Рассказ нормального человека

В. А. Абанькин  

Никогда я не думал, что обычный день 20 сентября станет для меня днем тайны. Сосед по лестничной клетке, который работал в мебельном  магазине, позвонил мне на работу и сказал, что наконец привезли то, что я так долго ждал. А просил я его достать мне шифоньер. Не какой-нибудь импортный с фокусами, а обычный советский платяной шкаф. И вот, отпросившись с работы, бегу я по улице и думаю, где добыть машину, чтобы доставить шифоньер домой. 

 

Переходя   перекресток,  увидел остановившийся на красный свет грузовик, за рулем которого сидел мой школьный товарищ Вадим Березин. В таких случаях говорят, что на ловца и зверь бежит. Он тоже увидел меня и махнул мне рукой. Я, оглянувшись по сторонам, и, не заметив нигде гаишников, буквально на ходу  впрыгнул к нему в кабину. Охали, ахали, а потом я и сказал ему, что мне эта неожиданная встреча как нельзя кстати.

 

- Старик, я с удовольствием помогу тебе, но сначала давай отвезем в психушку сейфы, они у меня в кузове, а потом поедем за твоим шифоньером. 

 

Я был очень рад и мы с ним болтали всю дорогу. 

             

Проехав вдоль побеленного, высокого кирпичного забора, мы остановились у серых железных ворот, которые тут же открылись, впустив нас, и вновь со скрежетом захлопнулись. Пока выгружали стальные сейфы, я, в ожидании, прогуливался под стенами трехэтажного корпуса красного кирпича. Вдруг над моей головой что-то скрипнуло, я посмотрел вверх и увидел открывшуюся форточку окна второго этажа. Из нее высунулась бледная, худая рука, держащая зеленую ученическую тетрадь, свернутую в трубочку. 

 

-Помогите! - услышал я сдавленный крик, и тетрадь упала к моим ногам. Форточка захлопнулась. Я оглянулся, поднял тетрадь и сунул ее за пояс брюк под свитер. 

 

Я думал  о том, что же там написано. Может секреты какие, а может... Но ничего не приходило в голову, и я захотел поскорее попасть домой, так как любопытство просто распирало меня. 

             

Мы быстро приехали в мебельный магазин, загрузили шифоньер и отправились ко мне. Видно, я отвечал невпопад Вадиму и был задумчивым.  Он, удивленный  переменой во мне, спросил:

 

- Старик, что с тобой? Тебя не в машине ли укачало? 

 

Я вынул тетрадь  и все рассказал ему.

 

- Наверное, психи балуются, - ничуть не удивился Вадим, - сочиняют что-нибудь, там столько непризнанных гениев сидит -- и пушкины, и наполеоны, и кого только там нет. Но если что интересное дашь почитать?! - засмеялся он. 

 

С шифоньером пришлось повозиться. Хорошо, что во дворе играли в домино соседские мужики. Они помогли затащить его в мою квартиру на втором этаже. Я предложил Вадиму чаю. Но он сказал, что спешит на работу. Мы попрощались, и он уехал. Дома никого не было. Я не стал распаковывать и собирать шифоньер, а разделся, сел на диван и раскрыл тетрадь.  

               

Вверху справа нервным почерком было написано: "Помогите! Я нормальный человек и описываю здесь то, что произошло со мной, и это явилось причиной того, что я попал в психбольницу, хотя все, что я описал -- чистая правда, в этой же больнице находятся и два милиционера, которые приехали ко мне домой по вызову соседей. Они абсолютно здоровые люди, просто кто-то не хочет, чтобы общество знало правду. Помогите! Я раскрыл тайну картины, передайте мне краски, кисти, холст, и я напишу такую же картину, помогите!" 

                

Когда я прочитал тетрадь, то хотел бежать к прокурору, в газеты, на радио… Но задумался и решил переписать это жуткое повествование и копию подбросить в журнал "Наука и жизнь". Пусть, подумал я, ученые разберутся что к чему, а то ведь и меня могут упрятать в психушку. Фамилию свою не пишу.

                 

Вот, что было описано в тетрадке: 

 

                                                                             

Остров счастливых людей

 

Как только я получил телеграмму о смерти отца, сразу позвонил в кассу Аэрофлота и заказал билет в Ростов на ближайший рейс. Но вылететь мне в тот день не удалось, так как началась пурга. Ветер был шквальный и бушевал два дня, а потом еще целый день все силы аэропорта и пришедшие на помощь солдаты с тяжелой техникой расчищали взлетные полосы, откапывали самолеты из-под снега. Местами сугробы высились на три и более метров. На похороны я не попал и только через двое суток прилетел в Ростов. Здесь местами лежал снег, но днем была плюсовая температура, ночью же примораживало и изредка с темных туч срывались  снежинки. 

