Владимир Буковский:

"Пока у вас нет мужества, колбасы не будет".

Огонек, 1991 г., № 18.

 

 

С бывшим политзаключенным беседует специальный корреспондент "Огонька" Илья МИЛЬШТЕЙН.

 

 

"Как ни крути, мы воевали отчаянно с этой властью подонков. Мы были горсткой безоружных людей перед лицом мощного государства, располагающего самой чудовищной в мире машиной подавления. И мы выиграли. Она вынуждена была уступить. И даже в тюрьмах мы оказались для нее слишком опасными".

 

Из книги В. Буковского "И возвращается ветер..."

 

 

Группа граждан в зале прилета аэропорта Шереметьево-2 с плакатами и цветами. Скандируют: "Бу-ков-ский! Бу-ков-ский!" Наконец из-за ограждения выходит седоволосый человек с мальчишеским лицом "шестидесятника". К нему бросаются. Окружают. Хватают за плечи. Просят автограф. Слышны крики "ура". Шум проносится за ним по всему залу, выплескивается на улицу. Вспышки фотокамер.

 

Человек останавливается и произносит короткую речь. "Считается, что политика — это искусство возможного. Но так, наверно, только в нормальных странах. В России политика — это искусство невозможного.— Он почти кричит, с трудом перекрывая возгласы одобрения.— До тех пор, пока люди были ослеплены иллюзиями перестройки, надеялись, что они смогут реформировать социализм, мне здесь делать было нечего. А теперь я могу приехать к тем, кто бастует, кто борется. К людям, которые поддерживали коммунистов, мне ехать было нельзя. Если смогу помочь, я буду счастлив".

 

Создается впечатление, что это и впрямь Владимир Буковский.

 

Не может быть...

 

Мы привыкли, конечно, к возвращению "бывших" — политзеков, писателей, художников. Но тут случай особый. Человек, с трудом продирающийся сквозь толпу к белой "Волге" с казенным номером, еще вчера обвинялся в намерениях бороться с советской властью "методами террора и физического уничтожения людей". Отсидел в психушках, тюрьмах и лагерях двенадцать лет. За 6 лет до окончания очередного срока был внезапно обменен на генерального секретаря чилийской компартии, став героем фольклора:

 

...Обменяли Кор вал ан а На простого хулигана.

Где б найти такую б....,

Чтоб на Брежнева сменять?

 

Прошло четырнадцать лет. Приговоры по его делам Верховным судом не отменены. Вздорные обвинения не опровергнуты. Советское гражданство ему не возвращено. А он приезжает в Москву по официальному приглашению ВС РСФСР и личному — Бориса Ельцина.

 

Горбачев был в Японии. Павлов — в Англии, Ельцин — во Франции. Британский подданный Буковский в Москве. Странное время.

 

С Владимиром Константиновичем Буковским мы встретились на следующий день после его приезда.

 

—    Как вас встретила родина?

 

—    Смешно было. Авиалиния перепутала на час время прибытия. У нас летнее время на час сдвинулось, а у вас в этом году не изменилось. Пограничник, едва увидев мой паспорт, сразу стал куда-то звонить. Попросил у меня билет. Я слушал краем уха. "Нет,— говорит в трубку,— билет тот же. Вылетел из Лондона". Я ваньку валяю: "Есть проблемы?" Нет, пропустил.

 

—    Шмонали?

 

—    He-а. Совсем. Что меня поразило. Таможенник предложил заполнить декларацию и вообще ушел куда-то. Потом вернулся. "Что у вас в вещах?" — "Личные вещи".— "Идите". Я с ним, правда, по-английски разговаривал. Зачем объяснять, что я русский. И он со мной на ломаном английском говорил. А я уже толпу видел у выхода.

 

—    Как вам эта встреча?

 

—    Мне было неловко. Кричать стали... Какой-то шалый народ.

 

—    С визой не было затруднений?

 

—    Были. Я хотел приехать на 18 дней. Когда подошли сроки, понял, что уже и ответа не будет. Тогда связался со своим правительством, английским. Надо отдать им должное, они приняли это очень близко к сердцу. Вызвали советского посла, сказали: давайте ответ, мотивированный. По нынешним временам, когда западный дядя требует, советские отвечают "яволь". Вот я и приехал... на пять дней.

