Выдержки из книги Сиднея Блоха и Питера Реддауэя "Диагноз: Инакомыслие"

Предисловие Владимира Буковского 

 

Проблема, которую исследуют авторы, исключительно сложна. 

 

Особенности советской государственной системы, коммунистическая идеология, сложности проблемы психиатрической науки, лабиринты человеческой совести -- всё причудливо переплелось, чтобы породить чудовищное явление -- использование медицины против человека. 

 

При всей своей парадоксальности это явление, видимо, cвойственно нашему времени, когда высшие достижения человеческой мысли, науки и техники вдруг обернулись против человека, ставя под угрозу его существование. Стремительное развитие техники грозит разрушить нашу экологию; познание и освоение атомного ядра сделало реальным полное уничтожение жизни. 

 

Когда Пинель более 200 лет назад впервые снял цепи с душевнобольных, освободив их тем самым от наказания как преступников, кто мог ожидать, что через 200 лет узники будут со страхом взирать на наследников Пинеля, предпочитая цепи их "милосердию"? 

 

Эти зловещие явления неожиданно выдвинули на передний план такие старомодные на первый взгляд понятия, как человеческая совесть, морально-этические принципы человека. Потребуется, видимо, серьезная и длительная переоценка привычных ценностей, переосмысление привычных представлений, чтобы найти выход из создавшегося положения. Необходимы серьезные, фундаментальные исследования, дающие возможность досконально изучить эти сложные и опасные явления.

 

Одним из таких исследований и является предлагаемая книга. Я сам много лет занимался вопросом психиатрических злоупотреблений в Советском Союзе и могу по достоинству оценить тот огромный труд, который проделали авторы этого исследования. Без сомнения, книга Питера Реддауэя и д-ра Блоха явится своего рода энциклопедией и настольной книгой для всех интересующихся проблемой злоупотребления психиатрией в СССР. Несомненным достоинством книги является её документальность, беспристрастность анализа, сочетание научного подхода с доступностью изложения. Думаю, что это обеспечит книге широкий круг читателей и

поможет в конечном итоге оздоровлению советской психиатрии. 

 

Обычно западному человеку психологически трудно постичь атмосферу страны, в которой явления, подобные описанным в этой книге, стали повседневной практикой. Я часто вижу недоумение в глазах людей, когда рассказываю о жизни в Советском Союзе. Иногда по вопросам, которые мне задают здесь, я вижу полное непонимание. Случается меня охватывает отчаяние и неверие в силу человеческого слова. Практически невозможно объяснить, насколько нереальна жизнь в СССР, где не теории и выводы рождаются из фактов жизни, а, наоборот, факты повседневной жизни создаются в угоду господствующей теории. Где жизнь не развивается нормально и естественно в соответствии со своими внутренними законами, а создается искусственно, с таким расчетом, чтобы не противоречить основным идеологическим установкам. 

 

Господствующая доктрина утверждает, что бытие определяет сознание. Поскольку в СССР построен социализм и строится коммунизм, то сознание людей должно быть только коммунистическим. Откуда может взяться вера в Бога, если в стране 60 лет ведется атеистическая пропаганда и запрещена религиозная пропаганда? Откуда может взяться противник коммунизма в коммунистическом обществе? 

 

В рамках коммунистической доктрины есть только два возможных объяснения: 

1. Подрывные действия извне. Каждый инакомыслящий подкуплен или завербован империалистами. 

2. Психическое заболевание. Инакомыслие есть лишь проявление патологических процессов психики. 

 

Поскольку жизнь в СССР не развивается свободно, а "истолковывается" в соответствии с этими принципами, каждый инакомыслящий, которого трудно (или неудобно) подогнать под первую категорию, автоматически попадает во вторую.

 

Советский психиатр - это часть советской системы. Он не может сказать: "Я не нахожу симптомов болезни". Его заключение не может быть сделано индуктивно, оно должно следовать установленной дедуктивной системе. Он не может признать инакомыслие нормальным явлением, порожденным советской действительностью. Иначе психиатр сам становится инакомыслящим. Не каждый способен на это. Семья, дети, научная карьера, спокойная жизнь автоматически ставятся на карту. Впереди ждут только гонения, осуждения, преследование, непонимание и ссоры в семье -- упрёки родственников в эгоизме, в безразличии к детям. И недоумение окружающих, коллег -- к чему все это? Разве можно что-нибудь изменить таким образом? Плетью обуха не перешибешь! Воистину, нужно быть ненормальным, чтобы стать инакомыслящим в СССР. 

 

Сейчас, когда я слышу со всех сторон столько возвышенных слов и заверений в сочувствии, в поддержке, когда слышу слова негодования в адрес нечестных советских сихиатров, когда я вижу недоумение в глазах людей -- "Как это могут быть такие нечестные врачи?" -- я невольно ловлю себя на мысли: а кто из вас, оказавшись в Советском Союзе, выбрал бы свободу быть ненормальным? Много ли найдётся среди вас таких чудаков, которые захотели бы оказаться гонимыми ради абстрактной честности перед самим собой? 

 

Боюсь, не многие из вас оказались бы достойны своего теперешнего праведного недоумения. И доказательством тому -- результаты Всемирного Психиатрического Конгресса в Мексике в 1971 г. Печальное доказательство, которое, я надеюсь, не повторится в этом году в Гонолулу.  

 

Бонн 

22 января 1977 г. 

ДЕЛО ТАРСИСА: МИР ВПЕРВЫЕ УЗНАЕТ ОБ ИСПОЛЬЗОВАНИИ ПСИХИАТРИИ В СССР ПРОТИВ ИНАКОМЫСЛЯЩИХ 

 

Мысль о том, что в Советском Союзе психиатрия, возможно, используется в политических целях, возникла на Западе в 1965 году, когда в Англии вышел перевод книги Валерия Тарсиса "Палата № 7". Ее автор сам провел которое время в больнице им. Кащенко. 

 

"Палата № 7" -- это автобиография, написанная в жанре романа. В ней говорится о судьбе писателя, Валентина Алмазова (Тарсис), которого запирают в психиатрическую больницу за написание и распространение антисоветской литературы. Сам Тарсис родился в Киеве в 1906 году и закончил университет в Ростове-на-Дону в 1929 году. После окончания университета он писал и делал переводы. Будучи молодым человеком, он вступил в партию, но уже в 30-е годы разочаровался. В 1960 году он окончательно порвал с партией и, не надеясь когда-либо вновь опубликовать свои произведения в Советском Союзе, начал посылать их на Запад. "Палата № 7" -- ужасающая история нормальных людей, попавших в психиатрические лечебницы.

 

В автобиографическом романе иногда трудно отделить факты от художественного вымысла, но материал подается через ‘восприятие Алмазова весьма последовательно и полно. Читателю ясно, что в 1962-63 годах в больнице им. Кащенко содержалось значительное количество людей, которые попали туда исключительно за политические убеждения. 

 

Вскоре после публикации «Палаты N° 7" внимание западной общественности привлек второй случай антигуманного использования психиатрии, который вызвал широкую волну протеста. О принудительной госпитализации Евгения Белова стало известно случайно. В 1964 году четыре английских студента посетили Советский Союз. Агентство "Интурист" предоставило им переводчика -- студента Белова. Молодые люди в своих многочисленных беседах затрагивали политические темы. По словам англичан, Белов изо всех сил стремился убедить их в том, что коммунизм наилучшая форма государственного управления. У гостей сложилось впечатление, что среди товарищей Белов считается образцовым коммунистом. По возвращении на родину студенты вступили с ним в переписку. 

 

Следующим летом они снова приехали в Москву встретились с Беловым. На этот раз он либо в корне изменил свои взгляды, либо просто решил высказать их более откровенно. По мнению Белова, партийный аппарат обюрократился и служит только интересам правящей верхушки; всякое инакомыслие душится и подавляется. Он хочет большей свободы прессы и радиовещания, большей самостоятельности профсоюзов; по его мнению, этого можно достичь конституционными средствами. Когда он поделился своими соображениями с парторганизацией, его немедленно исключили из партии и потребовали, чтобы он явился в МК партии. Белов отказался: он заранее знал, что не встретит там непредвзятого мнения. Он написал Косыгину и Брежневу, но не получил от них ответа. Наконец, он направил свои предложения о реформах в посольства некоторых коммунистических стран, находящиеся в Москве. 

 

Английские студенты после короткой остановки в Москве поехали в Токио, где провели оставшуюся часть каникул. Обратный путь их лежал через Москву, где, как они договорились, их должен был встретить Белов. На аэродроме Белова не оказалось. Дома его также не было. Соседи сообщили, что его объявили сумасшедшим и отправили в психиатрическую больницу. Весть эта затем подтвердилась и из другого источника: Московский институт иностранных языков, студентом которого был Белов, был извещен о его госпитализации.

 

Английские студенты обратились к советским руководителям с письмом, в котором они подробно сообщили об этих фактах и выразили свою уверенность в том, что Белов находился в полном рассудке всего несколько недель назад, когда они расстались с ним. Заканчивая свое письмо, они говорят о том, что Белова подвергают репрессиям за политические взгляды, и совесть предписывает им бороться за его освобождение. Борьба начинается не на шутку. Под эгидой Международной Амнистии студенты открывают кампанию. Они надеются пробудить общественность, обращаясь к разным слоям населения в Советском Союзе. Британская общественность их поддерживает с воодушевлением. Однако еще остается какое-то сомнение -- точно ли могут студенты знать, что Белов не является душевнобольным? Студенты отвечают, что ни на секунду не допускают, чтобы он был помешан. Международная Амнистия заявляет во всеуслышание, что решила поддержать студентов, поскольку советские власти так и не ответили на их упорные запросы по поводу Тарсиса и Вольпина. Амнистия отныне полагает, что все три случая госпитализации политически мотивированы. 

 

Вскоре после того как пресса широко осветила случай Белова, в одну из британских газет поступило письмо от отца Белова, утверждавшего, что сын его в самом деле болен. Он отрицал, что Евгений был госпитализирован принудительно и что его исключили из партии. И сейчас, в больнице, -- писал его отец, -- Евгений постоянно строит планы реорганизации мира. Отец Белова просил прекратить "недостойную шумиху, поднятую вокруг имени моего сына". Англичане воспользовались горем, постигшим его семью, дабы поднять антисоветскую кампанию. Одновременно "Известиях" эти протесты были названы "грязным мыльным пузырем, пущенным с британских островов" и "очередным антисоветским дельцем". "Случай Жени Белова сфабрикован антисоветской газетой 'Гардиан' и группой английских студентов, действующих по наущению Международной Амнистии". Эго была первая из многочисленных контратак оветской прессы в ответ на западную критику. 

 

После временного затишья кампания в Англии возобновилась. Письмо отца Белова вызвало скептическую реакцию. Знающие люди выражали сомнение в том, что оно написано добровольно. Комитет в защиту Евгения Белова признавал, что у него нет убедительных доказательств, что Белов в самом деле здоров, но вместе с тем указывал на то, что если бы он был действительно болен, советские власти давно бы согласились в ответ на просьбу комитета, чтобы Белова обследовал зарубежный психиатр. К тому же это был не первый случай. Комитет также упомянул дело Тарсиса и Вольпина как доказательство того, что психиатрия используется в политических целях.

 

Александр Вольпин был госпитализирован в психиатрических больницах пять раз на протяжении девятнадцати лет (50-60-е годы). О своих злоключениях он рассказал в показаниях, которые он дал в 1972 году Правовому комитету Сената США.  В сентябре 1975 г. один из авторов этой книги (Сидней Блох) довольно долго беседовал с Вольпиным в Бостоне (где он в настоящее время преподает математику); в ходе беседы были затронуты вопросы, касающиеся жизни Вольпина в Советском Союзе, применения психиатрии против него самого, и было одновременно произведено неофициальное обследование его психического состояния.

 

Сын известного русского поэта Сергея Есенина, Александр Вольпин родился в 1924 году. Через три года после окончания МГУ в 1946 году он успешно защитил кандидатскую диссертацию по математической логике и вскоре после этого был впервые арестован за написание и чтение своих стихов, которые были оценены властями как антисоветские. После допросов на Лубянке его направили в Институт им. Сербского, где он был признан психически больным и не отвечающим за свои поступки. На основании заключений Института им. Сербского суд направил Вольпина вЛенинградскую СПБ, где он провел весь следующий год. 

 

В хрущевский период он был трижды принудительно госпитализирован: в 1957 году -- три недели в психиатрической больнице общего типа в Москве, в 1959/60 г. — год в Ленинградской спецбольнице, в 1962/63 г. -- еще 4 месяца в больнице общего типа. В двух случаях госпитализация в спецбольницы была проведена в соответствии с уголовным кодексом -- предъявлено обвинение по политической статье, проведена психиатрическая экспертиза и вынесено решение суда о неспособности больного отвечать за свои поступки, а следовательно, о необходимости принудительного лечения. Впрочем, в трех случаях административной госпитализации (в отличие от судебной) политический фактор также играл первостепенную роль. Вольпин подробно разъяснил причины каждой госпитализации: "Однажды -- за совет, данный француженке, -- не принимать советского гражданства; второй раз -- за то, что не донес на знакомого, который якобы был замешан в антигосударственной деятельности, и третий раз -- за отказ осудить публикацию в Америке "Весеннего листа", а также за мое утверждение о праве каждого человека на свободу выезда”.

 

Госпитализация Вольпина в 1968 г. иллюстрирует административный способ госпитализации инакомыслящих. Приглашенный на научную конференцию в США, Вольпин подал заявление о выездной визе, после чего милиция насильственно увезла его из дома на психиатрическое обследование. Это было вызвано якобы тем, что он долгое время не являлся в диспансер, где состоял на учете после выписки из больницы в 1963 году. Впрочем, за все прошедшие четыре года его туда ни разу нс вызывали. Внезапность, с которой Вольпина привезли на обследование, без всякого заявления с его стороны, либо со стороны его родных, вызвала подозрение относительно истинных мотивов властей. 

 

Вольпин выяснил, что диагноз, вынесенный во время его предыдущих госпитализаций, был, как правило, -- "простая форма шизофрении". Хотя диагнозы не были совершенно тождественны, три элемента в них присутствовали неизменно: у него находили "нарушения психики", заболевание его объявлялось "неизлечимым", а периоды между приступами болезни -- "временными ремиссиями". Несмотря на эти клинические выводы, Вольпин ни разу не подвергался серьезному лечению. В 1960 году ему давали небольшие дозы резерпина -- медикамента, который применяли в то время в качестве транквилизатора. В другой раз психиатр, который, по мнению Вольпина, относился к нему сочувственно, помог ему избежать лечения галоперидолом -- очень сильным транквилизатором, часто используемым при лечении некоторых тяжелых психических заболеваний. В Ленинградской СПБ он был лишен всех основных прав, ему не было разрешено пользоваться письменными принадлежностями, и он постоянно ощущал угрозу долгих лет пустоты и изоляции. Ему сказали, что выписка его зависит от его согласия признать, что он совершил "проступок", нуждался в этом лечении и что он впредь обещает изменить свое поведение. Вольпин считал, что психиатры просто шантажировали его, когда говорили: "если не будете вести себя правильно, вы останетесь здесь навсегда". 

 

Может показаться странным, что такой умный и искушенный человек, как Вольпин, не извлек урока из всего, что с ним произошло, и не избрал наиболее разумную в его ситуации линию поведения: держать себя в рамках, предписанных властями. Вот как Вольпин объясняет свой отказ от такой линии поведения: 

 

"В своей научной деятельности я открыто и последовательно исхожу из принципа: "долой инстинкт самосохранения и чувство меры", и пусть за это делают со мной, что хотят. Мне безразлично, сумасшествие это или нет. (...) О своей психиатрической репутации я не стал бы заботиться, если бы твердо знал, что меня вновь не потащат за публичное выражение этого антиадатпационного принципа. Понятие адаптации для меня должно быть свято!... Я не против способностей самосохранения и понимания соразмерности, но предпочитаю, чтобы это было делом свободного разума, а не инстинкта или чувств, на которые всегда можно воздействовать".

 

Договариваясь с американским издателем о публикации своей книги "Весенний лист", состоящей из цикла стихотворений и философского трактата, он полностью отдавал себе отчет в том, что ставит себя под удар. Леонид Ильичев, ведавший тогда вопросами идеологии и культуры, очевидно, не давал распоряжения заключить Вольпина в психбольницу за эту, как считали, антисоветскую публикацию, но он, конечно, знал о его госпитализации. Через год после публикации книги он ссылался на нее для устрашения других потенциальных диссидентов, называя "Весенний лист" "антисоветскими человеконенавистническими виршами" и "бредом сумасшедшего". Вольпин не согласился осудить публикацию своей книги, и его в 1962 году госпитализировали. 

 

ПЕРВЫЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ ПРОТИВ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ПСИХИАТРИИ В ПОЛИТИЧЕСКИХ ЦЕЛЯХ 

 

С февраля 1968 года Вольпин находился в психлечебнице всего три месяца. Этот короткий срок его пребывания в больнице объясняется широкой кампанией протестов как в Советском Союзе, так и за рубежом. Особенно эффективной была петиция 99 советских математиков и других ученых. Коллеги Вольпина апеллировали к Министерству Здравоохранения, к генеральному прокурору и к главному психиатру Москвы, утверждая, что принудительная госпитализация Вольпина является "грубым нарушением медицинских и правовых норм". Кое-кто из подписавших петицию впоследствии сам был наказан за свою смелость, двенадцать человек под давлением попросили считать свои подписи недействительными, Фактически всех лишили права участвовать в зарубежных конференциях, а некоторых либо уволили, либо понизили в должности. Один из математиков, подписавших петицию, Юрий Шиханович, впоследствии сам был госпитализирован в психиатрическую больницу, явно по политическим причинам. Эта коллективная петиция советских граждан сама по себе была чрезвычайно знаменательна, так как она явилась первым протестом против госпитализации диссидента. Коллегам Вольпина было ясно, что его случай мотивирован политическими соображениями. Отныне факт использования психиатрии в политических целях стал известен и приобретал все большую гласность по мере того, как движение за права человека проявляло к нему все большее внимание. 

 

За две недели до этого группа, состоящая из 12 человек -- участников движения в защиту прав человека в Советском Союзе -- апеллировала к съезду коммунистических партий, собравшемуся в Будапеште, призывая участников съезда обратить внимание на "самую ужасную форму репрессии инакомыслящих -- принудительную госпитализацию в психиатрические лечебницы".  

 

Будапештское обращение было опубликовано в первом выпуске "Хроники текущих событий" -- в апреле 1968 года. Некоторые из подписавших Будапештское обращение впоследствии формально основали (май 1969 г.) первую организованную группу диссидентов -- Инициативную группу по защите прав человека. Пятнадцать человек, основавшие эту группу, проживали в разных городах Советского Союза; в основном это люди, занимающиеся умственным трудом, большинство из них -- в возрасте до сорока лет. 

 

Первым делом Инициативная группа обратилась к Комитету по защите прав человека при Организации Объедиценных Наций (20 мая 1969 года) с просьбой рассмотреть, в ряду прочих нарушений прав человека в Советском Союзе, "особо бесчеловечную форму преследования -- госпитализацию нормальных людей в психиатрические больницы за их политические убеждения". Это был первый случай когда группа диссидентов обратилась в международную организацию с просьбой рассмотреть вопрос об использовании психиатрии против человека. 

 

Один из членов этой группы, Наталья Горбаневская, к тому времени уже испытала такую форму преследования в феврале 1968 года. Тогда она провела в больнице всего несколько дней, однако в дальнейшем ей предстояло пробыть в больнице значительно дольше. Кроме нее, еще три члена Инициативной группы были подвергнуты той самой форме репрессий, против которой они выступили. Владимир Борисов, электротехник из Ленинграда, раньше чем через месяц после первого обращения группы в Организацию Объединенных Наций, был арестован и направлен на психиатрическую экспертизу. Признанный душевнобольным, он провел почти пять лет в Ленинградской СПБ. Юрий Мальцев, переводчик, был направлен на принудительное лечение в административном порядке. Его вызвали в военкомат и объявили, что он должен пройти медицинское обследование. На деле же обследование свелось к психиатрическому, в результате которого он провел месяц в больнице имени Кащенко. Леонид Плющ, математик из Киева, был арестован в январе 1972 года по обвинению в антисоветской деятельности и в июле 1973 года направлен на принудительное лечение в Днепропетровскую СПБ.