                 

На кладбище я положил цветы на свежую могилу, долго стоял с непокрытой головой, а потом, ощутив, вдруг, неимоверную слабость в ногах и во всем теле, опустился на колени и припал к могильному холмику. Не было слез, не было сил, все мое естество окутала тоска, хоть волком вой. Не знаю, как долго лежал я так. А потом встал и пошел куда несли ноги. Стало темнеть. Я вспоминал, как ловил с отцом рыбу, как носил он меня маленького на плечах, как учил плавать. Многое пронеслось в голове. 

                  

Очнулся я на какой-то дороге, ведущей в неизвестность. Вдруг вдалеке я увидел свет фар идущей мне навстречу автомашины. Это был самосвал. Я проголосовал. Молодой парень открыл окно:

 

- Куда вам? - спросил он, закуривая сигарету.

 

- Мне бы в город, я с кладбища иду.

 

- С кладбища! - удивился он, - здесь нет никакого кладбища.

 

- Да я с городского иду,- устало ответил я.

 

- С городского! - еще больше удивился он, - так это же километров десять отсюда! Вот это вас занесло! Задумались, наверное? Он посмотрел на меня сочувственно, выбросил сигарету и пригласил в машину: - Хотя мне в другую сторону, но я вас подвезу. Сейчас поздно и машины здесь ходят редко, а уже морозит.

 

Я коротко рассказал ему обо всем. Парень вздыхал и крутил головой. Потом, вдруг, сказал:

 

- Надо к своим съездить, а то уже месяца три не видел. Завтра же возьму отгулы и поеду. У меня отец и мать в селе живут. Повезу им гостинцев разных, жену возьму. 

 

Он высадил меня у автобусной остановки на краю города, пожелал счастья, развернулся и уехал. Когда я попытался дать ему пять рублей, он даже обиделся. 

                 

Как добрался я домой, и не помню. На душе было пусто, в голове никаких мыслей, все казалось серым, тоскливым, и я чувствовал себя одиноким и покинутым. Только сейчас пришло осознание, кем был для меня отец. Я вошел в пустой, теперь родной дом и сел на стул, не включая света. Долго сидел так в темном коридоре и ни о чем не думал, а просто так сидел и все. 

 

Зачем я пишу все это? А чтобы восстановить как все было, хотя и не уверен сам в реальности произошедшего, потому что все перепуталось в голове, все настолько фантастично, что любой подумает, прочитав мои записки, что я сошел с ума. Вдруг я услышал сверху, с мансарды, какой-то звук. Он походил на скрежет. Пожалуй, такой звук издает отодвигаемый ногой стул. И в ту же минуту мне очень захотелось подняться в мансарду и посмотреть так ли все там, как было при мне. Ведь прошло без малого шесть лет. Я встал, не снимая шубы и шапки. Стал подниматься по лестнице, открыл дверь и шагнул в комнату. Шторы на единственном большом окне были отодвинуты. Редкие снежинки искрились на голых ветвях абрикосового дерева в свете Луны. В комнате было довольно светло. В стороне, у окна, я увидел сидящего ко мне спиной человека. Перед ним стоял мольберт. Человек что-то писал, быстро работая кистью. Я остолбенел, не понимая что происходит, откуда здесь этот человек, кто он, почему пишет картину, не включая света. И тут, вдруг, он повернул голову. И еще не увидев его лица, а только по повороту головы, я понял, что это мой отец. 

                 

Все тело сковало не страхом, нет, а какой-то другой, неведомой мне силой. Я не мог пошевелиться, ничего не мог сказать.

 

- Пришел? Я ждал тебя, - услышал я слова отца, вернее, не услышал их, так как звука, как я понял, он не издавал, а его слова появились в моей голове, в моем сознании. 

 

Он продолжал: 

 

- Не бойся, что ты стоишь? Садись, я вот поработаю немного. 

 

Отец отвернулся и стал писать дальше. 

 

Я даже не мог ущипнуть себя, чтобы убедиться в реальности происходящего и продолжал стоять, словно пораженный громом. 

 

Отец вновь повернул голову:

 

- Ты все стоишь, садись. 

 

Он встал и подошел ко мне. Сквозь него я смутно видел окно, мольберт. Отец подвинул мне стул, и вновь раздался звук, который я слышал, когда сидел внизу в коридоре. Я не сел, а плавно, помимо своей воли, опустился на стул. Голова была, как котел, -- что-то в ней слабо гудело и потрескивало, никаких мыслей не было. Я находился во власти чего-то, чему не было названия и объяснения.

