худым и голодным, он мог бы яростно обратиться внутрь себя, стремясь найти необходимые средства, чтобы улучшить свою жизнь. Но об улучшении позаботились мы, и поэтому он может сосредоточиться на вопросах, которые ему дороже -- таких как вооружение и подавление диссидентов.

 

Решающий момент, говорит Буковский, наступил в конце 60-х годов, когда руководство режима осознало, что, если они хотят не отставать, им крайне необходимо модернизировать свою промышленность -- автоматизировать и компьютеризировать её. Но эта модернизация, говорит Буковский, не могла быть осуществлена ​​без "свободы творчества", которая позволила бы развиваться по тем же направлениям, что и на Западе, и включала бы в себя разрешение советским ученым создавать свои собственные системы компьютеризации и автоматизации. 

 

"В 1970 году встал вопрос о модернизации отдельных отраслей. Были разработаны две точки зрения. Одна состояла в том, что промышленность должна быть децентрализована и с неё нужно снять ограничения -- то есть она должна быть либерализована. Либерализация в этом контексте означает более значительные материальные стимулы для работников, более широкие полномочия для управленцев в сфере торговли и продажи своих товаров и, возможно, в сфере найма и увольнения людей. Но эта точка зрения явно не устраивала политическое руководство -- людей, которые контролировали партийный аппарат, потому что это означало бы потерю власти. Поэтому было разработано альтернативное решение проблемы. Вместо того, чтобы модернизировать и либерализовать советскую промышленность, почему бы не купить всю необходимую технику и оборудование с Запада? И Запад был очень готов. Результат? Они согласились на формулу, которая оказалась самым грубым вмешательством в наши внутренние дела”.

 

"Существует миф, -- продолжает Буковский, -- увековеченный многими вашими бизнесменами здесь, на Западе, что торговля без предварительных условий является строго нейтральным инструментом в отношениях между двумя странами". Но это, настаивает он, просто не так. Такая торговля с тоталитарной страной, на самом деле, может оказаться самой сильной формой поддержки одной из сторо. "В конечном итоге, вопрос сводится к следующему: вмешиваетесь ли вы, находясь на стороне правительства Советского Союза, или вмешиваетесь, находясь на стороне советского народа? Когда меня вывозили из СССР, на мне были наручники, и на этих наручниках было написано "Сделано в США". В значительной степени эта торговля, для ведения которой нет условий, означает именно это -- продажу нашему государству наручников для нашего народа”.

 

Наручники для народа -- яркий символ разрядки. Мы также говорили о других символах, которые вселяют больше надежды, таких, как письмо Картера Сахарову. Это письмо подвергается критике в разных кругах по разным причинам, некоторые из которых, само собой разумеется, являются следствием политических пристрастий. Этa идея хороша в теории, говорят критики, но дипломатия -- сложное дело, и требование соблюдения таких вещей, как права человека, должно осуществляться тихо и только между руководителями стран на самом высоком уровне. Может быть, это и так. Но это означает, что ничего не изменится. Так всё и происходило последнее десятилетие, и один из результатов -- это то, что Советы остаются такими же безразличными и продолжают свои репрессии, как и прежде. Однако жест Картера возродил надежду среди диссидентов на то, что кто-то на самом высоком уровне действительно им симпатизирует. Письмо Картера стало для диссидентов символом надежды, а для людей, которые находились без поддержки в течение многих лет неописуемых страданий, такой символ может стать мощным моральным подспорьем. И на практическом уровне есть веские основания полагать, что письмо Картера, более чем любой другой фактор, помешало режиму посадить Сахарова в тюрьму за то, что режим называет "клеветой" на государство. Будет ли продолжаться неприкосновенность Сахарова -- неизвестно. Яростность нападок на него со стороны "Радио Москва" усиливается с каждым вечерним эфиром.

Буковский рассматривает свою собственную встречу с Картером как равный по силе символ, вне зависимости от того, были фотографии опубликованы в прессе или нет. Важно то, говорит он, что на этой встрече "американский народ в лице своего президента выразил свою моральную поддержку движению за права человека в СССР, которое защищает те же принципы и ценности, которые дороги и американскому народу".

Споры о нашем подходе к теме прав человека будут усиливаться в предстоящие месяцы, во многих случаях уничтожая предсказуемые политические аргументы и нанося сильные удары по многим идеологам, как правым, так и левым. Но нет никаких сомнений, что этот процесс многое меняет. "Радио Москва", настаивающее на том, что советские диссиденты ничего не значат и не заслуживают внимания, посвящает большую часть каждого своего получасового эфирного сегмента осуждению этих незначительных диссидентов. И, конечно же, без шума, возникшего по поводу репрессий, Владимир Буковский не оказался бы сегодня на свободе. 

Советы могут ещё озвереть и посадить их всех в тюрьму, включая Сахарова. Но, скорее всего, они начнут массовое изгнание всех выявленных диссидентов. Если дела пойдут именно так, то мы узнаем, является ли оценка Буковского масштабов этого движения точной. "Наше движение -- это айсберг, а мы -- только верхушка. Власти снова и снова делают попытки убрать верхушку этого айсберга, и им это удается. Но когда это происходит, айсберг просто всплывает выше”.

Кто эти люди, которые составляют основную часть этого айсберга? По словам Буковского, они выходцы из всех слоев советского общества -- рабочие, руководители среднего звена, студенты, технократы и даже военные. Если этот айсберг действительно существует, и, похоже, нет веских оснований сомневаться в его существовании, то нынешнему советскому режиму действительно скоро придётся непросто, с распространением брожения внутри страны и растущим числом изгнанников -- таких как Буковский -- за её пределами, оказывающих моральную поддержку и строящих этих троянских коней.

Мне пора уходить, и я задаю несколько заключительных обязательных вопросов, таких как, что он считает идеальным обществом. Он смеется и говорит: "Слово 'идеал' пугает меня. 'Идеал' неизбежно ведёт к созданию более совершенных концлагерей".

На протяжении всего разговора он отказывался причислять себя к какой-либо категории. Он, конечно, не большевик, говорит он. Он не меньшевик. Он не троцкист. Он не социалист. Но мы политические животные, и мы знаем, что каждый, признаёт он это или нет, носит ярлык. Кто он, что он, что он хочет?

Когда мы уходим, он мягко улыбается, возможно, с лёгким оттенком грусти, и даёт нам наш ответ. "Возможно, вам, американцам, сложно это понять. Свобода здесь просто как воздух -- ты дышишь ей и принимаешь её за что-то само собой разумеющееся”.

И это -- я осознаю -- всё, что нужно знать. Политические и идеологические тонкости, которые мы приняли за основы, не имеют значения, и наш поиск более глубоких смыслов и мотивов, возможно, является симптомом того, что многие из нас потеряли связь с главным. Но Буковский, чья душа была закалена в огне тоталитарной тирании, всё это может выразить одним словом. Слово это -- свобода.

Журнал National Review, апрель 1977 г.

 

Перевод с английского Алисы Ордабай-Хэттон.