 

Таким образом, четыре из основателей Инициативной группы испытали на себе "лечение", о котором, благодаря им, стало известно на Западе. Остальные также были подвергнуты всякого рода репрессиям; против некоторых из них было возбуждено судебное дело и они были осуждены. Комитет по правам человека при ООН, к которому обратилась группа, ничего не предпринял по поводу ее обращения и не стал заниматься расследованием. 

 

В 1970 году три события привлекли внимание мировой общественности к антигуманному использованию психиатрии в Советском Союзе. Первым событием была публикация на Западе отчета генерала Григоренко о психиатрической экспертизе, которой его подвергли. Вторым -- девятнадцатидневаная принудительная госпитализация известного во

всем мире биолога Жореса Медведева. Ведущие газеты Запада печатали чуть ли не ежедневную информацию по его делу. 

 

Третьим событием года, привлекшим много внимания, явилось интервью Владимира Буковского американскому журналисту Вильяму Коулу в Москве. Оно было показано Колумбийской радиовещательной компанией (Си-Би-Эс) 28 июля 1970 года в Соединенных Штатах, а затем и в других странах Запада. Тот же самый Буковский, который несколько месяцев спустя пошлет на Запад копии документов по делу нескольких инакомыслящих, заключенных в психиатрические лечебницы, рассказал в интервью о своем собственном опыте пребывания в советских психбольницах и использовании психиатрии в политических целях. Он рассказывает о том, как в возрасте 21 года, в 1963 году, его арестовали и обвинили в антисоветской агитации, как после нескольких месяцев тюремного заключения его направили в Институт им. Сербского и объявили там ненормальным, не отвечающим за свои поступки и нуждающимся в принудительном лечении. Затем он попал в Ленинградскую СПБ, где провел более года. По выходе из больницы он вновь включился в борьбу за права человека, но буквально через несколько месяцев был арестован за соучастие в подготовке демонстрации. И снова госпитализация -- на этот раз большую часть своего восьмимесячного заключения он провел в Институте им. Сербского. После одного года пребывания на свободе Буковский был вновь арестован и обвинен в клевете на советский строй. Его в первый раз судили и приговорили к трем годам принудительных работ. После освобождения в 1970 г. в одном из интервью иностранным журналистам Буковский рассказал "о 15 месяцах пребывания в аду", т.е. в ленинградской СПБ. 

 

В упомянутом выше интервью для Си-Би-Эс Буковский объясняет, и это важнее всего, причины своего заключения в психлечебницы и причины заключения людей, которых он там встретил: 

 

"Решение поместить меня в психлечебницу показалось мне сначала странным. Я не мог понять, чем оно вызнано и что ненормального нашли во мне врачи, проводившие экспертизу. Но, познакомившись с другими обитателями этой больницы, я понял, что это обычное решение в таких случаях. Дело в том, что обитатели, то есть "пациенты", этой больницы — это люди совершившие такие действия, которые с точки зрения власти являются преступлением, а с точки зрения закона им не являются. Чтобы их каким-то образом изолировать и наказать, этих людей признают невменяемыми и, как больных, содержат в тюремной психиатрической больнице".

 

Мнение о том, что психиатрия используется в политических целях, теперь широко распространилось на Западе. Принудительная госпитализация Жореса Медведева, публикация тюремных записок генерала Григоренко и телевизионное интервью Буковского встревожили некоторых психиатров на Западе, и вскоре с осуждением советской практики выступила одна из национальных психиатрических ассоциаций. 

 

ПРОБЛЕМА ПОЛУЧАЕТ МИРОВУЮ ОГЛАСКУ 

 

В январе 1971 года Канадская психиатрическая ассоциация одобрила отчет одной из своих секций "об имеющемся подозрении относительно незаконного заключения в психиатррические больницы в Советском Союзе, по-видимому, нормальных людей, взгляды и позиции которых противоречат установкам режима". Ассоциация сделала вывод, что полученные ею данные следует признать достаточно убедительными (настолько, насколько позволяет отсутствие непосредственного обследования на месте). Отсутствие в то время у канадцев (в других странах тоже) данных из первых рук не помешало, однако, росту подозрения, выразившегося в осуждении использования психиатрии "как средства запугивания и обезличивания тех, кто в любой стране, не прибегая к насилию, критикует существующие порядки". Канадцы в особенности осудили злоупотребление психиатрией, "творимое сейчас в СССР". Они приняли твердое решение продолжать начатую кампанию и закончить ее только после того, как прекратится аморальная советская практика и вионные будут обузданы. 

МАТЕРИАЛЫ БУКОВСКОГО 

Необходимые канадским и всем западным психиатрам свидетельства были получены скорее, чем можно было ожидать. 10 марта 1971 года немногочисленная французская группа (Международный комитет защиты прав человека) опубликовала на 150 страницах ряд документов, среди которых выделялись точные копии судебно-психиатрических заключений о состоянии шести советских инакомыслящих.

Предстояло доказать подлинность этих документов. При наличии такого доказательства они становились более ярким свидетельством использования психиатрии в политических целях, чем все вместе взятые предшествующие показания. 

Впервые на Западе была получена возможность ознакомиться с клиническими оценками советских психиатров и особенностями их диагностического метода. Документы, а также обращение к западным психиатрам исходили от Владимира Буковского. Он просил своих адресатов исследовать представленный материал и высказаться о целесообразности содержания в психиатрических лечебницах шести человек, о которых шла речь в документах. 

Теперь к вопросу о подлинности присланных Буковским свидетельств. В ней мы были убеждены. Один из авторов этой книги (Питер Реддауэй) получал и определял подлинность материалов самиздата в течение десяти лет и за это время сумел составить мнение о надежности того или иного источника. Буковского можно считать источником безупречным; его честность не замутнена ни единым подозрением. Время усилило нашу уверенность -- ни советские власти, ни психиатры, имена которых значатся в историях болезни, ни разу даже не попытались опровергнуть подлинность материалов Буковского, хотя, конечно, и те, и другие многократно отрицали факты злоупотребления психиатрией в Советском Союзе. Более того, по словам Генерального секретаря Всемирной Психиатрической Ассоциации доктора Дениса Ли, советские участники международного съезда Ассоциации в Мексике в конце 1971 года признали, хотя и неофициально, подлинность обнародованных на Западе документов. 

Обращение Буковского помечено 28 января 1971 года. Четко и сдержанно он писал: 

В последние годы в нашей стране вынесено несколько судебных решений о помещении в психиатрические лечебницы (в том числе и специального типа ) людей, которые, по мнению их родственникое и близких друзей, являются психически здоровыми. Это -- П. Григоренко, И. Рипс, Н. Горбаневская. В. Новодворская, И. Яхимович, В. Гершуни, В. Файнберг, В. Кузнецов, О. Иофе, Борисов и др. -- люди, известные своими выступлениями в защиту гражданских прав в СССР.

Такое явление вызывает обоснованную тревогу, особенно в связи с нашумевшим помещением в психиатрическую больницу внесудебным порядком биолога Жореса Медведева. 

Заключения судебных экспертов-психиатров, положенные в основу судебных решений, по своему содержанию вызывают ряд сомнений. Однако только специалисты-психиатры могут высказать авторитетное мнение о степени обоснованности этих заключении. 

Пользуясь тем, что мне удалось получить точные копии заключений судебно-психиатрических экспертиз в отношении Григоренко, Файнберга, Горбаневской, Борисова, Яхимовича и выдержки из заключения в отношении В. Кузнецова, — я направляю вам эти документы, а также некоторые письма и материалы, характеризующие этих людей. 

Буду вам очень благодарен, если вы заинтересуетесь этим материалом и выскажете свое мнение. 

Я понимаю, что заочно и не располагая необходимыми клиническими данными, очень трудно решить вопрос о психическом состоянии человека и определить диагноз заболевания либо утверждать отсутствие всякого заболевания.

Поэтому я прошу вас высказать ваше мнение лишь по такому вопросу: содержат ли в ceбe указанные заключения достаточные, научно обоснованные данные для вывода о психических заболеваниях, указанных в этих заключениях, и для вывода о необходимости строгой изоляции этих людей от общества? 

Я буду очень рад, если вы сможете заинтересовать этим вопросом ваших коллег и сочтете возможным поставить его на обсуждение предстоящего Международного конгресса психиатров. 

Нет для здорового человека страшнее судьбы, чем бессрочное пребывание в психиатрической больнице. 

Я верю, что вы не останетесь равнодушны к этой проблеме и уделите ей часть своего времени, так же как ученые-физики находят время для борьбы против использования достижений своей науки во вред человечеству. 

Заранее благодарю вас.

Буковский просил западных психиатров предпринять следующее: 1) изучить истории болезни и высказать свое мнение о диагнозе психического заболевания у шести инакомыслящих, а также о целесообразности содержания их психиатрической лечебнице и 2) поставить вопрос на обсуждение ближайшего международного съезда психиатров. Обе просьбы вполне могли быть удовлетворены: как раз приближался международный съезд психиатров в Мехико. Несмотря на это, выполнена была лишь первая просьба Буковского. Чтобы смысл происшедшего в Мехико стал яснее, необходимо проследить за связанными с материалами Буковского событиями, расставив их в хронологическом порядке. 

 

Материалы попали на Запад в феврале 1971 года. Сразу -- 18 февраля -- в Лондоне была создана Рабочая группа по вопросу об интернировании диссидентов в психиатрические лечебницы. Группу составили психиатры, советологи и специалисты с по правам человека, среди ее членов -- оба автора этой книги. Рабочая группа перевела материалы Буковского, опубликовала его обращение в Лондонской "Таймс" и в "Британском журнале психиатрии", издала и распространила брошюру о полученных документах, запросила английских и других психиатров об их мнении.

 

16 сентября 1971 года 44 психиатра, в том числе видные профессора и директора психиатрических больниц, опубликовали результаты своего исследования в виде письма в "Таймс". 

На основе данных, содержащихся в этих отчетах, нижеподписавшиеся психиатры чувствуют потребность выразить глубокое сомнение в законности принудительного лечения шести лиц в условиях тюремных психиатрических больниц в течение неопределенного срока. 

 

У четверых из них отсутствуют какие бы то ни было симптомы, указывающие на необходимость лечения, не говоря о лечении карательного характера... У нас сложилось впечатленив, что диагнозы шести упомянутых лиц были поставлены исключительно вследствие их действий в пределах основных свобод, провозглашенных во Всеобщей декларации прав человека, гарантированных советской конституцией. 

Диагноз: Инакомыслие. Предисловие Владимира Буковского к книге Сиденя Блоха и Питера Реддауэя.
troikasamokish.jpg
Провал Америки. Владимир Буковский о проводимой США политике изоляционизма и умиротворения в отношении СССР.
Bukovsky3.gif
Журнал Terra Nova беседует с Буковским, часть II. Алекс Федосеев беседует с Владимиром Буковским об урезании прав человека в Великобритании в своем втором интервью для журнала Terra Nova. 
batshev_v.jpg
Владимир Батшев. Легендарный СМОГист Владимир Батшев вспоминает о дне, проведенном в разговоре с Владимиром Буковским в 1965 году.
knigi.jpg
A Companion to Judgement in Moscow
ukraina.jpg
Vladimir Bukovsky on Ukraine 112
delaunay.jpg
Vadim Delaunay to Vladimir Bukovsky
"Мы, родившиеся и выросшие в атмосфере террора, знаем только одно средство защиты прав: позиция гражданина". Владимир Буковский в июне 1979 года в Институте Американского Предпринимательства. 
FinancialTimes.png
"Запад дал миллиарды Горбачеву, и сейчас из них невозможно найти ни одного доллара". Интервью Владимира Буковского газете The Financial Times, 1993 г. 
Boekovski1987.jpg
"Мир как политическое оружие". Владимир Буковский о связях компартии СССР и движением за мир в США и Западной Европе. 
zzzseven.jpg
"В Советском Союзе только человек, которому грозит голодная смерть, решится на такую крайность, как забастовка". Выступление Владимира Буковского на конференции Американской федерации труда. 
"Старая номенклатура руководит всеми исполнительными функциями этого предположительно нового "демократического" государства". Аналитическая статья Владимира Буковского о первых ста днях правления Ельцина.  
pacifists2.jpg
"Пацифисты против мира". Владимир Буковский о "борьбе за мир" как о мощном оружии в руках коммунистов. 
NinaI.jpg
"Тремя днями ранее, два офицера КГБ, мужчина и женщина, пришли в квартиру Нины Ивановны и сказали ей, что их депортируют вместе с сыном, и что у неё три дня, чтобы собрать вещи". Репортаж Людмилы Торн из первого дома Буковских в Швейцарии. 
bethell.jpg
"Он стал одним из её советников по Советскому Союзу, подспорьем в её готовности бросать вызов коммунизму при любой возможности." Лорд Николас Бетэлл рассказывает о том, как познакомил Владимира Буковского и Маргарет Тэтчер.
"Буковский был таким гигантом, что даже в самой толще тюремного мрака встречал темноту светом. Такой силы был его огонь, что долго находиться рядом и оставаться прежним не было возможным". Алиса Ордабай о Владимире Буковском.
Pankin.jpg
"С окрашенным миролюбием скепсисом он подержал в руках и полистал паспорт, который я ему протянул после обмена обычными для первых минут знакомства фразами". Борис Панкин, посол России в Великобритании, вспоминает о Буковском.
krasnov.jpg
 "В 1967 году следователь, закончив дело о демонстрации, главным инициатором которой был Владимир, сказал: 'Если бы я мог выбирать сына, я выбрал бы Буковского' ". Анатолий Краснов-Левитин о Владимире Буковском.
WP.jpg
"Длинная тень пытки". Статья Владимира Буковского в газете Washington Post о тюрьме Гуантанамо Бэй и причинах, по которым ни одна страна не должна изобретать способы легализировать пытки.
"Западные СМИ рассматривают своих сотрудников не как приказчиков в лавке, а как людей, отдающих свои творческие силы делу". Письмо Буковского руководству радиостанции "Свобода" о недопустимости вводимой ими цензуры. 
korchnoi.jpg
"Мир готов уступить во всем, лишь бы мировой бандит наконец насытился и угомонился". Вступление Владимира Буковского к книге гроссмейстера Виктора Корчного. 
svirsky.jpg
"Благодаря Володе остались жить и Плющ, и Горбаневская, а скольких миновала страшная чаша сия?" Писатель Григорий Свирский о Владимире Буковском и Викторе Файнберге в своей книге "Герои расстельных лет".
Frolov.jpg
"Почему брак между американкой и русским рассматривается как измена родине?" Предисловие Владимира Буковского к книге Андрея и Лоис Фроловых "Against the Odds: A True American-Soviet Love Story".
"Героическая речь Буковского в защиту свободы, произнесенная во время суда, и пять лет его мучений в отвратительной психиатрической тюрьме, будут помниться еще долго после того, как сгинут мучители, которым он бросил вызов." В. Набоков.
valladares.jpg
"До тех пор, пока существует символ, народ не побеждён. Пуля в спину -- не решение, потому что символы бессмертны". Владимир Буковский об Армандо Вальядаресе.
bujak.jpg
"В Вас я нашёл человека, который является и русским, и, одновременно, европейцем". Збигнев Буяк в переписке с Владимиром Буковским. 
kaminskaya.jpg
"Героизм становится естественной, единственно возможной для человека формой его поведения. Это дано немногим. Владимиру это было дано". Адвокат Дина Каминская о Владимире Буковском.
"Звон множился в гранях росы, тонул в тумане и вызывал умиление в сердцах православных". Рассказ Владимира Буковского, опубликованный 1967 году в журнале "Грани".
delaunay.jpg
"А тебя потопят в анекдотах,
Как свое гражданство в фарисействе."
Вадим Делоне Владимиру Буковскому.
darknessatnoon.jfif
"Чем труднее достичь цели, тем больше жертв нужно принести, и тем ужаснее средства, которые становятся оправданными". Предисловие Владимира Буковского к книге Артура Кёстлера "Слепящая тьма".
havel7.jpg
Альберт Жоли -- бизнесмен, общественный деятель, друг Джорджа Оруэлла и соратник Владимира Буковского по организации Resistance International -- вспоминает о Буковском в своей книге "A Clutch of Reds and Diamonds".
Буковский и Урбан. Писатель Джордж Урбан беседует с Владимиром Буковским в развёрнутом интервью для журнала Encounter. 
Bukovsky3.gif
Журнал Terra Nova. Алекс Федосеев беседует с Владимиром Буковским о внутренней политике России и революциях в Киргизии и в Украине.
signing.jpg
Предвыборный манифест Владимира Буковского, 2007 год. 
VATitle.jpg
Правозащитник Витольд Абанькин рассказывает сайту "Уроки советской истории" о свободе, заключении и своих друзьях Юрии Галанскове и Владимире Буковском.

Это письмо появилось за два с небольшим месяца до конгресса психиатров в Мехико. Создалась очевидная возможность для выполнения второй просьбы Буковского. Авторы письма считали съезд подходящим форумом для обсуждения этого вопроса. Они закончили свое письмо такими словами: 

 

Мы призываем коллег во всем мире изучить обширные материалы, которые имеются в нашем распоряжении, обсудитъ их с советскими коллегами, многие из которых, как мы знаем, испытывают сомнения, аналогичные нашим, и поднять этот вопрос, —как просил Владимир Буковский,—на международных конференциях, таких как международный съезд психиатров, который состоится в Мехико 28 ноября - 4 декабря. 

 

Помимо Буковского, к психиатрам, съезжающимся в Мехико, обратился также Московский комитет по защите прав человека. В письме, опубликованном в "Таймс" за месяц до съезда, члены комитета просили психиатров начать расследование "комплекса вопросов, касающихся прав лиц, зачисленных в психические больные". В частности, авторы письма советовали обратить внимание на заточение в психиатрические лечебницы нормальных людей и на вредные последствия этой практики: 

 

Легко понять, как травмируется психика человека, помещенного в больницу без достаточных медицинских оснований, подвергающегося длительной изоляции, необходимости контактов с психическими больными, воздействию психотропных препаратов, изматывающим процедурам лечения. 

 

РЕАКЦИЯ СОВЕТСКИХ ПСИХИАТРОВ 

 

Обращение Буковского, отклик 44 европейских психиатров, обращение Московского комитета защиты прав человека -- все это не на шутку встревожило руководителей советской психиатрии. Наиболее влиятельный психиатр Советского Союза профессор Андрей Снежневский, которому было поручено возглавлять советскую делегацию на съезде Мехико, предвидел опасность огласки фактов использования психиатрии в политических целях и возможность давления со стороны западных коллег. 

 

Именно Снежневский, как стало известно из достоверного источника, выступил в мае 1970 года против насильственного заключения в исихиагричсскую лечебницу Жореса Медведева. "Через год начнется Международный конгресс психиатров, -- сказал Снежневский, — как же будет выглядеть там наша делегация?" 

 

В связи с критикой советских методов, начатой на Западе после опубликования в "Таймс" письма европейских психиатров, Снежневский вынужден был выступить в защиту своих коллег. В октябре было напечатано его пространное интервью корреспонденту "Известий". Снежневский говорил о "высокой гуманности", всегда отличавшей работу советских психиатров, известных как у себя в стране, так и за рубежом. "Я горжусь этими людьми", - сказал Снежневский, после чего обрушился на западную печать. "Абсурдные сообщения о том, что в СССР здоровых людей помещают психиатрические лечебницы, -- возмущался он, -- являются диким вымыслом и вызывают чувство негодования". 

 

В этом же интервью Снежневский описал, как осуществляется на практике судебно-психиатрическая процедура в СССР:

 

Основанием для вынесения судом определения о направлении на принудительное лечение больных, совершивших общественно опасные действия, является заключение врачей-экспертов. Такое заключение составляется и подписывается нe одним, а несколькими психиатрами. Широко действующая в СССР система усовершенствования врачей, повышения уровня их знаний обеспечивает высокую квалификацию даже рядовых психиатров нашей страны. Таким образом, случаи помещения в психиатрическую больницу здоровых людей у нас абсолютно исключены. Хочу подчеркнуть, что наши зарубежные коллеги, знакомящиеся с организацией советской психиатрической помощи населению, оценивают ее весьма высоко.