 

—    Вы покидали страну очередей, тотального угнетения граждан и политлагерей для инакомыслящих. Вы вернулись в страну безбрежной свободы, локальных гражданских войн и очередей. Обращаюсь к вам с вопросом, которым здесь встречают каждого эмигранта: что делать?

 

—    Бастовать. Вы этот паразитизм бросайте. Что меня поражает, это ваша готовность сдохнуть пассивно. Я иногда сомневаюсь: может, я не русский, может, какой-то другой. Мне это дико. Вы что, не понимаете: к зиме у вас будет голод. Горбачев добровольно не уйдет. КГБ добровольно не уйдет. Значит, они будут стрелять. Как же так: бастуют шахтеры, не за себя — за общее дело, а вы ходите на работу...

 

—    Если я завтра не выйду на службу и так же поступят мои коллеги— просто не выйдет "Огонек" и сограждане не услышат ваших призывов.

 

—    Речь не о журналистике. Я говорю о производстве. Я лагерный человек. Если голодает один зек, голодает весь лагерь. Должна забастовать страна. Люди должны встать и сказать коммунистам: уходите!

 

—    И что произойдет в этом случае?

 

—    А что произойдет? У них много танков. Когда они обращены на Запад, это страшно. Но Россия большая. Я шутки ради посчитал, что на один танк здесь приходится 327 км2. Вот и представьте себе танк, застрявший где-нибудь в тюменских болотах. Много он сделает?

 

—    У них не только танки.

 

—    Ну, как хотите, как хотите. Пока у вас нет мужества, колбасы не будет.

 

—    Простите, за колбасу я и не пойду против танка. Скорее людей может подвигнуть к акции гражданского неповиновения тревога за себя, за близких, за детей. По-моему, по этой же причине люди сегодня остерегаются резких решений.

 

—    Понимаю. Но я считаю, что это неверно. Нельзя производить в мир детей, если вы в этом мире не создали им человеческих условий для жизни. Это безответственно. Вот если останется эта власть, ваши дети будут воевать где-нибудь в Польше или Молдавии. Будут подавлять мятеж азербайджанцев. Вам это надо?

 

—    Существует мнение, что самое важное сегодня — не допустить всеобщей резни. А что касается власти... Представьте, что коммунисты наконец уходят. Кто придет им на смену? Кто будет лидером демократической власти?

 

—    Вы мыслите категориями XIX века. Поймите, нынешняя политика устроена не на лидерстве, а на командной работе. Команда работает на лидера, лидер— на команду. Нужно срочно организовывать демократические структуры. Ваши депутаты сидят в своем российском парламенте и теряют время. Неужели не понимают, что за ними ничего нет, никакой власти? Отними у них завтра микрофон, и их нету! Надо объединяться. Назовите это хоть фондом, хоть партией... Понимаете, страна рухнет, и никого нет. Тех же чекистов от расправы не спасешь.

 

—    Вот как...

 

—    А какой же нормальный человек хочет видеть суд Линча? Если у вас государство, то должен быть порядок. Между прочим, пока гебисты чувствуют, что им угрожает расправа, они будут яростно сопротивляться. Им тоже надо гарантировать жизнь в правовом государстве. У вас нет команды, а вы ищете лидера.

 

—    Лидеры у нас есть. У нас есть много лидеров...

 

—    Никогда не забуду. Сидим мы, в Вашингтоне столкнувшись, с Богомоловым, Селюниным. Тихо-новым, завтракаем, ведем беседу. О будущем России. Они гадают, мучаются: "Слушайте, а кто же будет лидером? Собчак?" Селюнин чуть пригорюнился: А по-моему, лидером должен быть Травкин..." А я тогда не знал ничего о Травкине. Фамилия очень смешная, да? Так представил себе, больша-ая Россия, безбрежная, а лидер — Травкин... Я им говорю: "Мужики, а чего мы тут сидим? Поехали в Норвегию, найдем себе варяга, привезем. Страна наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приедем к варягам, попросим, авось дадут нам Рюрика. Пусть володеет".

 

—    Ельцин не похож на варяга?

 

—    Ельцин честный человек. Искренний. У него действительно душа болит за страну. Это качество сейчас редкое у вас. Большинство вроде героя Высоцкого: "Зазеваешься, он хвать— и тикать". Словом, политически я поддерживаю Ельцина, его заявления этого года. Потому и счел для себя возможным приехать по приглашению Ельцина.