               

Наконец я начал немного соображать и не мог вспомнить, когда отец стал писать картины. Он уловил мою мысль и тут же повернул голову:

 

- Ты ведь не забыл, что я хорошо рисовал? Помнишь, я тебе новогодние открытки дарил с подарками? Я ведь сам их рисовал цветными карандашами. А за год до смерти потянуло меня к мольберту, к кисти и краскам, уже серьезно. Но я мало написал. Посмотришь -- в доме картины на стенах висят. А эту картину не закончил. Она -- моя главная работа. И вот сегодня я пришел, чтобы завершить начатое. 

 

Мне показалось, что он невесело усмехнулся:

 

- Потом поймешь ее смысл. Сейчас ты не можешь адекватно оценивать все. 

 

Отец (мне как-то странно писать это слово) подошел к стулу, сел и быстро заработал кистью. Сквозь него было плохо видно что изображено на картине, и я решил встать, чтобы посмотреть на его работу. Я отметил, что мне уже не так страшно. 

 

- Погоди, - возникли его слова в моей голове,- я скоро закончу и тогда посмотришь. 

 

Я откинулся на спинку стула и уже смелее стал оглядываться и наблюдать за отцом.

                 

Я заметил, что в свете Луны его было видно совсем плохо, а вот в темноте, когда облака закрывали Луну, он светился матово-голубоватым светом. Свет этот был нестойким, отец как бы изгибался весь, искривлялся, все это походило на изображение в кривом зеркале. "Наверное, привидения есть и днем, - подумал я, - но только их не видно". 

 

- Да, да, - обрадовался отец, - днем таких, как я, больше.

 

Я попытался проследить процесс возникновения в моей голове его мыслей, его слов, и понял, что они возникают в лобной части мозга, мгновенно, объемно, а не по словам. 

 

"Начал мыслить, значит я существую", обрадовался я.

 

- А разве я не существую? - отец укоризненно посмотрел на меня.

 

"Он пишет без очков", пронеслось в моей голове, и тут же последовал ответ отца:

 

- А зачем мне очки, ведь в этом состоянии нет ни дальнозоркости, ни рака, ничего нет, все это осталось в материальном мире, хотя мы тоже в какой-то степени материальны, но только лишь в ничтожной степени.

 

Отец улыбнулся и засветился на миг сильнее. Но меня вновь проняла дрожь. Набравшись смелости, я прямо, мысленно обратился к нему:

 

- Папа, это что со мной -- сон или нет?

 

Не поворачивая головы, он ответил:

 

- Утром все поймешь. А сейчас ты в таком состоянии, что не сможешь определиться -- явь это или сон. 

 

Он продолжал ловко работать кистью. И тут я решил спросить у него о самом главном, и он почувствовав это, повернул голову. 

 

- Папа, почему ты, такой здоровый человек, -- никогда не курил, не пил даже пива, вел, можно сказать, здоровый образ жизни, никогда ничем не болел и вдруг…умер. Почему ? Есть какая-то причина?

                    

Он повернулся ко мне. Что-то вроде горестной усмешки пробежало по его лицу.

 

- Зло меня убило, сынок, - заискрились в моей голове его слова, - много зла на земле. А есть люди -- и я, видимо, принадлежу к их числу -- которые не выдерживают этого напора зла, ведь зло и добро -- это энергия, раз это энергия, она влияет на человека, на природу, на все живое. Вернее, меня убило больше всего, как мне кажется, мое бессилие противостоять злу, победить его. И это бессилие я видел вокруг себя. Я не смог пережить сталинизм. Точнее будет сказать, я не смог забыть те ужасы, которые принесли коммунизм и сталинизм нашей стране. 

 

Я понимал, сколько зла было вылито в мир. Сталин, Гитлер и другие злодеи -- это уроки людям и наказание за слепую веру и аполитичность, за то, что создали себе кумиров и поклонялись им. Нельзя бездумно вверять свою судьбу любому проходимцу и подчиняться его воле. Многие и забыли уже все, а я нет, ведь я знал, что творилось в стране из первых уст от брата адмирала. А большинство людей пользовались слухами и не всегда им верили. Правда страшней слухов о ней. 

 

Ты помнишь, я тебе рассказывал, что я уговаривал Павла убить Сталина? Но он боялся. Многие боялись. Были и такие, которые свободно входили к палачу, но,   предвидя арест, пускали себе пулю в лоб. Но зачем? Не лучше было бы встретиться со Сталиным и пристрелить его? Тот, кто убил бы палача, стал бы лидером. Ведь все боялись, а он нет. Значит, он сильней всех. Верхушка жила по принципу волчьей стаи: сильнейший прав, сильнейший -- лидер. Но Павел боялся. Тогда я стал просить его провести меня в Кремль, я сам хотел застрелить мерзавца. Но… Павел трусил. И вот это бессилие перед палачом, воплощением зла в нашей стране, и убило меня. 