 

 

РЕЗОЛЮЦИЯ ВСЕМИРНОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПСИХИЧЕСКОГО ЗДОРОВЬЯ 

 

За несколько дней до открытия в Мехико Международного конгресса психиатров в Гонконге состоялась конференция Всемирной федерации психического здоровья, членами которой являются профессиональные медицинские работники, а также и неспециалисты, интересующиеся вопросом. Во время конференции Федерацией была принята резолюция, осуждающая злоупотребление психиатрией -- в Советском Союзе особенно. Впервые в истории международная организация психиатров решилась на такую акцию.

 

В предисловии к резолюции лишение права высказывать свои убеждения само по себе рассматривалось как высшая форма жестокости по отношению к человеческой психике. Далее говорилось:

 

В последние годы делались многочисленные заявления о злоупотреблении психиатрическими диагнозами, психиатрическим "лечением" и принудительным заключением в психиатрические учреждения лиц, единственным "симптомом заболевания" которых было выражение мнений, не одобряемых обществом. Большинство этих обвинений, хотя и не все, были направлены против помещения инакомыслящих в тюремные психиатрические больницы СССР.

 

Всемирная федерация психического здоровья решительно протecтyeт против такого надругательства над психиатрическими процедурами и призывает все ассоциации во всем мире, входящие в Федерацию, немедленно расследовать все подобные заявления и взять под свою защиту свободу высказывать личное мнение, где бы она ни подвергалась угрозе... Федерация также призывает специалистов-психиатров и правительства стран, где не существует добровольных психиатрических ассоциаций, расследовать все заявления о злоупотреблениях психиатрическими процедурами в политических целях и убедительно продемонстрировать перед всем миром, что подобные действия принципиально непростительны и недопустимы.

 

К сожалению, эта резолюция, так же как и та, что была вынесена ранее Канадской психиатрической ассоциацией, не основывалась на доказанных фактах, а полагалась лишь на "утверждения" и "обвинения". Всемирная федерация, по-видимому, не сочла имеющиеся на Западе доказательства достаточно вескими для безоговорочного осуждения. Тем не менее резолюция не могла не оказать влияния на другие организации подобного рода, обратив их внимание на применение психиатрии в целях подавления инакомыслия. Гонконгская резолюция явилась прелюдией к дальнейшему исследованию злоупотребления психиатрией, где бы оно ни происходило. 

КОНГРЕСС В МЕХИКО 

Пятый Международный конгресс Всемирной психиатрической ассоциации начал свою работу 28 ноября 1971 года. Несколько тысяч психиатров из десятков стран мира собрались в столице Мексики. В составе 14 человек прибыла туда и советская делегация. 

 

Психиатры включились в обычное для них обсуждение вопросов научного и общественного характера. Однако на пути к гладкому завершению конгресса возникла непредвиденная помеха, которой суждено было затормозить бесперебойный ход заседаний. Участники конгресса получили два обращения относительно использования психиатрии в политических целях. 

 

Поражала беспрецедентность события. В обращениях, направленных непосредственно в адрес конгресса, содержалась информация о грубых нарушениях профессиональной этики советскими коллегами, причем представители Советского Союза, близкие к этим нарушителям по совместной работе, заседали в мексиканской столице. В течение недели вопрос не переставал возбуждать всевозможные споры. 

 

Различные группы занялись распространением материалов, иллюстрирующих тексты неожиданных обращений. Среди прочего на съезде продавалась книга Жореса и Роя Медведевых "Кто сумасшедший?", которая в ярких эпизодах передавала историю принудительной госпитализации Жореса Медведева в провинциальной психиатрической больнице. 

 

Таким образом была подготовлена почва для действия. Буковский, бросивший в неё первые зерна, находился ко времени конгресса под следствием, ожидая суда, суровость приговора которого могла зависеть от решений психиатров в Мехико. Летом рабочая группа поддерживала постоянный контакт с Генеральным секретарем Ассоциации доктором Денисом Ли и в ходе корреспонденции снабдила его переводами материалов Буковского. В свою очередь доктор Ли сообщил одному из членов группы -- профессору Ф. А. Дженнеру, что вопрос этот будет обсуждаться в Meхико. О мнении участников конгресса можно было лишь гадать, но 44 психиатра, подписавшие письмо в "Таймс", рассматривали этот вопрос как серьезный и как обвинение в адрес своей профессии в целом. 

 

Вначале казалось, что Всемирная Психиатрическая Ассоциация достойно ответит на призыв. Эта надежда появилась во время вступительного слова председателя конгресса доктора Рамона де ла Фуенте, когда он заговорил о полученных документах, свидетельствовавших об отношении к политической оппозиции в "некоторых странах" как к проявлению психической болезни. "Молчание в столь позорном деле тяжелым грузом ляжет на нашу совесть", -- сказал д-р Фуенте. Именно молчанием и ответил конгресс на эти слова. 

 

Для того чтобы лучше понять, почему речь де ла Фунте была оставлена без внимания его коллегами, полезно будет заглянуть в прошлое ВПА и разобрать события в хронологическом порядке. 

ВПА -- организация молодая, она была основана в 1961 году и не имеет глубоких корней и устоявшихся традиций. Ее конгрессы проводятся с интервалом в 5-6 лет, причем на каждом из них избирается новый исполнительный комитет. Исключение делается только для двух из шести членов комитета -- Генерального секретаря и казначея, избираемых сроком не менее чем на 10-12 лет. Такое необычайно длительное пребывание на руководящей должности, а также отсутствие частых контактов с Другими членами комитета -- в полном составе он собирается всего два раза в год -- означает, что двое, занимающие ключевые позиции, потенциально обладают огромной властью. Следует добавить, что все члены комитета совместно отчитываются перед своими избирателями лишь на конгрессах -- один раз за 5-6 лет. 

 

Национальные общества, входящие в Ассоциацию, обычно ставят интересы своих членов и других профессиональных и правительственных организаций в своих странах выше интересов ВПД. Этим объясняются трудности в поддерживании связей с национальными обществами, на что много жаловался доктор Ли. 

 

В результате переплетения всех этих факторов сложилась  ситуация, при которой особую свободу действий приобретает Генеральный секретарь организации. Когда ему вздумается, может проявить чрезмерную активность и, отчитываясь, убедит своих коллег в правильности принятых им решений. С таким же успехом он может позволить себе чрезмерную пассивность и оправдать ее впоследствии бездействием национальных обществ, не потребовавших от него тех или иных акций. Короче говоря, секретарю предоставлена полная свобода повернуть дело, как ему угодно. 

 

Следует признать, что ВПА -- организация с недостаточным демократическим контролем. Подобная структура становится эффективной только в том случае, если оба долгосрочных ее руководителя обладают широким кругозором, чуткостью и административными способностями. Что касается развития международных отношений в области психиатрии, доктор Ли, благодаря неустанным путешествиям и неоднократным местным и международным конференциям, добился, на наш взгляд, замечательных результатов. 

 

Вместе с тем, его действия на конгрессе в Мехико по вопросу о злоупотреблении психиатрией в СССР поражают своим заблуждением и неправильным представлением. Ему удалось подавить дебаты по советскому вопросу, отговорившись, как будет видно ниже, ложной юридической зацепкой. 

 

28 ноября вопрос о злоупотреблениях в СССР был затронут в первый раз на заседании комитета BПA (состоявшего из 24 членов из разных стран, не считая шести членов Исполнительного комитета). Доктор Ли в своем отчете сказал, что секретариат получил первое письмо, касающееся этого вопроса, в августе 1970 года. После этого стали поступать сигналы из нескольких источников, в том числе от доктора Нормана Хирта, инициатора упомянутой ранее кампании канадских психиатров. Рабочая группа прислала из Лондона целый ряд документов, среди них -- материалы Буковского, которые были розданы членам Исполнительного комитета. В сентябре 1971 года Ли известил профессора Снежневского, представителя Советской ассоциации, о заявлениях, направленных против его коллег, и вслед за этим переслал ему материалы Буковского. 

 

Генеральный секретарь разъяснил далее юридическую позицию ВПА и в конце своего отчета сделал следующие выводы: 

В уставе Ассоциации нет упоминания об ответственности за этические аспекты психиатрии, как нет и соответствующих статей или становлений, относящихся к жалобам, исходящим от какого-либо одного общества — члена Ассоциации и направленным на другое. Мне кажется, юридически ясно, что ВПА не обязана принимать жалобы одного общества на другое. Во сяком случае, ВПА никогда не получала жалоб от какого бы то ни было одного национального общества - члена Ассоциации на другое. Исполнительный комитет, изучив жаюбы, поступившие от отдельных лиц, направил их в соответствующую инстанцию -- в данном случае во Всесоюзное общество.

Эти утверждения доктора Ли требуют тщательного анализа. Статья 4 Устава Ассоциации, озаглавленная "Цели" гласит:     

 

Цель ВПА заключается в достижении всемирного сотрудничества в области психиатрии, в координации международной деятельности ее членов и прочих средств, направленных на расширение познаний в области болезни и на усиление заботы о душевнобольных.

 

Таковы единственные две цели ВПА. Хотя сформулированы они довольно расплывчато, вторая из них несомненно включает в себя "ответственность за этические аспекты психиатрии", поскольку ответственность эта неразрывно связана с "заботой о душевнобольных" и способствует ее "усилению". Таким образом, аргументация Ли не выдерживает критики с юридической точки зрения. Как ни странно, заявление Ли бессмысленно также в контексте его собственного отчета. За три абзаца до процитированного выше заключения доктор Ли писал: 

 

Этические проблемы психиатрии являются предметом особенного внимания ВПА с самого ее основания... Так, главная тема трехдневного симпозиума, состоявшегося в ноябре 1969 года в Лондоне, — "Употребление и злоупотребление психиатрией". Протоколы этого симпозиума были опубликованы в газетной форме и весьма широко распространялись, охватив, озможно, дo 500 тысяч читателей. 

 

Второй аргумент Ли -- о том, что в Уставе нет будто бы статьи или постановления на случай жалобы одного члена Ассоциации на другого, -- также несправедлив и опять-таки с юридической точки зрения. Если учесть, что "Генеральная ассамблея является руководящим органом ВПА" и что большинство голосов принадлежит делегатам национальных обществ, то утверждение Ли сразу же теряет свою силу. Ему противоречат следующие постановления: 

Членство в ВПА как для отдельных лиц, так и для целых обществ может быть прекращено в результате добровольного ухода, временного отстранения или исключения. Такая акция может быть предпринята Генеральной ассамблеей или Исполнительным комитетом между сессиями Генеральной ассамблеи.

Как бы ни толковать эти условия, никакой поддержки утверждению Ли они бы не оказали. Наоборот, смысл постановлений заключается в том, что недостойное поведение членов общества должно обсуждаться; рассмотрение же вопроса зависит от остальных членов Ассоциации. 

Третий пункт отчета доктора Ли: "Исполнительный комитет, изучив жалобы, поступившие от отдельных лиц, направил их в соответствующую инстанцию, в данном случае во Всесоюзное общество" -- являет собой либо удивительную наивность, либо прискорбное пренебрежение второй из двух главных целей ВПА. Ибо если Исполнительный комитет считает, что жалобу можно удовлетворить, переслав ее в общество, руководимое теми самыми психиатрами, против которых она направлена, то наивность комитета надо признать необычайной. Если же ничего необычайного в подоплеке его действий не таится, то прекращение дела и передача его на усмотрение Москвы было не чем иным, как сознательным игнорированием второй из целей ВПА. 

Поскольку психиатры в изучении Устава своей организации прилежностью не превосходят других специалистов, отчет Ли не встретил никаких возражений со стороны комитета. Таким образом была подготовлена благодатная почва для Генеральной ассамблеи. Однако Ли решил застраховать себя от возможных нареканий вдвойне и на следующем заседании комитета -- 1 декабря -- доложил о желательности создания "этического комитета". Это предложение можно расценивать как обходной маневр. Новоиспеченный комитет занялся бы выработкой общих этических принципов, а не конкретными случаями их нарушения. Доктор Ли предварительно проконсультировался с различными международными организациями, озабоченными положением прав человека, и пришел к заключению, что создание комитета по этическим аспектам психиатрической практики не противоречило здравому смыслу. Рассмотрение предложений по этому вопросу было намечено провести на заседании Генеральной ассамблеи во второй половине того же дня. 

 

В результате предшествующих рекомендаций доктора Ли, принятых комитетом конгресса, обсуждение злоупотреблений психиатрией СССР не было включено в повестку дня. Советский делегат на заседание не явился. Впрочем, точно так же отреагировала приблизительно половина стран участниц. Генеральный секретарь повторил свое соображение о целесообразности создания этического комитета в рамках ВПА. Сформировать его и выработать "моральный кодекс" для психиатров, входящих в общества - члены ВПА, было предложено Исполнительному комитету.

 

В поддержку предложения выступил профессор X. Эрхардт из Западной Германии. Он отметил назревшую необходимости создания этического комитета.

 

От имени чешского и восточно-германского обществ (и, вероятно, не без тайного подстрекательства советских делегатов) выступил профессор Венцовский из Чехословакии. Он отнесся к идее о создании комитета отрицательно. Венцовский высказал мнение, что вопрос может быть решен окончательно лишь при участии всех остальных членов ВПА. Один из делегатов, пожелавший остаться анонимным, передал нам подробности поведения Венцовского. По словам очевидца, Венцовский пытался запугать собравшихся на Ассамблею, угрожая им, что вместе со своей и с другими делегациями покинет текущее заседание, да и сам конгресс, в случае если требование не будет удовлетворено. 

Бразильский делегат сказал, что обсуждаемый вопрос слишком сложен, чтобы решать его в срочном порядке. В итоге Ассамблея приняла предложение члена Исполнительного комитета профессора Х. Томкинса отложить решение этого вопроса на будущее. 

 

Пo иронии судьбы, помощником секретаря и членом Исполнительного комитета был избран советский профессор Марат Вартанян, сразу же ставший откровенным защитником психиатрических методов в СССР. Звучит это Поистине анекдотично. На следующий день после своего избрания он опровергал сведения о том, что в психиатрические вольницы заключают нормальных людей: "Сама природа нашей системы противоречит такой возможности", заявил Вартанян, добавив при этом: "Мы хотели обсудить этот вопрос на профессиональном уровне, но никто из наших иностранных коллег к нам не обратился".

 

Впоследствии доктор Ли объяснил представителям печати, что У Генеральной ассамблеи не имелось ни единой возможности подвергнуть критике советских психиатров, так как никто из представителей 75 обществ, участвующих в совещании, не выдвинул обвинений против Советского Союза. 

 

Нам же стоит отметить, что отдельные психиатры, в основном канадцы и американцы, пытались убедить участников конференции в необходимости заявления, которое осудило бы использование психиатрии в качестве орудия политических репрессий. Эти психиатры выразили свою озабоченность советской практикой такого типа.

 

Были и другие. Они тоже были встревожены советскими методами, но, сочтя это дело сугубо политическим, выступили против его включения в повестку дня конгресса, который, по их мнению, преследовал лишь научные цели и который не должен был заниматься тем, что якобы не входит в компетенцию ВПА. На таких оговорках особенно настаивали административные деятели ВПА. Они считали, что конгресс организованными усилиями пытаются превратить в форум для нападок на Советский Союз. Распространение сотен брошюр с перечисленными в них подозрениями о творящемся СССР в области психиатрии и защита инакомыслящих были восприняты как "попытка вовлечь научную организацию в холодную войну". По словам руководства конгресса, это было одной из причин, почему Ассамблея решила не прибегать к действиям по данному вопросу. Как ни парадоксально, административная критика оказалась направленной на самого председателя конгресса доктора де ла Фуенте, поскольку он был первым, кто выступил с протестом против злоупотреблений профессией психиатра. Напомним, что в своей вступительной речи президент заявил: "Молчание в столь позорном деле тяжелым грузом ляжет на нашу совесть". 

 

Тогдашний президент ВПА профессор Х. Лопес-Ибор, как видно, стремился обобщить вопрос о злоупотреблениях, сказав, что "организация борется за искоренение этих аномалий... к нам поступают документы из разных стран; кипа документов достигла высоты 1,2 метра". ВПА, сказал он, начала расследование каждого из случаев с целью установления правильности обвинений. Лопес-Ибор надеялся, вероятно, предотвратить намечавшуюся дискуссию. Он, должно быть, опасался, что, сосредоточив внимание на одном члене ВПА, а потом, возможно, и осудив его, Ассоциация рискует быть раздробленной на враждующие группы. Как известно из разных источников, советская делегация, не обременяя себя формальной угрозой, сделала ясный намек, что покинет конгресс, если Генеральная ассамблея начнет обсуждать обвинения, выдвинутые против советских психиатров.

 

СОВЕТСКИЕ ПСИХИАТРЫ ОТВЕЧАЮТ 

 

Профессор Снежневский и его коллеги решительно выступили в защиту советской психиатрии. Сам Снежневский публично высказал свои позиции в интервью выходящей в Мехико газет "Эксельсиор". Он сказал:

 

Это маневр, характерный для "холодной войны", за которым чувствуется опытная рука экспертов.  

 

Не случайно он был пущен в ход во время подготовительного периода данного съезда, параллельно появлению книги Мейведевых "Кто сумасшедший?" на английском языке. В холодной войне не брезгуют ничем. Все в такой войне искажено до абсурда.

 

Далее Снежневский, как и в своем интервью в "Известиях", описал систему советской судебной психиатрии и добавил, что по отношению к шестерым, которые упомянуты в документах Буковского, были применены обычные методы. У этих людей была установлена психическая болезнь, невменяемость, -- заверил Снежневский корреспондентам, -- ну и, конечно, возникла необходимость психиатрического лечения. "Утверждение о том, что здоровые люди были помещены в психиатрические лечебницы -- абсолютная ложь", - еще раз повторил Снежневский. 

 

Доктор М. Щирина пыталась убедить собравшихся в стремлении советской стороны к обмену достижениями психиатрии с учеными из других стран. Отсутствие официального перевода (русский не входил в число основных языков конгресса) исключало, по словам Щириной, возможность дискуссии по вопросу о злоупотреблении психиатрией в Советском Союзе, который был затронут некоторыми делегатами. Директор психиатрической больницы в Ленинграде доктор Борис Лебедев заявил, что разговоры о содержании инакомыслящих без всякого основания в психиатрических больницах "рассчитаны на создание шумихи… Никто ничего не может доказать. Все это дело затеяно ради создания шумихи. Ни один психиатр не принял бы в этом участия".

 

Вот как получилось, что важнейший форум психиатров, собирающийся всего один раз за пять-шесть лет, закончил свою работу, не удосужившись откликнуться на обращенные к нему просьбы. Дискуссия о политическом использовании психиатрии в Советском Союзе не состоялась; отложено было и решение по вопросу о роли ВПА в соблюдении этических правил. Тем не менее конгресс явился средством для привлечения общественного внимания к происходящему в СССР. Прочитав два обращения и брошюры, приняв к сведению информацию из неофициальных бесед, многие из 6000 съехавшихся в Мехико психиатров столкнулись с проблемой, о которой они прежде почти ничего не слышали. 

 

Возможно, что игнорирование вопроса на Конгрессе повлияло на правление Американской психиатрической ассоциации во время заседания последней 9 декабря 1971 года. В мае того же года Ассоциация получила копии документов Буковского от Международного комитета защиты прав человека; американцев просили пойти на необходимую акцию. Правление одобрило осторожную резолюцию, в которой говорилось, что АПА "решительно осуждает использование психиатрических средств для задержания инакомыслящих единственно на основании их политических взглядов, где бы это ни происходило".  Богато документированный пример такой практики в Советском Союзе резолюция обошла молчанием. Хотя в ней и упоминались советские нарушения, подвергнутые критике как Канадской психиатрической ассоциацией, так Международной федерацией психического здоровья, американцы позаботились о включении в свою резолюцию последней обобщающей фразы чтобы подчеркнуть нежелание идти на критику именно советской психиатрии. 

 

18 декабря 1971 года Американская психоаналитическая ассоциация вынесла подобную резолюцию. В ней тоже умствует упоминание Советского Союза: 

 

Американская психоаналитическая ассоциация, в соответcтвии с ее заботой о поддержании этического уровня, осуждает использование госпитализации в психиатрические заведения в качестве политического средства, где бы и когда бы оно ни происходило. Мы призываем членов Ассоциации ознакомиться с подобными действиями для того, чтобы быть в состоянии эффективно выразить свою озабоченность.