 

—    Вы связываете какие-то надежды с грядущим избранием российского президента?

 

—    Это ничего не даст. К сожалению. Когда увижу Бориса Николаевича, я ему сам скажу об этом. Сначала надо взять власть. Мне говорят про "народный мандат". Ну и что? У Ельцина и сейчас народный мандат, кто этого не знает? Он же не думает, что в КГБ решат: раз у него народный мандат, то им надо сдаваться. Нет. Конфронтации не избежать. Единственное, о чем следует думать: как избежать крови. Поэтому я тысячу раз готов повторять: нужна всеобщая забастовка. Это единственный шанс избежать крови и голода. Но я вас уговаривать не собираюсь. У меня в Кембридже все есть — и колбаса, и сигареты, и мыло. И дом большой. И сад большой.

 

—    Вам хочется мстить тем, кто вас преследовал?

 

—    Нет. Кому тут мстить, это же система. Люди, потерявшие волю и душу. Так уж получилось, что лучше всего в этой стране я знаю гебистов, потому что больше всего с ними имел дело. Они такие же люди, как и все остальные. Откровенных садистов среди них я почти не встречал. Чаще всего просто равнодушные: ему приказали, он сделал. Понимаете, эта власть ссучила всю страну. Так что все равны — что надзиратель, что гебист, что работяга, который колючую проволоку делал на заводе, что дипломированные граждане. Какая мне разница? Между прочим, по этой причине я готов встречаться и сотрудничать с любым, кто этого пожелает. Если ко мне сегодня придет надзиратель, который меня в тюрьме держал, я и ему протяну руку. А что делать? Вместе выживать надо. Другой страны нет.

 

—    Вам снится тюрьма?

 

—    Раньше снилась. По-всякому. Побег очень часто снился. Почему-то. На волю я никогда не бежал.

 

—    Успешный побег?

 

—    Когда как. Но у меня нет склонности к побегу. Знаете, в тюремной системе много правды. Там человека весьма точно квалифицируют. Если тебе ставят красную полосу на дело — ты склонен к побегу. У меня была синяя: "склонен к организации бунта". Поэтому меня всегда конвоировали два офицера. Держали под руки и шипели: "Не открывай рот!" Считалось, что если я открою рот, то все взбунтуются. Правда, я организовывал забастовки в лагерях...

 

—    После всего, о чем мы говорили, как-то даже нелепо спрашивать о вашем отношении к коммунизму. Мне интересно другое: что такое, по-вашему, антикоммунизм?

 

—    Это здоровая реакция, безусловный рефлекс, возникающий у нормального человека, когда ему показывают коммунизм. О том, что такое коммунизм и ему подобные "измы", я знал еще в 15 лет, в конце 50-х, и. поверьте, я не был самым умным. Все это знали. За исключением нескольких стариков, которые искренне в это верили, тянули срок в сталинских лагерях и нередко потом шли в диссидентское движение. Среди них были мои друзья: Писарев, Костерин... Таким был генерал Григоренко. Но и он к концу жизни прозрел.

 

—    Что ж, по-вашему, и Горбачев в "социалистический выбор" не верит?

 

—    Нет, конечно. Последний правитель, который у нас верил в коммунизм, был Хрущев. После него уже никто. Конечно, мыслит Горбачев еще по-марксистски, поскольку его так научили. Но по-настоящему заботится лишь о сохранении своей власти. Кто он будет, если вы завтра распустите империю? Никогда не избиравшийся президент несуществующей страны. Кто будут он и его элита, если завтра наступит капитализм? Безработные. Они это отлично понимают. Добровольно не уйдут.

 

—    Зачем же было затевать перестройку?

 

—    Деваться было некуда. Страна разваливалась. Для того андроповское КГБ и разработало теорию и практику перестройки.

 

—    Откуда такие сведения?

 

—    Абсолютно точные данные. В 70-е годы на Западе вышла книжка Голицына, чекиста-перебежчика. В ней рассказывалось о том, как упадет берлинская стена, как позволят объединиться Германии, как в Польше будет организован "круглый стол" — словом, весь внешнеполитический сценарий перестройки.

 

—    Чем кончается книжка?