 

ПРОЦЕСС БУКОВСКОГО 

 

Обращение Буковского не нашло отклика у ВПА и привело лишь к расплывчатым заявлениям двух психиатрических организаций в США. И в Советском Союзе, и на Западе хорошо информированные люди восприняли эту пассивность как трагическое предательство дела Буковского. Если бы печальные сведения дошли тогда до самого Буковского, то он -- по меньшей мере -- впал бы в уныние. 

 

Буковский был арестован 29 марта 1971 года -- задолго до событий на Западе. Это случилось через три недели после опубликования его обращения. Измываясь над Буковским, власти отправили его в Институт им. Сербского. Однако через три месяца, вероятно, под давлением протестов внутри СССР и за его пределами, Буковского снова перевели в  тюрьму. 5 января 1972 года начался процесс. Буковскому было предъявлено обвинение в "антисоветской агитации и пропаганде" по статье 70 УК РСФСР. Следствие по делу Буковского длилось девять месяцев, суд же заседал всего один день -- журналисты и независимые наблюдатели в здание суда допущены не были. 

 

Подробный отчет о процессе, появившийся вскоре в самиздате, показывает, насколько в деле Буковского важен был вопрос о психиатрических злоупотреблениях. По словам обвинителя, подсудимый занимался антисоветской пропагандой, "утверждая, что в Советском Союзе нормальные люди помещаются в психиатрические больницы, где их подвергают бесчеловечному обращению". Буковский ответил, что, действительно, такие заявления были им сделаны, и ходатайствовал о вызове в суд Шульца, Писарева, Яхимовича и жены Григоренко -- свидетелей, которые могли бы дать показания в пользу правдивости его утверждения. Суд отклонил ходатайство Буковского так же, как и все ходатайства защиты. Свидетели, названные обвиняемым, не могли быть вызваны, поскольку все они "психически больные люди, и их показания не имели бы юридической силы". Что касается Шульца, Зинаиды Григоренко и Писарева -- это во всяком случае было явной ложью; надо думать, то же относится и к остальным. 

 

В своем выступлении на суде Буковский говорил в основном о психиатрии, и он подробно рассказал и о собственном опыте. Кроме того, Буковский сослался на участь инакомыслящих, заключенных в Ленинградской спецбольнице, в том числе -- Николая Самсонова. По мнению же прокурора, взгляды Буковского основаны на невежестве. "В конце концов он берется учить и спорить со специалистами медиками, представителями советской школы психиатрии, которая завоевала уважение и признание во всем мире"... Как сказал "знаменитый советский ученый" -- академик А. В. Снежневский... нелепые разговоры о том, что в Советском Союзе здоровых людей содержат в психиатрических больницах, являются диким вымыслом, который не может вызвать ничего, кроме чувства глубокого негодования". 

 

В своем последнем слове Буковский, обнаружив эрудицию и осведомленность в вопросах права, указал на процессуальные нарушения, которыми изобиловало ведение суда. Буковский сказал, что он действовал в рамках закона; он всего-навсего использовал право на свободу убеждений, дарованное ему советской конституцией. "Осуждая меня, -- заявил Буковский, -- власти намереваются скрыть собственные преступления -- психиатрическую расправу над инакомыслящими". 

 

Как и следовало ожидать, суд признал Буковского виновным и вынес ему максимальный срок -- 12 лет (два года тюрьмы, пять -- лагеря и пять -- ссылки). 

 

Возможно, обращение Буковского пришло на Запад слишком рано: те, кому оно было направлено, не успели еще оценить значение присланных документов. Западные психиатры не решались поверить обвинениям без дополнительных  доказательств, несмотря на вызванные у них документами подозрения. В течение последующих лет поступило значительное количество новых доказательств. Они приходили из разных источников. Среди них -- достоверные материалы самиздата, главным образом "Хроники", сообщения в печати, рассказы бывших "пациентов" и психиатров, эмигрировавших на Запад, а также -- как бы парадоксально это ни звучало -- официальные заявления советских психиатров, защищавших свою профессию от западных критиков. Даже в советской прессе проскальзывали иногда признания в том, что подчас злоупотребления имеют место. Вероятно, эти намеки просочились в печать благодаря усилиям критически настроенных журналистов. Сразу после суда над Буковским в "Ленинградской правде" появилась статья под названием "Невероятная история", в которой рассказывалось о злоключениях женщины, отважившейся на критику своего начальника. После ожесточенного спора тот вызвал "скорую помощь" и добился помещения своей подчиненной в психиатрическую лечебницу. Пострадавшая провела там шесть дней и, как написано в статье, ее требование о денежной компенсации потерянного рабочего времени все еще кочует по судебным инстанциям.

ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ ГОСПИТАЛИЗАЦИЯ ПО РЕШЕНИЮ СУДА 

 

Постановление о принудительном лечении диссидента выносится либо по определению суда, либо в административном порядке. В этой главе мы рассматриваем роль судебных органов. Практическое применение этого метода будет показано на примере двух диссидентов -- Петра Григоренко и Натальи Горбаневской. 

 

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОБЗОР 

 

Согласно статье 14 "Основных принципов уголовного законодательства" 1919 года лица, совершившие уголовно наказуемые действия в состоянии психической болезни, считаются неподсудными и не подлежат наказанию. Далее перечислялись меры, рекомендованные по отношению к этим лицам. Из указанного положения вполне явственно следовало, что для граждан, обвиняемых в совершении преступных действий, но ссылающихся на психическое заболевание (если оно подтверждалось психиатрической экспертизой), наказание заменяется лечением. Более того, новое революционное общество утверждало, что причины преступлений лежат в социально-медицинской области и являются порождением несправедливости и неравенства, царивших при старом режиме. 

 

В скором времени линия советских властей претерпела некоторые изменения. Ответственность при решении о вменяемости преступника все больше перекладывается на суд. Дальнейшие поправки уголовного кодекса говорят уже о целесообразности наказания граждан, совершивших "общественно опасные поступки", если они действовали "умышленно или небрежно и предвидели, либо могли предвидеть, последствия своих деяний".

 

В тридцатые годы беспрепятственное осуществление мании режима разоблачать миллионы "вредителей", "врагов" или "шпионов" потребовало перемещения упора на личную ответственность преступника. "Злостные, подрывные" действия этих людей нельзя было объяснять психической неполноценностью. Это очернило бы боевой облик новой власти, героически отражающей контрреволюционные атаки внутреннего и внешнего врага. 

 

Как и раньше, психиатры были заняты составлением для суда медицинских отчетов, но их заключения все чаще оказывались направленными во вред подсудимому, причем окончательное решение о его вменяемости уже полностью стало возлагаться на суд. По архивам Института им. Сербкого можно проследить, как все больше и больше возрастало значение личной ответственности обвиняемого. В 1922 году около половины обследованных там "психопатов" было объявлено невменяемыми. В 1945 году -- таковых оказалось всего 12 процентов. Эта новая установка, если судить по стандартному учебнику психиатрии, по-видимому, существует и до сих пор: "Не будучи психически больными, психопаты в большинстве случаев признаются вменяемыми". 

 

В Советском Союзе нет единого общегосударственного уголовного кодекса. Однако при составлении своих уголовных и процессуальных кодексов все 15 советских республик руководствуются одними и теми же основными принципами. Свод этих законов, остающихся в силе и по сей день, был разработан в 1958 году при Хрущеве; к 1960 году каждая республика уже имела свой кодекс. В обновленные уложения не были включены многие пункты, способствовавшие при Сталине полицейскому террору и произволу. Появились  также кое-какие гарантии, обеспечивающие права подсудимого. Во всех республиканских кодексах содержатся положения на случай совершения противоправного действия душевнобольным. Так, в статье И УК РСФСР сказано: 

 

Не подлежит уголовной ответственности лицо, которое во время совершения общественно опасного деяния находилось в состоянии невменяемости, т.е. не могло отдавать себе отчет в своих действиях или руководить ими вследствие хронической душевной болезни, временного расстройства душевной деятельности, слабоумия или другого болезненного состояния. К такому лицу по назначению суда могут быть применены медицинские меры принудительного характера.

 

Принудительное лечение упоминается также в статье 403 уголовно-процессуального кодекса РСФСР: 

 

Принудительные меры медицинского характера, предусмотренные ст. 58 УК РСФСР, применяются судом в отношении лиц, совершивших общественно опасные действия, предусмотренные уголовным законодательством, в состоянии невменяемости или совершивших такие действия в состоянии вменяемости, но заболевших до вынесения приговора душевной болезнью, лишающей мх возможности отдавать себе отчет в своих действиях или руководить ими, если такие лица представляют по своему психическому состоянию и характеру совершенного ими общественно опасного деяния особую опасность для общества.

 

Сходные статьи содержатся и во всех остальных республиканских кодексах.  

 

РОЛЬ СУДЕБНОГО ПСИХИАТРА

 

Судебная психиатрия в Советском Союзе функционирует в рамках Министерства здравоохранения и руководствуется директивами, вырабатываемыми совместно министерствами здравоохранения, юстиции, внутренних дел, а также прокуратурой. Психиатрическая экспертиза может быть востребована на любой стадии расследования. 

 

Право ее востребования предоставляется следственным органам и суду. Обвиняемый, его близкие, опекуны, так же и защитник, могут просить лишь о психиатрической консультации, причем суд правомочен такое ходатайство отклонить. 

 

Обследование проводится комиссией, состоящей из трех четырех психиатров (в отдаленных местностях это количество разрешено сократить), официально подчиняющейся Министерству здравоохранения. Члены комиссии считаются незаинтересованными и независимыми лицами на том основании, что они не подчиняются ни Министерству юстиции, ни прокуратуре, ни подсудимому; т.е. предполагается, что их суждение будет непредвзято и объективно. Советская модель являет собой полную противоположность британскому и американскому законам, которые предоставляют обвинению и защите равное право требовать медицинской экспертизы, причем каждая сторона имеет одинаковую возможность вводить новый материал в качестве контрдоказательств. 

 

В СССР психиатрическое обследование происходит в больнице, в клинике, в суде или в следственной тюрьме. Срок, предусмотренный для больничного обследования -- 30 дней, но при необходимости его можно и продлить.  

 

На основании данных клинического обследования, сведений, почерпнутых из других источников, а также документов следствия комиссия выносит свое заключение, которое представляет -- в зависимости от того, кто потребовал обследование -- следователю или суду. Комиссия высказывается относительно наличия или отсутствия у испытуемого душевного заболевания и -- если таковое находит -- о степени вменяемости больного, целесообразности его участия в судебном процессе, о необходимости и форме лечения.

 

Заключение комиссии содержит также подробную биографию обвиняемого, историю его болезни и результаты физического и психического обследования.

 

Заключение комиссии, если, конечно, никто из врачей его не оспаривает, подписывается всеми членами комиссии. Несогласному с мнением большинства формально разрешено направить в суд отдельный отчет. Члены комиссии несут равную ответственность за составленное заключение. Если данных недостаточно, чтобы прийти к заключению, комиссия может затребовать дополнительный материал. 

 

Заключение комиссии является лишь частичным свидетельством. Оценка показаний в их совокупности входит в задачу суда, и только он решает, как в дальнейшем вести судопроизводство. Окончательное решение о душевном здоровье подсудимого, о его вменяемости и необходимости его лечения выносит только суд. В большинстве случаев суд принимает рекомендацию комиссии, однако он вправе отвергнуть ее выводы и либо вести дело, не считаясь с ними, либо потребовать созыва новой психиатрической экспертизы. В последнем случае Министерство здравоохранения назначает новую комиссию. 

 

При наличии двух разных заключений, суд, взвесив все доказательства, избирает то, которое, на его взгляд, более соответствует истине. Если первые два заключения экспертов явно противоречат друг другу, возможно назначение третьей комиссии. 

 

Защита вправе рекомендовать определенных психиатров для включения во вторую комиссию, суд же решает, удовлетворить ее ходатайство или нет (рекомендация Института им. Сербского почти всегда имеет решающее значение). 

 

Процессуальные гарантии предусматривают обязательное участие защитника и открытый суд за исключением случаев, затрагивающих государственную тайну и некоторых сексуальных преступлений. Участие же обвиняемого в процессе необязательно и опять-таки зависит от решения суда. 

 

Прежде чем вынести решение о невменяемости подсудимого, суд должен установить следующие факты: 1) подсудимым ли совершено инкриминируемое ему у незаконное действие, 2) совершая его, страдал ли подсудимый душевной болезнью, которая мешала ему правильно оценить свой поступок и контролировать свое поведение. 

 

После того как все эти требования удовлетворены, суд оказывается перед выбором: направить подсудимого на принудительное лечение в больницу специального или общего типа или отдать его под опеку родных или поручителей при условии, что он будет находиться под медицинским наблюдением. Решение суда зависит от особенностей душевного заболевания подсудимого и степени его социальной опасности. Вынося решение о принудительном лечении, суд не указывает срок пребывания в больнице. Подразумевается, что больной будет выписан по выздоровлении. 

 

Закон предполагает систематическую проверку состояния больного: не реже чем раз в шесть месяцев психиатрическая комиссия должна проводить его осмотр и посылать свое заключение в суд. 

 

Если комиссия рекомендует перевод больного в больницу общего типа, где в дальнейшем он будет проходить принудительное или добровольное лечение, либо рекомендует выписать его окончательно, постановление психиатров должен рассмотреть суд. Нет никаких гарантий, что решение психиатров будет одобрено. Больного могут перевести и в психиатрическую колонию. Обычно это равносильно пожизненному заключению. 

 

Родственники, так же как и другие заинтересованные лица, вправе просить о прекращении принудительного лечения (ст. 412 УПК РСФСР), но не настаивать на включении в комиссию врачей по собственному выбору. Сам больной не обладает правом ходатайства, он автоматически считается недееспособным, поэтому его заявления не имеют юридической силы. 

 

Выписанного из больницы суд может по рекомендации врача поставить на психиатрический учет. Это означает, что больной обязан подчиняться всем предписаниям районного диспансера. В некоторых случаях больной выходит из больницы с медицинско-юридической меткой "недееспособности", иначе говоря, он не является юридическим лицом и находится под опекой родственника. ВТЭК определяет степень инвалидности больного, от которой зависит, обязан ли он по закону работать, полагается ли ему пенсия и если это так, то в каком размере. И, наконец, негласно его дальнейшая судьба попадает в зависимость от двух инстанций. Лечащий психиатр определяет степень его общественной опасности по пятибалльной шкале и докладывает о ней в органы безопасности; последние, взвесив эти данные и сопоставив их с информацией, полученной из других источников, выносят свою оценку социальной опасности "подопечного". 

 

 

ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ ГОСПИТАЛИЗАЦИЯ ДИССИДЕНТОВ 

 

Юридическая акция обычно включает в себя арест инакомыслящего работниками КГБ и следствие по инкриминируемому ему преступлению. Законный срок следствия -- 9 месяцев -- на практике может быть продлен особым указом Верховного Совета. В течение этого периода следователь может направить диссидента на психиатрическую экспертизу. Затем прокурор составляет подробный обвинительный список. После того как работа суда достигла этой стадии (зачастую это происходит не раньше чем через полгода), к делу допускается адвокат, которому, совместно с его подзащитным, предоставляется возможность ознакомиться с материалами обвинения. 

 

Чаще всего диссидентам предъявляется обвинение по статьям 70 и 191-1 УК РСФСР. Статья 70 гласит:

 

Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления советской власти, либо совершения отдельных особо опасных преступлений, распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение в тех же целях литературы того же содержания — наказывается лишением свободы на срок от шести месяцев до семи лет и со ссылкой на срок от двух до пяти лет или без ссылки или ссылкой от двух до пяти лет.

 

Статья 190-1 подрывной деятельности не предусматривает, вследствие чего осужденный по ней получает более легкое наказание: 

 

Систематическое распространение в устной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно изготовление или распространение в письменной, печатной или иной форме произведений такого же содержания—наказывается лишением свободы на срок до трех лет, или исправительными работами на срок до одного года, или штрафом до ста рублей. 

 

Психиатрическая комиссия часто объявляет диссидента ненормальным и невменяемым в момент совершения инкриминируемого ему действия. Суд почти без исключения принимает рекомендацию комиссии, так что судебный процесс становится пустой формальностью. Список свидетелей тщательно контролируется, бывает, что судопроизводство обходится и без них. Обвиняемый, как правило, к суду не допускается. Поскольку он человек больной -- объясняется официально -- присутствие на суде послужит лишь обострению его состояния. Родные и друзья обычно не могут попасть на процесс: почти всегда -- не говоря уже о закрытых процессах -- зал суда переполнен, набит агентами КГБ и другими подставными лицами. Подчас в зал допускаются двое или трое из ближайших родственников, редко когда -- друзья. Бывает, доступ становится свободней, но это происходит лишь в минуты, непосредственно предшествующие чтению приговора. 

 

В большинстве случаев защитник инакомыслящего пытается опровергнуть заключение психиатрической комиссии и доказать суду, что клиент его не сумасшедший. Но ходатайство защиты о созыве второй комиссии (или третьей если первые две противоречат друг другу) почти никогда не бывает удовлетворено. Иллюстрациями подобной практики являются процессы Григоренко и Горбаневской. В обоих случаях защита пыталась доказать душевное здоровье подсудимых и добиться третьей комиссии, поскольку имелось два противоречащих друг другу заключения. В обоих случаях суд отклонил ходатайства, приняв заключение второй комиссии, состоявшей из психиатров Института им. Сербского. Отклонение судом рекомендации Института им. Сербского случается чрезвычайно редко; если же дело касается диссидентов, рекомендациям этого учреждения предпочтение отдается неизменно. 

 

Защита в праве подать апелляцию в Верховный суд республики, в которой проходил процесс, о пересмотре дела, мотивируя свое обращение необходимостью в дополнительном психиатрическом обследовании. Такие апелляции в случаях диссидентов оказываются никчемными: постановление суда остается без изменений. Диссидент, объявленный невменяемым, обычно подвергается принудительному лечению в спецпсихбольнице на неопределенный срок. Комиссия рекомендует лечение в специальных больницах, объясняя такое решение характером болезни диссидента или его общественной опасностью, а то и тем и другим вместе. Реже направляются инакомыслящие в больницу обычного типа (так, например, было с Яхимовичем и Рипсом, имена которых получили широкую известность на Западе), и в виде исключения их оставляют на свободе, под опекой родственников. 

 

Перевод инакомыслящего из спецбольницы в больницу общего типа, как правило, предшествует его освобождению. Сроки заключения диссидентов в больнице находятся в зависимости от постановления комиссии, собирающейся каждые полгода, и колеблются от нескольких месяцев до нескольких лет. Выписанные из больницы диссиденты должны встать на учет в психдиспансере и периодически проходить там психиатрическую экспертизу. Кроме того, они также получают оценку своей "социальной опасности", которой в определении дальнейшей судьбы инакомыслящего пользуется медицинская администрация при непосредственном участии органов государственной безопасности. Если органы сочтут человека опасным, способным, скажем, на непредусмотренные властями демонстрации, то на дни государственных праздников и во время визитов иностранных политических деятелей он окажется под угрозой кратковременного заключения в психиатрической больнице или высылки в провинцию. 

ДЕЛО ГЕНЕРАЛА ГРИГОРЕНКО 

 

История генерала П. Григоренко дает возможность проследить процедуру принудительной госпитализации применительно к инакомыслящим, ибо мы располагаем обильным материалом, исходящим как от самого Григоренко, так и из других источников. 

 

Многое из написанного самим Григоренко собрано в сборнике "Мысли сумасшедшего". Чтобы уяснить причины столкновения Григоренко с психиатрией и законом, необходимо остановиться на его биографии и на эволюции его политических взглядов. 

 

Петр Григоренко годился на Украине в 1907 году. Его интерес к политическим вопросам проявился уже в молодые годы -- первым из своих односельчан он записался в комсомол, а затем, в возрасте 20 лет, был принят в партию. Два года спустя он поступил в Харьковский политехнический институт. Там он начал свою блестящую военную карьеру. Скоро, как одаренного ученика, его перевели по партийной путевке в Военно-техническую академию, которую он окончил с отличием в 1934 году, после чего занимал ряд ответственных постов в инженерных частях Красной Армии. Во время войны Григоренко находился на действительной службе. За военные заслуги он был награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды и другими знаками отличия. 

 

Еще в 1941 году он выступил с критикой близорукой политики Сталина, за что получил партийный выговор. Это не могло не отразиться на его партийной карьере: чин генерал-майора был присвоен ему лишь в 1959 году.

 

Через 20 лет после критики Сталина, когда казалось, что к дальнейшему продвижению генерал-майора Григоренко по служебной лестнице не было никаких препятствий, он неожиданно для своих коллег выступил с резким осуждением Хрущева. В 1961 году на партийной конференции Григоренко предупредил собравшихся о возрастающей опасности повторения культа личности. Последствия не замедлили сказаться: Григоренко был лишен своего поста в Военной академии имени Фрунзе, где он заведовал отделом кибернетики, и понижен в должности. Его перевели на Дальний Восток и назначили начальником оперативного отдела армии Приморского края. 

 

Несмотря на строгий выговор, как бы подтверждающий слова Григоренко об опасности нового культа личности, опальный генерал не отказался от своих убеждений. Напрoтив, политическая активность Григоренко лишь усилилась, что в 1963 году привело к основанию "Союза борьбы за возрождение ленинизма" -- небольшой группы, которая под руководством Григоренко начала распространение листовок с призывом восстановить ленинские принципы руководства. Ответные действия властей предсказать было нетрудно. 2 февраля 1964 года Григоренко был арестован по обвинению в антисоветской пропаганде. После нескольких недель заключения в тюрьме на Лубянке по инициативе следователя Григоренко был направлен на психиатрическую экспертизу в Институт им. Сербского.

 

Первоначальная реакция генерала на это обнаруживает полное его неведение о практикуемых методах психиатрической расправы над инакомыслящими:

 

Прибыл я во Второе отделение (политическое) Института имени Сербского 12 марта 1964 г. До этого я даже не слышал о таком приеме расправы, как признание здорового человека психически невменяемым, если не считать того, что мне было известно о Петре Чаадаеве. То, что в нашей стране существует система "Чаадаевизации" мне и в голову не приходило. Я понял это лишь когда мне самому было объявлено постановление о направлении на психиатрическое обследование.

 

Через пять недель в Институте им. Сербского пришли к заключению, что Григоренко страдает

 

психическим заболеванием в форме паранойяльного развития личности, включающим бредовые идеи, в сочетании с начальными явлениями атеросклероза головного мозга.

 

Григоренко был объявлен невменяемым, нуждающимся в принудительном лечении в специальной психиатрической больнице. Основания к такому диагностическому выводу комиссия изложила следующим образом: 

 

Его психическое состояние характеризуется наличием идей реформаторства, в особенности в отношении реорганизации государственного аппарата; это сочетается с переоценкой собственной личности, принявшей масштабы мессианства. Говорит о своих убеждениях с аффектом и непоколебимо убежден в правильности своего поведения. Одновременно наблюдаются элементы патологической интерпретации окружающей обстановки в сочетании с болезненной подозрительностью и остро выраженной раздражительностью.

 

Рекомендация психиатров Института им. Сербского была принята Военной коллегией при Верховном Совете СССР. В результате Григоренко был без всяких законных оснований исключен из партии, разжалован в солдаты и помещен в Ленинградскую СПБ. 

 

В марте 1965 года было сочтено, что он находится в стадии "ремиссии" и не нуждается больше в больничном режиме. 

 

В течение четырех лет после выписки из больницы активность Григоренко возросла еще больше. Все свои силы он отдавал борьбе за права человека. 

 

Григоренко был повторно арестован в 1969 году за деятельность в защиту крымских татар. Их судьба задела его за живое, и он горячо поддержал крымских татар - участников движения за возвращение на родную землю. Использовав готовность Григоренко выступить в качестве общественного защитника на суде над крымско-татарскими активистами в Ташкенте, КГБ обманным путем залучил его в столицу Узбекистана. Приглашение выступить на суде было сфабриковано органами безопасности. Григоренко был арестован. 

 

Спустя несколько недель после ареста его обследовала психиатрическая комиссия под председательством профессора Детенгофа. Обследование проводилось в помещении Узбекского КГБ и длилось три часа. 

 

На основе клинических наблюдений и ознакомления с юридической документацией комиссия пришла к следующему выводу: 

 

Григоренко признаков психического заболевания в настоящее время не проявляет, как не проявлял их и в период совершения (2-я половина 1965 г. — апрель 1969 г.) инкриминируемых ему преступлений, когда он отдавал отчет в своих действиях и мог руководить ими. В содеянном вменяем. Деятельность Григоренко имела целенаправленный характер, касалась конкретных событий и фактов, вытекала из личных убеждений и во многих случаях из таких же убеждений его единомышленников и не содержала болезненных бредовых признаков. Григоренко на протяжении всей своей жизни правильно развивался в нервнопсихическом отношении, хотя и обнаруживал всегда отдельные своеобразные черты характера, такие как настойчивость в достижении цели, некоторую склонность к переоценке своих возможностей, стремление к утверждению своего мнения. 

 

Одновременно с этим он обнаружил хорошие интеллектуолъные способности, добился неуклонного общего развития, трудового и общественного роста. В коллективах хорошо уживался, являясь руководителем и воспитателем. Какого-либо заметного болезненного перелома и сдвига в развитии его личности не усматривается... Григоренко в стационарном обследовании не нуждается, так как его личностные особенности и психическое состояние достаточно полно рисуются материалами  дела, данными наблюдения его в следственном изоляторе, a также данными, полученными его обследованием в амбулаторном порядке. 

 

Сомнений в психическом здоровье Григоренко при его амбулаторном обследовании не возникло. Стационарное обследование на настоящее время не расширит представления о нем, а наобоpот, учитывая возраст, резко отрицательное отношение его к пребыванию в психиатрических стационарах, повышенную его ранимость, -- осложнит экспертизу.

 

Итак, вывод комиссии недвусмыслен: "сомнений не возникло". Утверждение, что стационарное обследование было бы во вред здоровью Григоренко, обосновано с профессиональной тщательностью. Власти, однако, решили действовать вопреки предупреждению ташкентской комиссии. Две недели спустя КГБ самолетом отправляет Григоренко в Москву и помещает в Институт им. Сербского. Остается лишь гадать, чем была вызвана сложившаяся ситуация. Быть может, Детенгоф и его коллеги не поддались давлению КГБ. Также допустимо предположить, что власти устраивал поначалу вывод комиссии Детенгофа, но затем, передумав, они нашли более выгодным диагноз, противоречащий ташкентскому. 

 

Психиатрическое обследование в Институте им Сербского проводилось комиссией, в которую входили доктора Г.В.Морозов, В.М.Морозов и Д.Р.Лунц. Они нашли, что Григоренко 

 

cтрадает психическим заболеванием в форме  патологического (паранойяльного) развития личности с наличием идей реформаmopcтва, возникшим у личности с психопатическими чертами характера к начальными явлениями атеросклероза сосудов головного мозга. 

 

Об этом свидетельствует психопатическое состояние, имевшее место в 1964 году, возникшее в период неблагоприятной ситуации и выражающееся в ярко аффективно окрашенных  идеях реформаторства и преследования. В дальнейшем, как видно из материалов уголовного дела и данных настоящего клинического обследования, паранойяльное состояние полностью не обошлось, а идеи реформаторства приобрели стойкий характер и определяют поведение испытуемого, причем охваченность этими идеями периодически обостряется в связи с внешними обстоятельствами, нe  имеющими к нему непосредственного отношения, и сопровождается некритическим отношением к своим высказываниям и поступкам. Указанное болезненное состояние исключает возможность отдавать отчет в своих действиях и руководить ими, а поэтому испытуемого следует признать невменяемым.

 

Комиссия не может согласиться с амбулаторной судебнопсихиатрической экспертизой, проведенной в Ташкенте, вследствие наличия у Григоренко приведенных в настоящем акте патологических изменений в его психике, которые в условиях амбулаторного освидетельствования не могли быть раскрыты вследствие внешне упорядоченного поведения, формально последовательных высказывании и сохранности прошлых знаний и навыков, что является характерным для патологического развитня личности. По своему психическому состоянию Григоренко нуждается в направлении на принудительное лечение в специольную психиатрическую больницу, так как описанные выше паранойяльные идеи реформаторства носят стойкий характер, определяют характер испытуемого.

 

Если учесть, что между обследованиями в Ташкенте и в Москве прошло не больше трех месяцев, столь противoположные выводы с чисто научной точки зрения объяснить невозможно. 

 

 

СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ДВУХ ЗАКЛЮЧЕНИЙ 

 

Поучительно дальнейшее сравнение этих двух заключений. Институт им. Сербского оспаривает ташкентский диагноз, утверждая при этом, что внешне упорядоченное поведение Григоренко и его формально последовательные высказывания, равно как и сохранение прошлых знаний и навыков, являются характерными для патологического развития личности и препятствовали установлению правильного диагноза при амбулаторном обследовании. Однако при внимательном рассмотрении обоих заключений бросается глаза, что наблюдения комиссий во многом совпадают. Главное их различие, помимо выводов, к которым они приходят, заключается в интерпретации и оценке политической и общественной деятельности Григоренко. По мнению комиссии профессора Детенгофа, "деятельность Григоренко имела целенаправленный характер, касалась конкретных событий и фактов, вытекала из личных убеждений и во многих случаях из таких же убеждений его единомышленников и не содержала болезненных бредовых признаков". Морозовская  комиссия, напротив, усматривает в этой же деятельности признаки абсолютно патологические. Она указывает на "явную переоценку своей деятельности и значения своей личности, идеи реформаторства, в непоколебимой правоте которых он уверен". По поводу политических идей, высказанных Григоренко во время его обследования в 1964 году, комиссия пишет: "Он не отступает даже и теперь от тех взглядов, которые им высказаны были тогда".

 

В то время как комиссия Дeтенгофа рассматривает политическую деятельность Григоренко как действия человека нормального и признает, что идеи его разделялись другими, а не являлись болезненным бредом, члены морозовской группы приходят к диаметрально противоположному выводу: "реформаторские" идеи Григоренко сами по себе иллюзорны и являются результатом переоценки собственной личности. В этом -- главное различие, основное для понимания отношения к диссидентам в Советском Союзе как к душевнобольным. 

 

Что касается остальной части обследования -- взгляды на поведение и личность Григоренко у обеих комиссий во многом тождественны. И та, и другая комиссия нашла, что он ориентируется в социальной обстановке, легко устанавливает контакт с окружающими и возбуждается лишь в тех случаях, когда затрагиваются вопросы, связанные с его "противоправной" деятельностью; в основном же держится с достоинством и вежливо. Знаменательно, что обе комиссии отмечают отсутствие нарушений интеллекта, памяти и устойчивости внимания. 

 

Стоит добавить, что при наличии атеросклероза сосудов мозга перечисленные три качества оказываются нарушенными -- хотя бы в малой степени. 

 

ГРИГОРЕНКО О ПСИХИАТРИЧЕСКИХ ОБСЛЕДОВАНИЯХ 

 

Со времени прибытия в Ташкент 3 мая 1969 года и до конца пребывания в Институте им. Сербского Григоренко вел дневник случившихся с ним событий. Дневник этот характеризуется собранностью мыслей и показывает, что Григоренко прекрасно отдавал себе отчет в происходящем. Достаточно взглянуть на сравнение им обеих экспертиз. 

 

В ташкентском обследовании, которое длилось три часа, все четыре члена комиссии принимали активное участие, каждый выносил собственную оценку, сопоставлял ее с мнением своих коллег. Участники вели долгие дискуссии, подчас даже споры. На Григоренко произвели впечатление тщательность и добросовестность работы комиссии: 

 

Шел я на комиссию с предубеждением, будучи уверен, что моя невменяемость предрешена. Но атмосфера всего собеседования была столь деловой, дружелюбной, что я как-то незаметно успокоился и поверил в возможность объективного заключения.

 

В отличие от того, что ему пришлось наблюдать Ташкенте, обследование в Институте имени Сербского показалось ему прямым издевательством: 

 

Никаких осмотров. Простой следовательский разговор, который ведет только один человек (Г.Морозов). Майя Михайловна (доктор Мальцева) строчит в своем блокноте, а два остальных члена комиссии пребывают в полудремотном состоянии. 

 

Григоренко вынес впечатление, что все было решено заранее и экспертиза заученно шла к заданным целям. По словам Григоренко, психиатры провели с ним нe более двадцати минут, даже не прислушиваясь к его разговору с председателем комиссии. 

 

Заключение комиссии Института им. Сербского вызвало критику в различных кругах. Группа, состоящая из 44 английских и других европейских психиатров, в процитированном в гл. 4 письме в лондонскую газету "Таймс" утверждала, что Григоренко, с историей болезни которого они ознакомились, "не проявляет никаких симптомов, указывающих на необходимость лечения, тем более такого карательного характера". На основании тех же документов один из авторов этой книги (Сидней Блох) и двое его коллег пришли к убеждению, что "материал не заключает в себе оснований для принудительной госпитализации".

 

Киевский психиатр доктор Глузман и двое его коллег (они пожелали остаться анонимными), исследовав все доступные им материалы, пришли к выводу, что поведение Григоренко "было разумным и целенаправленным", что он

 

психическим заболеванием нe страдает, а его состояние в период инкриминируемых ему действий не может быть расценено как психотическое, исключающее вменяемость…

 

Признание Григоренко комиссией (Института им. Сербского) психически больным неправомерно, так как не сказано конкретно о том, какие именно изменения личности дают основание приравнивать его состояние к психической болезни…

 

Один из наиболее выдающихся немецких психиатров -- профессор фон Байер, обладающий к тому же большим опытом в судебной психиатрии, критикует заключение Института им. Сербского главным образом за то, что основным проявлением психического заболевания члены комисси сочли "реформаторские идеи". По мнению фон Байера,

 

... взгляды, которых придерживался Григоренко и его единомышленники, не содержат сами по себе ничего абсурдного, эксцентричного либо эгоцентричного, как это бывает, например, в случаях паранойяльно-шизофреническоео бреда. В документах, которые попали на Запад, поражает, что судебный диагноз психического заболевания основывается главным образом на подобных "идеях реформаторства". Но с каким бы упорством и аффектом подобные идеи ни высказывались, они никоим образом не могут свидетельствовать о наличии душевного заболевания. 

 

Далее фон Байер утверждает, что установление произвольной связи между "идеями реформаторства" и "снижением критики, ответственности и самообладания" считалось бы недопустимым в немецкой школе психиатрии, так и в других известных ему школах. Поэтому фон Байер вынужден "заподозрить, что оценки эти обусловлено не научным и не клиническим анализом, а соображениями политической целесообразности". 

СУД НАД ГРИГОРЕНКО 

 

Процесс по делу Григоренко состоялся в феврале 1970 года в Ташкенте. Поскольку Григоренко объявили "слишком больным, чтобы вести свою защиту", на заседание суда он допущен не был. Суд принял рекомендацию Института им. Сербского и оставил без внимания заключение ташкентской комиссии. В результате Григоренко был признан невменяемым при совершении инкриминируемых ему преступных действий и направлен в специальную психиатрическую больницу в Черняховске. Адвокат С.В.Каллистратова ходатайствовала перед судом о назначении нового тщательного обследования здоровья ее клиента. Имеются, -- логично указала она, -- "два диаметрально противоположных заключения судебно-психиатрической экспертизы по вопросу о психическом состоянии Григоренко".  В соответствии с УПК  Узбекской ССР оба заключения подлежат оценке судом, и одно из них не имеет заранее установленной силы. Только третье мнение, аргументировала защита, могло бы склонить суд к тому или иному решению. Затем Каллистратовна по пунктам перечислила недостатки заключения комиссии Института им. Сербского: 1) отсутствие точного диагноза психического заболевания Григоренко; 2) ряд "неточностей, искажений и произвольных оценок"; 3) вывод о психическом заболевании не подкрепляется клиническими доказательствами. Каллистратова в своей речи ссылалась на научные работы авторитетных советских психиатров, в том числе членов комиссии, обследовавшей Григоренко в Институте им. Сербского, -- Г.В.Морозова и Д.Р.Лунца. Опираясь на опубликованные труды последнего, она доказывала несостоятельность заключения комиссии Института им. Сербского. Каллистратова настаивала на том, чтобы суд запросил и присовокупил к делу медицинские справки с конкретной информацией о психическом здоровье Григоренко. И, наконец, она ходатайствовала перед судом, в соответствии со статьей 144 УПК Узбекской Республики, о включении в состав третьей психиатрической комиссии экспертов, названных подзащитным. 

 

Суд не отреагировал ни на одно из ходатайств Каллистратовой. Судьба Григоренко предопределилась заключением Института имени Сербского. В апреле была отклонена апелляция Каллистратовой в Верховный Суд Узбекской Республики, который одобрил решение низшей инстанции. 26 мая 1970 года Григоренко прибыл в Черняховскую больницу.

 

Примерно в это время академик Андрей Сахаров и трое его коллег подали жалобу о деле Григоренко Генеральному прокурору СССР. По закону прокурор обладает полномочием вмешаться в юридическую процедуру для исправления вкравшихся в нее ошибок; любой гражданин вправе обраиться к нему с подобной просьбой. Среди множества нарушений, на которые указывала группа Сахарова, были названы "отсутствие обоснованного судом решения вопроса о вменяемости Григоренко и отклонение ходатайств защиты о назначении третьей экспертизы для разрешения противоречия между первой и второй".

 

Очевидно, этой жалобе не было уделено внимания, ибо Григоренко по прежнему оставался в Черняховске и никакие дополнительные юридические процедуры в ход пущены не были. 

ГРИГОРЕНКО В БОЛЬНИЦЕ 

 

Четырехлетнее пребывание Григоренко в психиатрических больницах (три с половиной года в Черняховске и последние шесть месяцев в психбольнице общего типа на Столбовой, неподалеку от Москвы) было, вероятно, мучительнее, чем такой же длительности заключение в лагере. Суд определил госпитализировать Григоренко с целью лечения, однако то, как к нему относились, мало чем напоминало общепринятую заботу о психически больных. 

 

Режим в Черняховске значительно ближе к тюремному, нежели к больничному. Как и другие "пациенты", Григоренко был лишен элементарных человеческих прав. Персонал больницы запрещал ему работать, ручку и бумагу выдавали, только если Григоренко писал письма, которые сразу же подвергались жестокой цензуре. Ему чинили препятствия в свиданиях с родными, часто за "ослушание" наказывали одиночеством. 

 

Каждые шесть месяцев "больного" обследовала комиссия, и каждый раз обследование завершалось выводом о необходимости продлить срок принудительного лечения. Наконец, в январе 1973 года, по истечении почти трех лет, комиссия в составе консультанта Института им. Сербского, главного психиатра Черняховской больницы и лечащего врача рекомендовала перевод Григоренко в психиатрическую больницу общего типа. Однако Черняховский городской суд не принял рекомендации комиссии на том основании, что "после первой выписки в 1965 году Григоренко занялся прежней деятельностью".

 

Юридически суд был вправе вынести такое определение, каким бы сомнительным оно ни было по существу, так как, будучи главной инстанцией в вопросе госпитализации инакомыслящего, уголовный суд формально обладает полномочием распоряжаться судьбой своего "подопечного" и в дальнейшем. Но уж никакими формальными предписаниями не было предусмотрено проведение судебного заседания в отсутствие законного представителя Григоренко -- его жены, которую не потрудились даже известить о суде. О решении жена Григоренко узнала лишь через три месяца, когда все законные сроки для апелляции давно уже истекли. 

 

Тем не менее она апеллировала в Калининградский областной суд, перечислив нарушения, допущенные низшей инстанцией. "Такое определение суда, -- заявила она, -- извращает смысл принудительных мер медицинского характера и превращает принудительное лечение в противозаконное бессрочное лишение свободы".

 

Калининградский суд отменил решение Черняховского городского суда и отослал дело на пересмотр. В июле 1973 года горсуд решил перевести Григоренко в больницу общего типа поблизости от места жительства. Прокурор оспорил это решение, заявив, что суд в превышение своих полномочий определил не только тип больницы, но и место, где Григоренко предстояло продолжать свое лечение, а это по закону входит в компетенцию административных органов. В случае Григоренко избрание конкретной больницы возлагаллось на Министерство здравоохранения. Суд тогда повторно вынес это решение, но уже без определения местности.