 

—    "Ленинским" нэпом и попыткой возродить социализм. Конечно, они просчитались. Все тираны-реформаторы совершают одну и ту же ошибку: переоценивают силу своей власти и недооценивают народную ненависть. Думаете, Горбачев мечтал о независимой Чехословакии во главе с политзеком Вацлавом Гавелом? Нет, он хотел привести к власти своего однокашника Млынаржа. Они устроили переворот. Сейчас это все вскрылось. Я смотрел в Англии документальный фильм о "нежной" революции. Тот самый студент, которого якобы убили, после чего вспыхнули студенческие волнения, оказался молодым сотрудником чешской ГБ. Он у нас выступал, рассказывал, как ему велено было "умереть", как новость об этом должна была "просочиться" в печать, после чего толпы выходили на улицы, а советские запрещали Якешу использовать войска... Задумано было неплохо. Но они просчитались: приехал Млынарж. Выступил перед толпой, стал рассказывать про социализм с человеческим лицом, а его освистали. Последний горбачевец, который еще держится в Европе,— румын Илиеску...

 

—    Откуда же такие страшные просчеты у столь серьезной организации?

 

—    Они плохо знают свой народ и плохо изучают историю. Они решили: раз Ленин ввел НЭП, то и мы можем. Но не учли того, что, во-первых, Ленин вводил НЭП в государстве, где людей еще не разучили работать: во-вторых, партия была еще молодая и голодная, цинизма и безверия такого не было, как теперь.

 

—    Вы совершенно отказываете Горбачеву в желании искренне послужить отечеству, пусть иногда и неумело? Признаюсь, мне он представляется фигурой более трагической, нежели зловещей.

 

—    Я сужу о политиках по их делам. Знаете, Брежнев был человек совсем не злой. Сентиментальный. Слушал военные песни и плакал. Добрый был старик. Но он ввел войска в Афганистан и Прагу, насаждал революцию во всем мире, гноил нас по лагерям... Его личные качества при этом не имели никакого значения. Сам по себе генеральный секретарь ЦК КПСС может быть добр, зол, пребывать в добром здравии или в маразме, ненавидеть свой народ или втайне радеть о его благе, его именем могут подписывать пухлые тома сочинений или зловредные указы, но он в данном качестве не человек, он функция. Горбачева выбрали в "отцы" перестройки, потому что он казался подходящим исполнителем. Умел хорошо держаться, немножко актерствовал.

 

—    Когда, по вашему мнению, наверху поняли, что перестройка провалилась?

 

—    Году в 88-м. Горбачев тогда заявил на Западе, что, дескать, никто не мог ожидать такого взрыва национальных чувств.

 

—    Для вас это тоже явилось неожиданностью?

 

—    Какой неожиданностью?! Мы сидели с националами в тюрьмах — с украинцами, с прибалтами... Да и как можно было не ожидать взрыва в многонациональном государстве, где все до единой нации были насильственно приведены к "зрелому социализму"? Если не ошибаюсь, "Огонек" печатал "Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?" Андрея Амальрика. Перечитайте. Он предугадал почти все. Он утверждал, что любое сверхнапряжение — и система начнет сыпаться. Так и случилось.

 

—    То есть экономический кризис у нас...

 

—    В этой системе невозможен чисто экономический кризис! "Этого не можно быть",— как говорил Ма Хун, китаец, который сидел с нами во Владимирской тюрьме. Это идеологическая система. Значит, кризис идеологии. Кризис партии.

 

—    На Западе, насколько мне известно, еще сохраняется вера в Горбачева.

 

—    Да, "горбомания" пока распространена. На Западе до сих пор марксистов больше, чем в России. Два-три раза в год я разъезжаю с лекциями по американским университетам. Удивительная вещь! Студенты на моей стороне, профессора против меня. Профессора ведь "шестидесятники", они все левые. А студент сейчас пошел нормальный, на счет марксизма не обольщается.

 

—    Не обольщаясь "на счет марксизма", я все же не могу не сочувствовать Горбачеву. Тут чисто этическая сторона: трудно проклинать человека, который (пусть даже и не по своей воле) дал тебе эту возможность — проклинать.