 

Страшно подумать, что Григоренко, несмотря на рекомендацию комиссии, согласно которой он более не нуждался в лечении в спецбольнице, мог бы томиться в Черняховске и по сей день. Избежать такой участи ему во многом помогла поддержка жены и сына, а также участников движения за права человека, разбирающихся во всех тонкостях советских законов. 

"ОБРАБОТКА" ЗАРУБЕЖНЫХ ПОСЕТИТЕЛЕЙ 

 

Окончательное решение суда, принятое 31 августа, дало возможность чиновникам от медицины не переводить ь Григоренко в больницу по месту его жительства, где он мог бы встречаться с различными посетителями, в том числе и с иностранными корреспондентами. Вместо этого Григоренко был помещен в больницу в 60 километрах от Москвы (как известно, иностранцы без специального разрешения не имеют права удаляться от столицы более чем на 40 км). И все-таки сам факт перевода Григоренко в больницу общего типа свидетельствует о том, что давление оказало свое воздействие. 1 сентября английская газета "Таймс" опубликовала письмо к психиатрам, направляющимся на конференцию Всемирной психиатрической ассоциации, которая должна была состояться в октябре 1973 года в СССР, с призывом добиваться возможности посетить Григоренко в Черняховске. С подобным же обращением на пресс-конференции 8 сентября выступил академик Сахаров. Власти тут же сумели оценить обстановку и поторопились с переводом Григоренко на Столбовую, поскольку демонстрировать иностранцам условия содержания в специальной психиатрической больнице никак не входило в их расчеты, ответить же отказом было бы неудобно. 

 

19 сентября 1973 года Григоренко был переведен в психиатрическую больницу Nо. 5 на станции Столбовая. В тот же день в больнице был объявлен "карантин", но загадочным образом он охватил лишь то отделение, где находился Григоренко. Ни принимать посетителей, ни получать передачи Григоренко, разумеется, не мог.

 

Вдобавок ко всему Григоренко стал объектом сложнейших государственных манипуляций. Как только Генеральный секретарь Всемирной психиатрической ассоциации доктор Денис Ли прибыл до начала конференции в СССР для ее организации, его тотчас же (5 октября 1973 года) пригласили к заместителю министра здравоохранения доктору Венедиктову, и тот, среди прочего, объявил о своей готовности разрешить западным психиатрам посетить Григоренко. Сам Ли об этом не просил, но кампания против злоупотреблений психиатрией в СССР достигла на Западе такой силы, что советским властям представлялось необходимым лишить протестующих почвы для новых выступлений. 

 

Все действия властей были детально продуманы. Сделанное до прибытия делегатов на конференцию предложение посетить одного диссидента в условиях, специально подготовленных для очковтирательства, предупреждало возможные просьбы о посещении других диссидентов, находящихся в строго засекреченных спецбольницах. 

 

Тактика оказалась правильной, и выбор на Григоренко пал не случайно -- его дело получило широкую огласку на Западе. Бывшего генерала поместили в больницу общего типа, расположенную за пределами сорокакилометровой зоны. Теперь он мог предстать перед психиатрами и журналистами в намеченный день и в намеченной больнице как "вылеченный по существу, в результате четырехлетнего тщательного лечения" и "предназначенный к скорой выписке". 

 

Уловка была особенно хитроумна. В последнюю минуту, да так, что трудно было придраться, она лишала иностранных психиатров -- тех, кто был истинно озабочен ситуацией, возможности обследовать инакомыслящего в состоянии, которое, по заверению властей, требовало принудительного лечения. 

 

15 октября, по окончании конференции, доктора Ли и доктора Карло Перриса из Швеции повезли на Столбовую. Ho тут план властей начал развиваться в непредвиденном направлении: Григоренко согласился отвечать на вопросы иностранных посетителей, но только в присутствии жены и переводчика, которому он мог бы доверять. Ни Ли, ни Перрис не сочли нужным настаивать на выполнении требования Григоренко. Власти вздохнули свободней. Конечно, отказавшись от своей затеи из-за прозорливости Григоренко, они жертвовали престижем, но ведь в случае появления жены Григоренко с добросовестным переводчиком престиж советской психиатрии мог бы пострадать намного сильнее. Создалась бы ситуация, не поддающаяся контролю властей, Ли и Перрис узнали бы лишнее. К тому же содержание беседы попало бы в прессу не только в изложении больничных врачей и допущенных Ли и Перриса, но и в пересказе жены Григоренко и выбранного ею переводчика. 

 

Пренебрежение Ли и Перриса предоставленной им возможностью открыть серьезную дискуссию вызвало разочарование в семье Григоренко. Сын Петра Григоренко Андрей в последствии писал: 

 

Toт факт, что западные психиатры, посетившие отца в больнице, не предприняли шагов для того, чтобы добиться независимого переводчика, и проявили готовность вести беседу через официального советского переводчика, может объясняться лишь поразительным отсутствием понимания ситуаций.

 

Ли и Перрис спросили все же Григоренко о его самочувствии. "По сравнению с Черняховском здесь лучше", -- ответил им Григоренко. Как с горечью отметили его жена и сын, слова эти, произнесенные человеком, столь измученным в то время, что он не мог даже писать, были грубо искажены и в исковерканном виде на все лады повторялись различными средствами информации. Как ни странно, наиболее точный отчет исходил от доктора Георгия Морозова, который заявил, что ответ Григоренко звучал: "В последнее время я чувствую себя лучше".  Ли сообщил прессе, будто Григоренко сказал, что теперь с ним обращаются "очень хорошo".  A по широко распространенной версии одной советской медицинской корреспондентки, Ли сообщил ей, что "генерал Григоренко сказал ему, что он доволен и уходом, и лечением, которое имело благоприятное воздействие на его здоровье". 

Вопрос об окончательном освобождении Григоренко тоже был окружен тайной. Как сообщил корреспондентам Перрис, директор больницы заверил его в том, что комиссия собирается рекомендовать Григоренко к выписке через месяц. Три дня спустя Ли дал интервью с целью опровергнуть сообщение Перриса: "Этого не может быть… -- сказал Ли. -- Ни один из советских врачей не высказывал предположения, что диссидента выпустят так скоро". Каким образом Ли мог знать содержание разговора директора больницы с Перрисом лучше, чем Перрис, так и осталось загадкой. 

 

Еще большей тайной был окутан вопрос о душевном состоянии генерала. Перрис заявил корреспонденту одного из крупнейших в Западной Германии еженедельников -- "Дер Штерн": 

 

K сожалению, он не захотел с нами разговаривать, а не имея  возможности провести обследование и не побеседовав с ним, мы не можем судить, справедливо его содержание в больнице или нет.

 

Такой же позиции придерживался и Ли. Однако через три недели в заявлении ТАСС говорилось: 

 

Шведский профессор Карло Перрис свидетельствует, что бывший генерал Григоренко "действительно болен"... "Я считаю, что мои русские коллеги вынесли Григоренко правильный диагноз…".

 

Заявление было напечатано в стокгольмской вечерней газете "Экспрессен". Все попытки шведских членов Международной Амнистии добиться у Перриса объяснения такого внезапного изменения прежних убеждений остались безуспешными.

 

Несмотря на то, что все эти загадки были скорее на руку советским властям, чем критикам их политики по отношению к инакомыслящим, и хотя ни Ли, ни Перрис не произнесли ни единого слова, которое могло быть использовано для осуждения советской психиатрии, — главный козырь пропаганды был бит благодаря дальновидности Григоренко. Тогда власти решили испробовать другой вариант и устроили посещение больницы специально подобранным западным журналистом.

 

Для этой цели был приглашен корреспондент "Штерн" Клаус Лемпке. 17 октября 1973 года Лемпке вместе с фотографом отправился на Столбовую, а две недели спустя газете появилась иллюстрированная статья объемом в восемь страниц. Потом она была перепечатана прессой других западных стран. Лемпке писал о двух своих предварительных беседах с доктором Морозовым в Институте им. Сербского, о разговоре с врачами Столбовой и, наконец, об интервью с Перрисом. 

 

Самого Григоренко больничная администрация разрешила фотографировать -- интервьюировать его было запрещено. 

 

В свете этих обстоятельств предвзятый характер статьи в "Штерн" становится более или менее объяснимым. Непонятно одно: почему Лемпке не удосужился выслушать другую сторону -- родных и друзей Григоренко. 

 

Содержание бесед в Институте имени Сербского было, по-видимому, тщательно обдумано заранее. В своем пространном изложении методов советской судебной психиатрии Морозов высказал множество полуправд и несколько ложных утверждений (возможно, принявших такой вид из-за неправильпого перевода), например: "Больному предоставлено право исключить того или иного врача из состава психиатрической комиссии". В ходе интервью Морозов вручил Лемпке экземпляр истории болезни Григоренко, пожелтевшие листы которой произвели на немецкого журналиста впечатление  подлинности. 

 

Между тем этот цитируемый в статье документ, несомненно, является фальсифицированной сводкой официальных психиатрических отчетов и других справок. Несомненна и небрежность, с какой компилировалась эта фальшивка. Так, после слов о том, что в 1969 году Григоренко был вторично арестован и снова признан невменяемым, на "пожелтевших листах" значится: "Госпитализация в Казанской спецбольвице". Как известно, ни в одной из казанских лечебниц Григоренко не был. В цитируемой Лемпке сводке заключена и более изощренная ложь, на этот раз касающаяся деятельности Григоренко в период, предшествующий его аресту в 1969 году: "Больной вновь прибегает к обращениям и листовкам: он-де единственный человек, способный реформировать государство". Ничего подобного Григоренко никогда не писал. Даже комиссия Института им. Сербского, обследовавшая Григоренко в 1969 году, при всей своей предвзятости этого не утверждала. 

Затем Лемпке переходит к выводам. Выдающиеся люди протестовали против госпитализации Григоренко, "но откуда они могут знать, здоров он или болен? Когда они видели его в последний раз? Когда говорили с ним, жили с Григоренко бок о бок?" И, наконец, "где пролегает черта между нормой и сумасшествием Советском Союзе?" Григоренко добивается основания собственной партии, а в СССР это рассматривается как безумие. "Предупреждения не останавливают его; напротив: его уверенность в том, что он единственный, кто способен спасти отечество, возрастает крепнет" (здесь Лемпке повторяет ложь, заключенную в мордовском "документе".

 

Заканчивает Лемпке статью апологией советской психиатрии. Благодаря фальшивке, оказавшейся руках Лемпке, из-за отсутствия свидетельств родных и близких Григоренко доводы западногерманского корреспондента неосведомленному читателю могли показаться вполне убедительными: "Каков же результат? Акция его (Григоренко) рассматривается как иррациональная, самоубийственная. Удивительно ли, что психиатры Советского Союза рассматривают его поведение как проявление болезни?"

 

В последнем риторическом вопросе сказывается, по-видимому, влияние "документа" Морозова, ни словом не упомянувшего о заключении комиссии в Ташкенте. Если бы Лемпке был добросовестней и взял на себя труд прочитать  это заключение, опубликованное в Германии среди собранных Буковским материалов за год до этого, у него наверняка появились бы сомнения в подлинности "пожелтевших листов". Он узнал бы много интересного. В первую очередь открылось бы ему, что видные советские психиатры, такие как Детенгоф, не находили в поведении Григоренко ничего иррационального. 

 

Разумеется, статью Лемпке нельзя квалифицировать как полную апологию, но безоговорочного оправдания психиатрии в СССР советским властям и не требовалось: это оттолкнуло бы западногерманского читателя. Опубликованная различными газетами и журналами статья Лемпке оказалась для Советского Союза еще полезнее, чем несостоявшаяся беседа с Григоренко Ли и Перриса -- протестам На Западе было оказано желаемое противодействие. У самого же Григоренко статья эта, когда он получил возможность с ней ознакомиться, вызвала сдержанное негодование.

ОСВОБОЖДЕНИЕ И ПОСЛЕДУЮЩИЙ ХОД СОБЫТИЙ 

 

В 1974 году комиссия рекомендовала продлить принудительное лечение ввиду отсутствия гарантий, что Григоренко не возобновит своей прежней деятельности. В беседе с сыном генерала, Андреем Григоренко, заместительница главврача на Столбовой доктор А.А. Кожемякина выдала свою затаенную надежду. "Смерть его устроила бы все стороны", - сказала она.

 

Нам же думается, что Григоренко оказался на свободе 26 июня 1974 года именно потому, что власти боялись его смерти. Они опасались реакции общественности на смерть Григоренко, наступи она во время пребывания в психиатрической больнице. 

 

Григоренко исполнилось уже 67 лет, здоровье его было расшатано, особое беспокойство внушало состояние сердца. В мае 1974 года жена Григоренко и его сын созвали пресс-конференцию, на которой объявили, что психиатры Столбовой предупредили Институт имени Сербского о резком ухудшении физического состояния Григоренко и о необходимости выписать его из больницы. Через десять дней комиссия рекомендовала его на выписку. Суд принял эту рекомендацию лишь шесть недель спустя -- 24 июня. Жена Григоренко  узнала о состоявшемся суде 25 июня. В пять часов дня ей сообщили по телефону, что она может приехать за мужем на следующее утро. 

 

Возможно, что освобождение Григоренко было приурочено к приезду Никсона. Этим демонстративным жестом власти пытались смягчить впечатление от открытого письма А. Сахарова, обратившегося к Никсону и Брежневу с призывом освободить 95 узников совести, в том числе и генерала Григоренко. 

 

ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ 

 

В первый же день по выписке из больницы Григоренко беседовал с иностранными корреспондентами. По замечанию одного из них, "он казался очень утомленным после пяти лет заключения, но совершенно нормальным". Выразив свою благодарность "всем-всем людям, помогавшим мне вернуться в семью и тем самым продлить жизнь", генерал сказал, что испытывает сильную усталость: "Здоровье мое расшаталось, особенно сердце. Я хочу отдыхать и поправляться". О своих взглядах он ничего не говорил, однако жена его сообщила, что на протяжении всего срока заключения он ни разу не отказался от своей позиции по вопросу о гражданских правах. Не услышали отречения от его прежних убеждений и члены последней комиссии, рекомендовавшей его к выписке. 

 

Через несколько дней после освобождения сотрудники КГБ посоветовали жене Григоренко увезти мужа в деревню. Это был первый и последний раз, когда пожелания Григоренко совпали с целями КГБ. Но, разумеется, властями руководили мотивы отнюдь не альтруистические, и они не заботились об улучшении здоровья Григоренко. Просто нужно было удалить всю семью из зоны досягаемости иностранных журналистов.

 

Общественный темперамент и чуткая совесть не позволили Григоренко долго наслаждаться покоем. Уже в 1975 году его подпись стояла рядом с именами одиннадцати других смельчаков под письмом, поздравляющим Сахарова с награждением Нобелевской премией и осуждающим поднятую против него в советской прессе злобную кампанию. 5 декабря того же года Григоренко вышел на Пушкинскую площадь и принял участие в традиционной демонстрации молчаливого протеста против нарушений Советской Конституции. Кроме того, Григоренко возобновил свою деятельность в защиту крымских татар. Он обратился в прокуратуру с просьбой выпустить Мустафу Джемилева ему на поруки. Прокуратура ответила отказом, и тогда Григоренко принял участие в пресс-конференции, во время которой передал иностранным журналистам материалы по делу Джемилева. Григоренко подписал письмо в ООН с требованием провести гласное расследование дела, в мае он выпустил в самиздате статью о Джемилеве. 

 

В том же месяце была основана Группа содействия выполнению Хельсинских соглашений в В СССР. Григоренко вошел в число девяти ее основателей. 

 

По мере возрастания активности Григоренко увеличивалось и недовольство КГБ. В начале 1976 года сотрудники органов посоветовали Григоренко прекратить деятельность в защиту Мустафы Джемилева. Это предупреждение совпало по времени со статьей в "Комсомольской правде", направленной против Григоренко и обвинявшей его жену в получении денег из "сомнительных источников" за границей. Намек был ясен: если Григоренко не прекратит свои выступления по собственной воле, власти вынудят его к этому, возбудив уголовное дело против его жены.

 

ДЕЛО НАТАЛЬИ ГОРБАНЕВСКОЙ 

 

Талантливая поэтесса Наталья Горбаневская получила широкую известность на Западе в 1970 году как активный деятель демократического движения после опубликования ее книги "Полдень". В полдень 25 августа 1968 года она вместе с шестью другими инакомыслящими вышла на Красную площадь с развернутым транспарантом против советского вторжения в Чехословакию. Мирная демонстрация буквально через несколько минут была сорвана и разогнана работниками КГБ в штатском. В книге Горбаневской ярко описано это чрезвычайное событие и его последствия. 

 

В дальнейшем Горбаневская продолжала бороться за права человека. КГБ удалось заставить ее замолчать лишь в декабре 1969 года при помощи психиатрии. Как и в случае Григоренко, основную роль играли здесь психиатры Института им. Сербского, объявившие Горбаневскую душевнобольной и невменяемой. 

 

Давно уже Горбаневская знала о том, что психиатрию в Советском Союзе используют для борьбы с инакомыслием. В 1966 году, когда ей стало известно о принудительной Госпитализации ее друга Юрия Галанскова -- его дело нашумело на весь мир, -- бывшего центральной фигурой в самиздатской деятельности середины шестидесятых годов, Горбаневская написала горькое стихотворение: 

 

В сумасшедшем доме 

Выломай ладони, 

В стенку белый лоб, 

Как лицо в сугроб. 

 

Так во тьму насилья,

ликом весела, 

падает Россия, 

словно в зеркала.

 

Для ее для сына --

дозу стелазина. 

Для нее самой -- 

потемский конвой.

 

Впервые чувствительность Горбаневской к правам человека и ее озабоченность политическими вопросами вообще проявились в 1956 году. Тогда -- ей было двадцать лет -- Горбаневская начала писать стихи с политическим звучанием. В следующем году на Лубянке произошло ее первое столкновение с КГБ. Об этом допросе Горбаневской особенно тяжело вспоминать: данные ею показания были использованы против ее товарищей. Через полтора дня ее выпустили, и она продолжала публиковать свои стихи в двух самиздатских сборниках -- "Синтаксисе" и "Фениксе" -- и продолжала критиковать несправедливости режима. 

 

В 1959 году в состоянии острого переутомления (ей приходилось совмещать работу с занятиями на заочных курсах) Горбаневская по собственной инициативе отправилась в больницу имени Кащенко. Среди симптомов, на которые она жаловалась, были раздражительность, бессонница, головные боли, -- главное же, что ее мучило, это неприятное ощущение в кончиках пальцев. Ей было невыносимо прикасаться к бумаге, а также видеть, как к ней прикасаются другие. Услышав шелест бумаги, она приходила в раздраженное состояние. Когда Горбаневская упомянула в разговоре с психиатрами о допросе на Лубянке, те заметно насторожились: нет ли здесь мании преследования, компонента настоящего психоза? Врачи легко могли проверить правдивость ее рассказа, связавшись с КГБ, что они, по словам Горбаневской, вероятно, и сделали. Тем не менее диагноз, ей поставленный, был: шизофрения. 

 

В апреле 1970 года, когда комиссия Института им. Сербского обследовала Горбаневскую, чтобы выяснить, являлась ли она вменяемой во время распространения "клеветнических материалов", этот диагноз сыграл роковую роль. В отчете комиссии о госпитализации Горбаневской в больнице имени Кащенко в 1959 году говорилось следующее: "На больничное окружение не жаловалась, но вдруг попросила лечащего врача ее выписать, сказав, что опасается сойти с ума через самовнушение".

 

Горбаневская вспоминает иначе: "...за эти две недели мне стало там настолько худо, что, выбравшись из больницы, я поклялась никогда больше туда не попадать. Надо сказать, что, несмотря на поставленный мне тогда диагноз "шизофрения", у меня за последующие годы не было повода помышлять о подобном лечении... да и врачам не приходило в голову предлагать мне это".

 

Нам неясен характер заболевания горбачевской в 1959 году. Она обнаружила ряд признаков неврастенической депрессии и тревоги. Неприятные ощущения в кончиках пальцев, по всей видимости, представляют собой определенный вид истерической реакции, которая выражается в воздействии невыносимых эмоций на сферу соматическую и вызывает подчас локализованный паралич, потерю чувствительности, зрения или слуха; подобные изменения обратимы, исчезают при лечении гипнозом или при психотерапии и не имеют органического основания. 

 

После выписки Горбаневская получила инвалидность 3 группы и в течение года состояла на учете при районном психдиспансере. Бессонница ее быстро прошла (Горбаневская нам сообщила, что о нарушениях сна в отчете Института им. Сербского за 1970 год говорится ошибочно). B 1963 году Горбаневская окончила, Ленинградский университет и начала работать в   качестве переводчика и редактора. Вместе с тем все больше времени она отдавала своей поэзии, все активнее участвовала в борьбе за права человека. Последующие пять лет были исключительно продуктивными: несколько сборников стихотворений, деятельное участие в правозащитном движении -- нужда в дальнейших психиатрических консультациях, по-видимому, отпала.  

 

В январе 1968 года Горбаневская резко протестовала против суда над Гинзбургом и Галансковым. Она была вдохновительницей коллективного письма председателю Московского городского суда, авторы которого требовали открытого процесса и разрешения на нем присутствовать. Горбаневская вошла также в число тридцати, пославших письмо в "Комсомольскую правду" с протестом против статьи о процессе, ибо факты в ней, как сказано в письме, были искажены до неузнаваемости. 

 

Примерно через месяц - вероятно, из-за активных выступлений в защиту друзей -- Горбаневскую в принудительном порядке перевели из родильного дома, куда она легла в связи с грозившим ей выкидышем, в больницу им. Кащенко. Перевод этот был осуществлен в чудовищных условиях, без предварительного извещения не только самой больной, но и ее близких. 

 

Отчет Горбаневской об этом эпизоде, названный «Бесплатная медицинская помощь», читается, как страницы из романа ужасов. Обстановка в родильном доме, пишет Горбаневская, действовала на нее угнетающе, она чувствовала, что дома ей было бы лучше. В течение трех суток врачи успокаивали ее, говорили: "Насильно держать не будем", но все же не выписывали. Неопределенность ее положения, таинственная тактика больничного персонала и заставшая Горбаневскую в роддоме весть о принудительной госпитализации Вольпина в больнице им. Кащенко -- все это обостряло ее тревогу. 

 

На четвертые сутки опасения Горбаневской оправдались. Произошло следующее: Горбаневскую посетил дежурный психиатр, начал расспрашивать о ее пребывании в психиатрической больнице в 1959 году; он поинтересовался также, почему накануне Горбаневская отказалась от пищи. Горбаневская объяснила ему, что была расстроена и потеряла аппетит, который вернулся, однако, к концу дня, и тогда она нормально поела. (Психиатры из института им. Сербскою впоследствии ложно мотивировали перевод из больницы им. Кащенко "отказом от пищи"). На следующий день за Горбаневской пришли друзья, они надеялись забрать ее из больницы. Сделать это им не удалось. Друзьям Горбаневской сообщили, что накануне вечером ее перевели в больницу им.  Кащенко -- на основании странности в поведении, неоднократных просьб о выписке и отказа от пищи. 

 

Парадоксальным образом после недельного пребывания в больнице им. Кащенко Горбаневская была выписана как не нуждающаяся в лечении. По отчету Института им. Сербского за 1970 год, в течение этой недели она не проявляла никаких признаков активного нарушения психики; несмотря на это, в больнице им. Кащенко у Горбаневской была обнаружена "вялотекущая шизофрения". В последних строках "Бесплатной медицинской помощи" Горбаневская пишет о своем настроении сразу после пережитого испытания: "Если меня хотели запугать, выбить из колеи, психически травмировать—из этого ничего не вышло. Я спокойна, спокойно жду ребенка, и ни ожидание, ни рождение его не помешают мне заниматься тем, чем я пожелаю, -- в том числе участвовать в каждом протесте против каждого проявления произвола".

 

На протяжении дальнейших лет Горбаневская неуклонно придерживалась этой программы.

 

Весной 1968 года вышел первый номер "Хроники текущих событий". Горбаневская была зачинательницей этого смелого предприятия. Она организовала выпуск "Хроники", ее деятельность во многом определяла стиль, структуру и принципы этого издания. Несколькими месяцами позже Горбаневская приняла участие в демонстрации на Красной площади и была задержана сотрудниками КГБ. Правда, через несколько часов ее выпустили, но в покое оставили ненадолго: одиннадцать дней спустя ее повезли в Институт имени Сербского, где подвергли амбулаторному обследованию. Эту акцию власти легко могли объяснить давнишними жалобами Горбаневской на состояние ее психического здоровья и двукратным ее пребыванием в больнице имени Кащенко. 

 

Описанное Горбаневской обследование поражает своей абсурдностью.  Председатель комиссии профессор Лунц повел беседу, очень мало походившую на обычное обследование: 

 

Я прекрасно знала, кто такой Лунц, и что ни от каких моих ответов не будет зависеть результат экспертизы, но вела себя спокойно, отвечала на все вопросы -- и о давней своей болезни, о Чехословакии, и о том, нравится ли мне Вагнер. Вагнер мне не нравится. Какое значение этот вопрос может иметь для экспертизы? Кого можно считать вменяемым -- того, кому нравится Вагнер, или того, кому он не нравится? Нет, это я сейчас задаю вопросы. Лунцу я просто сказала: нет, не нравится. -- А кто нравится? -- Моцарт, Шуберт, Прокофьев.

Через неделю Горбаневская узнала о результатах обследования: "глубокая психопатия, не исключено наличие вялотекущей шизофрении", рекомендация комиссии -- "считать невменяемой и направить на принудительное лечение в спецбольницу". Но, проявив редкую в таких случаях независимость, прокурор пренебрег рекомендацией Института им. Сербского и прекратил дело против Горбаневской ввиду ее психического заболевания, а также из-за того, что она является матерью двух малолетних детей. Вместо госпитализации ее отпустили под опеку матери... 

 

"Полдень" появился в самиздате к концу 1969 года и имел широкое хождение среди инакомыслящих. В мае того же года Горбаневская вошла в число основателей Инициативной группы по защите прав человека. В первую годовщину вторжения в Чехословакию группа диссидентов, в состав которой входила Горбаневская, выпустила декларацию. В ней говорилось о "боли, испытываемой нами за свою родину, которую мы хотели бы видеть истинно великой, свободной и счастливой", и о том, что "народ, угнетающий другие народы, не может быть ни свободным, ни великим". Трое из семнадцати подписавших Декларацию -- Горбаневская, Григоренко и Леонид Плющ -- расплатились за свою смелость муками принудительного лечения в специальной психиатрической больнице. 

 

В октябре 1969 года Горбаневской позвонили из канцелярии главного психиатра Москвы доктора И. К. Янушевского и пригласили на обследование, поскольку считали желательным -- было сказано по телефону -- снять ее с психиатрического учета. 

 

"Больная" провела в обществе Янушевского и примерно дюжины его коллег около получаса. Кое-кого из присутствующих она узнала -- это были психиатры диспансера, с которыми она имела дело в прошлом. Комиссию интересовали, среди прочего, госпитализация Горбаневской почти два года назад, отказ от пищи в родильном доме и -- как сама она оценивает свое поведение, не считает ли себя душевнобольной. После совещания, длившегося около двух часов, Янушевский сообщил ей заключение комиссии: "никаких симптомов шизофрении не обнаружено, однако установлены явные признаки психопатической личности". И хоть само по себе это не составляет болезни, а является лишь характерологической чертой, -- есть основания опасаться осложнений психического порядка. Следовательно, необходимо оставить ее на учете с тем, чтобы в случае надобности за ней было установлено наблюдение. В настоящее время, однако, в стационарном лечении она не нуждается.

 

Горбаневская была озадачена поведением Янушевского. Даже в 1976 году, когда мы с ней беседовали, она по-прежнему затруднялась найти какое-либо объяснение. У нее, правда, сложились за это время две гипотезы: или КГБ собирался отправить ее не в больницу, а в лагерь, и поэтому намекнул Янушевскому, чтобы тот снял диагноз вялотекущей шизоении, поставленный в больнице имени Кащенко, или сам Янушевский, понимая неминуемость акции КГБ против инакомыслящей, по собственной инициативе решил сковать действия КГБ, лишить его возможности настаивать на принудительном лечении и таким образом и самому избежать участия в этой процедуре -- ведь к тому времени злоупоребление психиатрией в СССР начало привлекать внимание мировой общественности. Так или иначе, намерения КГБ вскоре стали стали ясны. 

 

24 декабря 1969 года Горбаневской было предъявлено обвинение в клевете на советский строй -- статья 190-1. Во время обыска, предшествовавшего аресту, у нее произошла стычка с одним из следователей из-за того, что он пытался конфисковать сугубо личный материал, и горбачевской предъявили дополнительное обвинение по статье 191 -- сопротивление должностному лицу, находящемуся при исполнении служебных обязанностей. 

 

После трех месяцев предварительного заключения в Бутырках Горбаневскую перевели в Институт им. Сербского. Там ее обследовала комиссия, в которую вошли доктор Г.Морозов и профессор Лунц. В заключении комиссии сказано: 

 

Горбаневская страдает хроническим психическим заболеванием  в форме шизофрении... настоящая психиатрическая экспертиза обнаружила у Горбаневской  изменение эмоционально-волевой сферы и мышления и недостаточную критику, которые являются характерными при шизофрении. Поэтому, хак психически больную, в отношении инкриминируемых акций, совершенных в болезненном состоянии, ее следует считать невменяемой. Ввиду ее психического состояния и в связи с настойчивостью патологических характеристик, обуславливающих ее поведение, Горбаневская должна быть признана невменяемой и помещена на принудительное лечение в психиатрическую больницу специального типа.

ЗАМЕЧАНИЯ ПО ЭКСПЕРТИЗЕ ИНСТИТУТА ИМЕНИ СЕРБСКОГО 

 

Загадочным образом заключение комиссии Янушевского находится в остром противоречии с последовавшим в скором времени диагнозом хронической шизофрении, установленным в Институте им. Сербского. Последний вывод был сделан на основании изменения мыслительных процессов, якобы обнаруженного у Горбаневской и считающегося характерным для шизофрении. Однако о мыслительных процессах в заключении комиссии упоминается всего один раз, они характеризованы как "подчас паралогичные и непоследовательные". Никакими примерами это высказывание не подкреплено. Другие признаки болезни, будто бы установленные у Горбаневской Институтом им. Сербского, -- патологические изменения эмоциональной сферы и недостаточная критика -- также ни одним из приведенных примеров не подтверждаются. Между тем как раз эти симптомы и играют решающую роль при диагностировании шизофрении. Примеры же, которые приводятся, указывают, напротив, на то, что перед комиссией стоит человек, прекрасно понимающий, зачем его подвергают обследованию, охотно вступающий в контакт, соблюдающий спокойствие и не стремящийся скрыть наличие кратковременного душевного заболевания в прошлом. 

 

Удивительно и толкование комиссией политических взглядов Горбаневской. Во время обследования испытуемая изложила свое мнение о причинах, заставивших власти провести психиатрическую экспертизу, и рассказала об этических принципах, на которых она строит свою деятельность. Ее замечания взяты в кавычки и подаются с таким расчетом, чтобы произвести впечатление паранойяльного бреда. Несмотря на это, высказывания Горбаневской вполне разумны -- для тех, по крайней мере, кто не считает ненормальным открытое проявление свободомыслия. По мнению Горбаневской, ее послали на экспертизу, так как это "на руку прокурору" и "способствует избежанию шума". Но ведь на самом деле использование психиатрии в политических целях объясняется именно этими двумя факторами. 

 

Далее цитируются слова Горбаневской: "Я поступала так, чтобы в будущем не пришлось краснеть перед собственными детьми". Искреннее объяснение моральной основы ее действий -- истолковано психиатрами как потеря критики. Горбаневская "не осуждает свои поступки", -- докладывает комиссия, -- она "непоколебимо уверена в своей правоте". Интеллектуальные ее способности были настолько омрачены, -- дается понять в заключении, -- что публикация "Полдня", обращение в Комитет по правам человека при ООН и другие подобные поступки не рассматривались ею как уголовные преступления по существу. 

 

В ходе исследования всех доступных материалов о Горбаневской, а также ее собственных сочинений, проделанного одним из авторов этой книги (Сиднеем Блохом) совместно с двумя другими психиатрами, не удалось обнаружить никаких значительных доводов для диагноза шизофрении. Группа из 44 английских и других европейских психиатров в своей ценке личности инакомыслящей признала, что в прошлом, как явствует из диагностических отчетов, Горбаневская испытывала некоторые симптомы психического заболевания, но симптомы эти были "незначительны, для борьбы с ними довольно было двухнедельного добровольного стационировання, после чего на протяжении семи лет, предшествовавших демонстрации на Красной площади, симптомы ни разу не возобновлялись". Диагноз и госпитализация Горбаневской, сделали вывод психиатры, -- объясняются скорее причинами политического характера, нежели медицинского.

 

К подобному же выводу приходит еще один английский тсихиатр, доктор Сидней Кроун. В своем обширном докладе он пишет, что на основании тщательного анализа материалов он не находит 

 

... достаточно убедительных свидетельств, что Горбаневская страдает таким серьезным душевным заболеванием, как шизофрення. В частности, представляется невозможным, чтобы за период в несколько месяцев, разделяющий две экспертизы, у нее могли произойти столь сильные изменения, что признаки истерии в психопатической личности, по определению доктора Якушевского, переросли в "хроническую душевную болезнь в форме шизофрении". К тому же не представлен материал, который бы недвусмысленно и подробно говорил о нарушениях мыслителького и эмоционального процессов, необходимых для установления диагноза "шизофрения".

По мнению доктора Кроуна, стационарное лечение в случае Горбаневской не показано; она скорее нуждается в амбулаторном лечении с помощью транквилизаторов, психотерапии и возвращения в домашние условия. 

 

СУД НАД ГОРБАНЕВСКОЙ 

 

Процесс по делу Горбаневской состоялся 7 июля 1970 года в здании Московского городского суда. Подробный отчет о процессе объемом в 20 страниц стал вскоре достоянием самиздата; своим появлением он во многом обязан активному участнику движения за права человека В. Чалидзе. Из двух десятков друзей Горбаневской, пытавшихся попасть на процесс, в зал суда допустили лишь его одного. Во время процесса (подсудимая не принимала в нем участия по "состоянию здоровья") адвокат Каллистратова, снова прибегнув к тактике, которая была использована ею в попытке защитить Григоренко, заявила о необходимости проведения повторной экспертизы. Всего лишь через шесть месяцев, -- аргументировала защита, -- после заключения комиссии Янушевского о том, что оснований для диагноза шизофрении и для госпитализации нет, комиссия доктора Морозова пришла к прямо противоположному выводу. Далее защита утверждала, что в отчете комиссии Института им. Сербского легко увидеть ряд изъянов -- так, "не указывается в нем форма шизофрении, не приводится ни одного симптома расстройства психической деятельности. Защита также ходатайствовала о приобщении к делу писем Горбаневской к детям и матери и о вызове в суд свидетелей, знавших Горбаневскую на протяжении многих лет, хорошо разбирающихся в ее характере, образе жизни и поведении. 

 

Обвинение отвело все ходатайства защиты: надобности в повторной экспертизе пока нет, поскольку заключение экспертов-психиатров нельзя объявлять необоснованным до ero исследования в судебном заседании; дело достаточно полно документировано и надобности в дополнительном материале, равно как и в свидетелях, не испытывается. 

 

У нас, к сожалению, нет доступа к письмам Горбаневской, написанным до суда, но мы располагаем теми, что она отправила домой из Бутырской тюрьмы после приговора. Отраженные в них аспекты личности Горбаневской явно противоречат одному из главных пунктов заключения Института  им. Сербского. Исполненные нежности к близким, логичные по изложению, письма эти не содержат в себе ничего, что говорило бы о нарушении мыслительных и эмоциональных процессов. Вот довольно типичная выдержка из ее письма к сыну Ясику, на день его рождения: 

 

…Вообще я все время вспоминаю всех, независимо от дней рождения, a вас — тебя, Осиньку и бабушку — всегда. Как ты помогаешь бабушке? Научился ли хорошо распоряжаться своим временем, чтобы его хватало на все: на занятая, удовольствия и домашние дела? Знаешь что, вот тебе задание: к следующему свиданию (оно будет в декабре) сделай так, чтобы у тебя не было бессмысленных потерь времени. Пришел из школы, быстро переоделся, быстро сделал уроки, и, пожалуйста, читай, гуляй, слушай музыку. И, конечно, помогай бабушке, особенно в заботах об Осике. А когда придешь на свидание, расскажешь, как выполнил мое задание. Договорились? Я жду этого свидания с нетерпением. Я была так счастлива видеть вас и очень хочу скорее увидеть снова. Пиши мне письма каждую неделю, выбери для этого время в субботу или в воскресенье. Присылай рисунки. Целую тебя крепко-крепко. 

 

Заключение Института им. Сербского относительно потери критики у Горбаневской никак не подтверждается следующей, например, выдержкой из ее письма к матери: 

 

Мамочка, мне очень жаль, что письма мои к тебе не доходили. Попытаюсь кратко сказать самое главное. Я считаю правильным и оправданным все, что я делаю. Но страдаю из-за того, что расплачиваться за мою правильную деятельность приходится тебе и детям. Тяжесть, которая пришлась на тебя, эту тяжесть я вполне ощутила только в тюрьме — раньше мне казалось, что будут только мои мучения, мои лишения. Поэтому поверь: когда бы и откуда бы я ни вышла, я сделаю все, чтобы остаток своих лет ты дожила спокойно, и воздержусь (как ни печально) от всей этой деятельности.

 

Комиссия Института им. Сербского явно считала характер отношений Горбаневской с ее детьми и матерью немаловажным фактором для диагноза: "Не проявляет беспокойства по поводу судьбы детей"; "обнаруживает недоброжелательное отношение к матери". Приведенные отрывки из писем Горбаневской, несомненно, опровергают подобные оценки ее личности. Более того, сама мать Горбаневской опровергла заключение комиссии Института им. Сербского: в своих показаниях на суде она заявила, что Горбаневская -- "заботливая мать и очень любит своих детей". Она всегда была и заботливой дочерью, -- сказала мать Горбаневской, -- и хотя у них бывали разногласия -- "ни о какой враждебности говорить нельзя".

 

О душевном здоровье Горбаневской свидетельствует показание двух ее подруг, обратившихся с открытым письмом к советским психиатрам. В письме говорится: 

 

Мы, ее близкие друзья, давно и хорошо знаем Наташу, ее образ мыслей и действий, ее характер. И мы утверждаем, что заключение экспертизы неверно. Никаких признаков душевного заболевания мы у Наташи не наблюдали, а если бы таковые появились, мы первые приняли бы все необходимые меры для  лечения ее. 

 

Мы знаем, в противоположность утверждению экспертизы, что Наташа  с нежной заботливостью и любовью относилась и относится к матери (об этом свидетельствуют ее письма), что переводы с различных языков давали возможность прокормить себя и свою семью.

 

Но вернемся к суду. В своих показаниях профессор Лунц отвечал на вопросы, поднятые Каллистратовой, в таких же туманных выражениях, какие характеризуют заключение комиссии. Он заявил, например, что 

 

… Вялотекущая шизофрения не характеризуется яркими психопатическими явлениями, такими как бред, галлюцинации и т.п. Болезнь протекает с сохранением трудоспособности и прежнего интеллектуального уровня и навыков.

 

Из одиннадцати вопросов, которые поставила Лунцу защита, суд разрешил лишь шесть. Последовавшая процедура весьма любопытна: она обнаруживает уязвимость утверждения советских психиатров, будто при судебном разбирательстве они функционируют как полностью независимые свидетели. Когда Лунцу был представлен список вопросов, профессор сослался на необходимость обратиться при составлении ответов к медицинской документации, хранящейся в архиве Института. Эта процедура заняла бы у него не менее суток. Судья объявил было перерыв до следующего дня, но тут же заменил свое решение другим, в результате чего перерыв был сокращен и длился один час. Лунц, судьи и прокурор направились тогда в смежную с залом комнату и провели там большую часть перерыва в тайном совещании. Затем заседание возобновилось, и Лунц стал отвечать на вопросы защиты. 