 

—    Вас интересует личность Президента? Повторяю: в данной системе это не имеет практически никакого значения. Впрочем, в небольшой степени его характер влияет на развитие событий в стране. Он совершит жестокость — и отшатнется. Он никак не решается ввести военное положите в стране. В Баку уж как коммунисты старались, как нагнетали антимусульманскую истерию, и танки ввели, и народ призвали к мобилизации, но... Вышли русские бабы на улицы, сказали: "Мы не пустим своих детей!" Я его понимаю, Горбачева. В стране, где к власти, пусть ненадолго, придут военные, ему нет места. Ваши генералы его сместят и своего поставят.

 

—    Владимир Константинович, вы сейчас можете себя представить советским гражданином? Допустим, на Корвалана обменяли бы кого-нибудь еще...

 

—    Я бы не дожил. Я ведь сидел уже четвертый раз и прекрасно знал, что больше года на этой проклятой воле мне побыть не удастся. После тюрьмы меня ждал лагерь, затем — ссылка. Если бы сразу не намотали нового срока, то вышел бы я из ссылки в 83-м году. Думаю, я бы умер в тюрьме. Примерно в то же время, что и Толя Марченко.

 

—    Вы свободный человек, живущий в свободном обществе. Нейрофизиолог, автор научных книг и статей... Вас не охватываю иногда ужас при мысли о том, что чуда могло и не свершиться?

 

—    О том, что меня "меняют", я узнал только в самолете. Конечно, это был подарок судьбы. Теперь... теперь уже мне кажется, что иначе и быть не могло. Было смешно очень, когда меня везли в самолете. Вокруг сидели чекисты, загадочные, как сфинксы. Молчали. Но когда стали подлетать к Швейцарии, загадочность с них как рукой сняло. Они вдруг почувствовали, что я на их глазах превращаюсь в иностранца. Вот этот Буковский, негодяй в наручниках,— он будет жить в "Березке". А иностранец — он же вроде начальника, они со мной заговаривать начали! А потом прилетели... Оказалось, что швейцарцы — народ недоверчивый, раз обмен — они аэродром танками оцепили. Армия вышла. Чекист глянул в окно и присвистнул: "Блин, сходили в аэропорт!" Он, бедняга, небось мечтал жене колготки купить, все ведь люди. А его тут же в зону обратно. Я на них взглянул: Теперь вы в тюрьму, а я на волю...

 

Владимир Буковский вернулся в Кембридж. Друзья утверждают, что внутренне он мало изменился за прошедшие годы. Один из первых, самых известных и ярких деятелей диссидентского движения, он и в благополучном туманном далеке остался таким же непримиримым, жестким, безапелляционным, яростным в суждениях своих, каким был здесь, в тюрьме и на воле.

 

Сила Буковского — в последовательности и прочности отстаиваемых им убеждений. Но еще более в том. что за эти убеждения он щедро заплатил лучшими годами своей жизни. Дело не в словах, а в том, что за словом — тщеславное стремление явить миру свою, дозволенную властями храбрость или слезами и кровью выстраданную мысль.

 

С мыслями Буковского можно соглашаться, их можно отвергать, но ими трудно пренебречь.

 

Резкость и даже грубость иных формулировок Буковского соответствуют специфическому опыту, накопленному этим человеком в условиях весьма специфических. В течение многих лет оторванный от "нашей действительности", за колючей проволокой тюрем и лагерей, потом за "железным занавесом", он разглядел в этой действительности нечто такое, что не могли или не захотели разглядеть другие.

 

Антикоммунизм Буковского — чувство отнюдь не классовое. Его отношение к нашим реформаторам — не от зависти и не от злобы. Я поверил собеседнику, когда он сказал, что не собирается никому мстить. Хотя, конечно, понося теоретические основы единственно верной теории, он ни на минуту не забывает об ее практическом воплощении.

 

От этого ему никуда не деться — испытал на собственной шкуре. Личный опыт в корне отличается от книжного.

 

Поэтому для Буковского коммунизм — жестокая и страшная реальность, которую он воспринимает как потенциальную угрозу всему человечеству. Он пытается противостоять этой угрозе. Приезд в Москву для него — важный этап в этом противостоянии. Так что я не очень верю Владимиру Константиновичу, когда он заявляет, что "уговаривать нас не собирается", поскольку вся его жизнь — там: дом большой, сад большой... Вся его жизнь — здесь. Он болен этой несчастной страной.

 

А прав ли он в своих убеждениях или не прав — совсем другой вопрос.