 

По его словам, Горбаневская страдает вялотекущей шизофренией, при которой "отсутствует яркая симптоматика", но вместе с тем происходят изменения мышления и эмоционально-волевой сферы. Память, прошлые знания и навыки при этом сохраняются. В настоящее время у больной намечаются известные сдвиги, но несмотря на то, что, поверхностно говоря, они могут быть названы улучшением -- "с теоретической точки зрения", так считать было бы ошибочно. Какой бы нормальной Горбаневская ни представлялась своим знакомым, с точки зрения психиатра она все еще больна. 

 

Необходимость госпитализации Горбаневской в больнице специального типа Лунц объясняет тем, что тамошний режим облегчает адаптацию больной к условиям, в какие она попадёт после выписки. В данный же момент общественная опасность Горбаневской особенно велика из-за того, что патологические изменения психики -- среди прочего, потеря критического отношения к собственному состоянию -- сочетаются у нее с сохранением отдельных сторон ее личности. 

 

Профессор не стал объяснять, в чем заключается обществснная опасность Горбаневской и какую она представляла собой угрозу обществу. Никаких данных, указывающих на агрессивность подсудимой, выдвинуто не было. Другое дело -- убеждения Горбаневской -- те самые, что побудили ее "клеветать на государственный строй". Не их ли имел в виду профессор Лунц? 

 

Ответ на этот вопрос -- в речи прокурора. Изъявив свое удовлетворение "подробным" отчетом Лунца о психическом состоянии подсудимой и сказав, что мнения авторитетных лиц надо уважать, он перешел к обвинениям, предъявленным Горбаневской по статье 190-1 в "клевете на советский строй". 

 

В своей защитной речи Каллистратова сказала, что ее подзащитная, талантливая поэтесса и переводчица (об этом умалчивала экспертиза Института), до самого дня ареста успешно работала в своей области, зарабатывая достаточно для содержания своей семьи. Госпитализация Горбаневской отразится на ее близких, факт психического заболевания не подтвержден никакими доказательствами. Экспертиза Института им. Сербского полна существенных недостатков, ее заключение противоречит выводам комиссии Янушевского. Отклонение всех ходатайств защиты, направленных на проверку и исследование заключения экспертизы, является нарушением прав подсудимой. 

 

Все это не оказало ни малейшего воздействия на суд, постановивший, что Горбаневская в состоянии невменяемости совершила действия, подпадающие под статьи 190-1 и 190, и подлежит помещению в психиатрическую больницу специального типа для принудительного лечения. Кассационная жалоба, заслушанная три месяца спустя, была отвергнута, и в январе 1971 года Горбаневскую перевели в Казанскую специальную психбольницу. К этому времени она находилась в заключении уже более года. До окончательной выписки Горбаневской было суждено провести в заключении еще тринадцать месяцев: девять -- в Казани и четыре -- в Институте им. Сербского. В ожидании своего перевода из Бутырок в Казань она объявила голодовку. Декларация Горбаневской свидетельствует о силе ее духа: 

 

В знак солидарности с политзаключенными Мордовских лагерей, Владимирской, Лефортовской и Бутырской тюрем, Ленинградской, Казанской, Черняховской спецпсихбольниц и дрсих мест заключения, в знак протеста против антикнеттуционных политических преследований и, в частности, против моего ареста, длительности заключения и заведомо ложного признания меня невменяемой, объявляю голодовку с 5 декабря — Дня Конституции по 10 декабря — День прав человека.

 

В КАЗАНИ 

 

Горбаневская описала некоторые подробности пережитого ею в Казани. О лекарствах она вспоминает следующее: 

 

Нам давали галоперидол каждый день без исключения. Вскоре я ощутила его тяжелое побочное действие; у меня появились симптомы  болезни Паркинсона, т.е. дрожание рук. Я вдруг потеряла способность читать и последовательно писать. Начались трудности со сном.

 

Отношение врачей было "абсолютно циничным". Двух из них она описывает так: 

 

Фамилия начальницы одной секции была Волкова. Она была как бешеный зверь; политических заключенных она ненавидела. На мои слова, что я плохо переношу галоперидол, она ответила, что это оттого, что доза недостаточна, и удвоила ее. В другой секции главврачом была Никифорова. Она приятнее, хоть и не очень умна... Она меня жалела из-за детей. Она уменьшила дозу галоперидола и разрешила принимать корректоры (снижающие побочные явления), присланные из дома. В советских больницах не имеется достаточного количества этих корректоров.

 

Доктор Никифорова, по словам Горбаневской, женщина глубоко провинциальная, типичная конформистка. "Никогда еще мы не держали здесь такую антисоветчицу, как вы", сказала она Горбаневской. Между тем в Казани сидело много "больных", которым предъявлялось обвинение по статье 70. Горбаневская же обвинялась по относительно невинной 190-1. Другое высказывание Никифоровой вполне в духе  сталинской эпохи: жаль, что антисоветских писателей не приговаривают теперь к смертной казни, -- посетовала она. 

 

Врачи предлагали Горбаневской отречься от ее прежних убеждений. Согласившись в конце концов покаяться -- но только в устной форме, -- Горбаневская руководствовалась лишь желанием вырваться как можно скорее из больницы и соединиться с детьми. Она признала, что противоправные действия были совершены ею в состоянии душевной болезни и обещала, что по выписке подобные действия не повторятся. По мнению Горбаневской, психиатры прекрасно понимали, сколь искренним было ее "покаяние", и расценивали всю процедуру как игру в "кто кого", причем проявили себя большими знатоками этой игры: даже если Горбаневская способна симулировать покаяние, -- шутили они, -- все равно эта способность говорит об улучшении ее состояния. 

Все понимали, конечно, что раскаяние Горбаневской несерьезно. Понимал это и Лунц, обследовавший Горбаневскую в июне 1971 года. Он, правда, шутить расположен не был: "Если вас выпустят, ваши друзья тотчас вовлекут вас в прежнюю деятельность, несмотря на ваши сегодняшние заверения, -- сказал он. -- Вам бы следовало сменить круг ваших знакомых".

 

Отречение Горбаневской не получило огласки и ни разу не упоминалось врачами во время ее посещения районного диспансера, где она состояла на учете после выписки. Однако у властей оставалась возможность им воспользоваться в как против самой Горбаневской, так и против всего демократического движения в целом.

 

Явное желание Лунца и казанских психиатров от нее отделаться было вызвано, как считает Горбаневская, тем, что о ней стало известно на Западе, и ее госпитализация все больше привлекала внимание общественности. Ее книга уже была издана в Германии и, что важнее, обнародованы были документы Буковского -- после их появления возросла озабоченность злоупотреблением психиатрией. Поскольку в материалах Буковского Горбаневской отводилась одна из ведущих ролей, а также в связи с приближением конгресса Всемирной психиатрической ассоциации в Мексике она становилась далеко не самым "удобным" пациентом. Состоявшаяся в июне комиссия психиатров Института им. Сербского рекомендовала к выписке необычайно большое число обитателей Казанской больницы, значительный процент которых составляли политические. Комиссия решила "в принципе" рекомендовать Горбаневскую к выписке; окончательное решение зависело от результатов стационарного обследования в Институте. 

 

Таким образом, в октябре 1971 года Горбаневская вновь очутилась в Институте им. Сербского. Через два месяца комиссия утвердила прежнюю рекомендацию об освобождении Горбаневской "в принципе". После этого прошло еще два месяца, и лишь тогда ее выписку санкционировал суд. Нерешительность властей -- только ею и можно объяснить неслыханно длительный срок пребывания в Институте им. Сербского -- по-видимому, была вызвана страхом перед конгрессом психиатров в Мексике. Поначалу Советский Союз опасался осуждения. Но когда конгресс закончился, так и не осудив методов психиатрии в СССР, КГБ, заколебался -- Горбаневская могла разделить участь полйтических заключенных Ленинградской спецбольницы, намеченных было к выписке, но так и оставшихся в неволе. Надо сказать все же, что у Горбаневской было преимущество: ее  книга вышла на нескольких языках, и КГБ, конечно, должен был это учесть. Горбаневская вернулась домой в феврале 1972 года, проведя в заключении в общей сложности два года и два месяца. 

 

ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗВИТИЕ СОБЫТИЙ 

 

В течение четырех лет после освобождения, вплоть до своей эмиграции во Францию, Горбаневская продолжала участвовать в демократическом движении. Правда, деятельность ее не была теперь такой заметной, как раньше. Горбаневская не подписывала воззваний, не вступала в правозащитные группы, не выходила на демонстрации. Вместо всего этого она анонимно собирала материал для "Хроники" и участвовала в оказании помощи узникам совести и их семьям, переписывалась с политическими заключенными (ей даже дважды удалось навестить одного из них, томящегося в Сычевской спецпсихбольнице). В 1973 году Горбаневская написала и распространила в самиздате стихотворение, посвященное Юрию Галанскову, которому ничем уже нельзя было помочь: он погиб в лагере в возрасте 33 лет.

 

Хотя эта деятельность не привела Горбаневскую к непосредственному столкновению с КГБ, органы не упускали ее из своего поля зрения. Они вели тщательное наблюдение за Горбаневской через психиатров ее районного диспансера. Так, например, в марте 1973 года во время пребывания в Ленинграде она заметила за собою "хвост". Тотчас же после возвращения в Москву ее вызвали в диспансер. 

 

"Зачем вы ездили в Ленинград? С кем встречались? У кого остановились?" -- спросили ее психиатры, обнаружив при этом совсем не профессиональное любопытство. 

 

Подобные вопросы полицейского характера задавались ей всякий раз, когда она приходила в диспансер. Горбаневская старалась избегать этих "медицинских консультаций", и ей удавалось являться в клинику лишь раз в два-три месяца, несмотря на то, что вызывали ее туда каждый месяц. 

 

Формально психиатры обращались с ней как с амбулаторной больной, страдающей хроническим заболеванием, но о лечении почему-то никогда не заговаривали. Их метод помощи "больной" сильно отличался от подхода к Горбаневской в Институте им. Сербского, где два или три раза в день ее "лечили" галоперидолом, даже и в последние два месяца -- после того, как ее рекомендовали к выписке. Специалисты из Института им. Сербского заверили Горбаневскую, что она обречена принимать лекарства всю жизнь, ибо шизофрения -- пусть сейчас и в стадии ремиссии -- будет ее пожизненным спутником. 

 

В течение двух лет Горбаневская терпела психиатров диспансера, делала вид, будто регулярные полицейские допросы под маской медицины нимало ее не раздражают. Но в 1974 году ее терпение лопнуло, и она написала заявление на имя директора диспансера с жалобой на то, что беседы с ней проводятся по сценарию КГБ, и отказалась участвовать них в будущем.

 

Врач Огородникова обладала, однако, внушительной властью. Горбаневская состояла на учете и не имела юридического права уклоняться от посещений клиники по вызову. "Это еще что за глупости! — возмутилась Огородникова. - Если вы отказываетесь прийти к нам, мы явимся к вам!" Тут Горбаневская вспомнила об обещании, данном матери, -- не причинять ей больше страданий, -- и уступила. Она сказала, что будет приходить в диспансер, но потребовала, чтобы заявление ее было занесено в протокол. 

 

Несмотря на свое отступление, Горбаневская продолжала бороться за освобождение из-под надзора психиатров диспансера по другим каналам. Как ей объяснили, такая просьба может быть удовлетворена лишь по истечении не менее чем пяти лет со дня подачи заявления на имя главного психиатра Москвы. Обдумав свое положение, Горбаневская пришла к выводу, что и через пять лет ее шансы на успех минимальны -- все равно она будет считаться "отъявленным диссидентом", и все так же КГБ будет руководить действиями психиатров. Свобода Горбаневской, хотя ей и удалось вырваться из Казанской СПБ, оказалась мнимой. 

 

Неудивительно, что Горбаневская обратилась к единственному оставшемуся ей выходу -- к эмиграции. Со дня подачи заявления с просьбой о выездной визе и до остоявшегося примерно через год выезда диспансер ни разу ее не побеспокоил. Решение эмигрировать, по-видимому, расценивалось властями как признак внезапного исцеления. 

 

18 декабря 1975 года Горбаневская прибыла со своими двумя сыновьями в Вену. Через два дня она выпустила обращение в защиту ожидавшего суда одесского электротехника Вячеслава Игрунова.

 

Игрунов был обвинен в распространении самиздата, после чего направлен на экспертизу в Институте им. Сербского, которая признала его невменяемым. Быть может, обращение Горбаневской подействовало: Игрунова поместили в больницу общего типа, а не в специальную. 

 

Горбаневская обосновалась в Париже и вошла в редколлегию "Континента" -- литературно-политического журнала, созданного советскими эмигрантами в 1974 году. Она по-прежнему остро реагирует на нарушения прав человека в Советском Союзе и озабочена участью своих товарищей по инакомыслию, все еще томящихся в тюрьмах, лагерях и психиатрических больницах. 

 

Эта ее озабоченность, а также сочувствие, здравый смысл и острый ум особенно поразили нас, когда дважды в июле 1976 года нам довелось подолгу с ней беседовать. Трудно было поверить, что мы имеем дело с человеком, страдающим "вялотекущей шизофренией".

 

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ИНСТИТУТ СУДЕБНОЙ ПСИХИАТРИИ ИМЕНИ СЕРБСКОГО 

 

Центральный научно-исследовательский институт судебной психиатрии им. Сербского играет ключевую роль в системе принудительной госпитализации и поэтому заслуживает хотя бы сжатого очерка. Единственное неофициальное подробное описание этого заведения содержится на двухстах страницах рукописи советского диссидента Виктора Некипелова. Фармацевт по специальности и поэт, Виктор Некипелов был арестован в 1973 году за распространение самиздата. Демократическая деятельность привела его к знакомству с Леонидом Плющом в Киеве и с многочисленными единомышленниками в Москве. Власти обвинили Некипелова по статье 190-1, и в январе 1974 года он был направлен в Институт им. Сербского. Там он провел два месяца, но был признан вменяемым, -- как он полагает, благодаря западной кампании 1973 года против злоупотребления психиатрией в СССР.

 

После освобождения в 1976 году он выпустил в самиздат свой труд под названием "Дурдом: Записки об Институте им. Сербского". Рукопись его основана частично на дневнике, который он вел во время своего пребывания Институте, частично на воспоминаниях и в меньшей мере -- на рассказах товарищей по несчастью. В записках  нет ничего oсобо сенсационного, их ценность в том, что они подтверждают сведения, известные нам из других источников (включая официальные) и представляют собой тщательный систематизированный, подробный отчет, снабженный к тому же множеством примеров. На каждом шагу Некипелов добросовестно оговаривает пределы своей осведомленности. Так, он подчеркивает, что его информация охватывает лишь 4-е отделение, куда, по всей видимости, направляются инакомыслящие. 

 

Некипелов не сомневается, что Институт, формально состоящий в ведении Минздрава, находится под строгим контролем МВД. По мнению Некипелова, почти все члены персонала имеют тот или иной военный чин МВД: врачи там -- офицеры; медсестры, санитары -- сержанты и рядовые. Охрана, патрулировавшая коридор 4-го отделения, скрывала под белыми халатами звездочки погон, у Лунца, по словам "хорошо осведомленных людей" (служащих Института, вероятно), к 1974 году был чин генерал-майора. 

 

Институт возглавляет доктор Георгий Морозов, играющий как мы знаем, активную роль в деятельности отделения. Всего в Институте 7 отделений; в 1974 году в их пределах было заключено около 300 человек, два отделения были переполнены, так что люди лежали на полу. При этом 4-е отделение специализировалось на шизофрениках определенного типа, 7-е -- на алкоголиках, а в 5-м содержались женщины. В Институте имеется большая аудитория, в ней постоянно проводятся семинары и всевозможные курсы для студентов юридических и медицинских институтов. В 4-м отделении расположены 34 койки, они распределены по шести палатам. Три палаты (в общей сложности 10 коек) отведены под "бокс" для обвиняющихся в наиболее серьезных политических и уголовных преступлениях. "Бокс" отделен от прочих палат и находится под усиленной охраной. За два месяца пребывания в Институте Некипелову ничего не удалось узнать о тех, кто заключен в "боксе". Самому ему туда попасть не пришлось. Поскольку в остальных трех палатах -- в одной из них и очутился Некипелов -- всего было 24 койки, а средний срок пребывания -- не больше месяца, -- он перевидал около 50 человек, с тридцатью из которых ему довелось побеседовать. Политическими оказались лишь двое.  Пробел в сведениях Некипелова восполнила "Хроника": согласно опубликованным в ней данным, в "боксе" было заключено тогда семь политических. Если учесть, что в 5-м -- женском -- отделении в среднем находится обычно двое политических, можно сказать, что за эти два месяца в Институте их было около двенадцати. 

 

Некипелов описывает диагностические и исследовательские тесты, которым подвергали его и других заключенных, и приходит к выводу, что качество исследования и оборудования довольно низко. С другой стороны, условия содержания отличные -- чистые палаты, обильная и вкусная пища, на койках -- простыни, передачи от родственников принимаются каждую неделю. Многим -- не политическим -- разрешались свидания. Главное лишение -- из-за отсутствия прогулок в зимнее время -- недостаток свежего воздуха. Некипелов заявлял по этому поводу неоднократные протесты. В результате -- ему в виде исключения были разрешены короткие  прогулки в больничном дворе. 

 

Более серьезный протест Некипелова вызывают используемые в 4-м отделении методы воздействия на обследуемых. Многих подвергали "разморозке" (т.е. уколы амитала для "развязывания языка". Некипелов не разделяет убеждения Буковского и доктора Глузмана в их неэффективности), после которой врачи вели допрос. Были даже случаи -- Некипелову пришлось при одном присутствовать -- когда женщины-врачи пускали ход более естественное средство -- они пытались развязать больным язык при помощи заманчивых посулов. Широко практиковалось пользование транквилизаторами, применявшимися в особо больших дозах в качестве карательной меры. Некипелов расценивает это как самоуправство, ибо задача 

врачей -- установление диагноза, а не принудительное лечение, предписание которого входит в компетенцию суда. Некипелов возмущен также и тем, что психиатры оказывают грубое давление на подследственных, добиваясь их согласия на спинномозговую и желудочную пункцию. Он долго находился под тяжелым впечатлением от устрашающего воздействия, произведенного такой пункцией на его товарища, которого подвергли процедуре без соблюдения необходимых мер предосторожности. 

 

В заключение Некипелов набросал портреты почти всех сотрудников 4-го отделения, в том числе каждого из одиннадцати врачей. Возглавлял его Лунц, доктор Яков Ландау руководил им в его отсутствие и, очевидно, пользовался тем же статусом. Их заместительницей была доктор Маргарита Тальце, немного ниже ее по своему положению -- четыре психиатра, имеющие степень доктора наук: Любовь Табакова (ведущая Некипелова), Альфред Азаматов, Альберт Фокин и некая Светлана Макаровна. Врачи старательно скрывали свои фамилии, и из младших врачей Некипелову удалось узнать лишь об одной -- Валентине В. Лаврентьевой. Имена-отчества остальных -- Геннадий Николаевич, Алла Ивановна и Мария Сергеевна.

 

С пониманием и даже с состраданием пишет Некипелов о судьбе этих врачей, оказавшихся в ситуации, словно бы позаимствованной из мрачного анекдота: часть своего времени они тратят на то, чтобы вырядить в одежды сумасшедших провинившихся диссидентов, а остающиеся часы уходят у них на разоблачение симуляции сумасшествия у уголовников, надеющихся спастись от 15-летнего срока заключения, а то и от смертной казни. Как и Морозов, Некипелов подчеркивает, что в Институте им. Сербского занимаются наиболее сложными, почти неразрешимыми случаями. Обследуемые прибывают сюда со всех концов Советского Союза. По мнению Некипелова, невменяемыми в Институте признают обычно не более 15 процентов. По отношению к диссидентам, однако, -- пишет он в конце своей книги, -- большинство психиатров проявляет обыкновенный карьеризм, интеллектуальный и политический конформизм -- вот в большинстве своем их мотивы. Не фанатизм движет этими людьми, а цинизм, лень или глупость. Это еще раз подтверждает теорию о банальности зла. Некипелов верит: наступит день, когда эти врачи предстанут за свои преступления перед судом. Но как гуманный и чувствительный человек, он выражает надежду, что грядущие суды будут преследовать цели общественно-воспитательные, а не мстительные.