 

Хотя Сталина давно нет в живых -- его все-таки отравил Берия, который  был такой же палач, не лучше Сталина -- но вина меня мучает до сих пор. Хрущев молодец, положил конец террору в стране. Расстрел в Новочеркасске, я уверен, был нужен окружению Хрущева, чтобы его дискредитировать. Ведь в его окружении большинство были сталинистами, и они боялись суда. Вопрос суда витал в воздухе. Ты понимаешь, зло все равно выкручивалось, разрасталось, праздновало победу. Я видел это и понимал, и задыхался от бессилия, которое медленно убивало меня.

                  

Когда расстреливали народ в Новочеркасске, я видел все своими глазами, хотя мы жили в Ростове. Это было видение. Падали люди, обливаясь кровью. Я слышал стоны. Я видел пацанов, которые сидели на деревьях и после первого залпа в воздух упали на землю мертвыми, ранеными. Сердце мое разрывалось от боли, от неистовой ненависти к палачам. Я никогда не рассказывал тебе о своих мечтах. Это были детские мечты, но, став взрослым, я думаю так же. Мне хотелось бродить по лесам, я мечтал, как иду и встречаю медведя, треплю его за ухо, даю что-нибудь сладкое и иду дальше; встречаю тигра и тоже поглаживаю его, фотографирую. Плыву в море и играю с акулами, с дельфинами, с китами. Я воспринимаю землю, как свой дом. Нет, я не хозяином хочу быть в этом доме, а жильцом, равным со всеми существами, другом их, братом, защитником. Мне хотелось, чтобы не было зла на земле, ненависти, страха, чтобы все живое жило в мире и гармонии. Ты не заметил, видно, что я давно не ловлю рыбу. А это потому, что мне стало жаль червяка надевать на крючок. Жаль пойманную рыбу. Мне не хочется никому причинять боль и страдания.

                

Вижу -- идут по улице молодые пацаны и девчонки. Сорвали веточку, а через пять шагов бросили ее на землю. Им ничего. Они даже не понимают, что совершили зло. А мне больно, мне плохо. И так постоянно во всем. Видно, так жили все живые существа в Раю, и во мне проснулись гены памяти этого Рая. Вот такими были мои мечты… Шло время. К власти пришел потом Брежнев, и несправедливость стала усиливаться, и это еще больше ударило меня. Я не видел просвета в этой стране. Большевики изуродовали народ, поставили все с ног на голову. Советский Союз был создан на крови. Миллионы поплатились жизнями за то, что отказались подчиняться большевикам. Но то, что создано на крови, насилии и лжи, долго существовать не может. Справедливость и правда все равно победят рано или поздно. Поймет ли это народ? Очень трудно и долго будут приживаться правда и справедливость в нашей стране.

              

Ты знаешь, я со временем пришел к мысли, что даже если бы я и убил Сталина -- или кто другой -- зла меньше не стало бы. Люди должны измениться. Должны понять, что они часть Земли, часть Вселенной, часть всего живого. И часть мыслящая, часть, которая возьмет на себя ответственность за все происходящее. Вот тогда только и исчезнут зло и страдания. Когда я попал сюда, то увидел много таких, как сам, умерших от давления на них зла и бессилия перед злом. А сколько здесь невинно убиенных! Ты знаешь, их не счесть. Земля горит от грехов, творимых людьми. И сама земля, как огромное живое существо, тоже страдает от зла, творимого людьми.

- Папа, а Бога ты видел, или… ? – я не закончил.

 

- Нет, я не видел. Мне рано еще. Но Он есть, и Он думает о каждом своем создании, которое забыло Его, которое грешит и убивает добро. И это причиняет Ему огромные страдания и боль. Ведь Он Отец всего сущего. И Он ждет, когда дети Его одумаются и станут достойными жизни, которую Он даровал им. А жизнь -- это чудо! Посмотри вокруг и увидишь одни чудеса: как из малого семечка вырастает огромное дерево, как из мельчайшей икринки появляется рыба. Все чудесно на земле, но люди за бытом не видят этих чудес. А ведь просто надо раскрыть глаза, всмотреться во все, оглянуться, вдуматься, и все ахнут от чудес и красоты жизни. 

 

Меня уже не пугала ни темнота -- свет Луны уже не струился  из окна -- ни сияющий отец у мольберта. Мне очень хотелось посмотреть, что же он пишет, но тут я почувствовал, что мой мозг тяжелеет и мысли становятся вялыми, неповоротливыми. Я, было, хотел спросить у отца что со мной, но…

              

Проснулся я от того, что Солнце светило мне в лицо. Затекло все тело, так как я спал сидя на стуле в шапке и шубе. За окном капали сосульки, весело чирикали воробьи на ветвях абрикосового дерева. С трудом я встал и распрямился до хруста в суставах. Я думал, что мне все приснилось, но, протерев глаза, увидел перед собой мольберт с картиной. Кисти -- вымытые, чистые -- аккуратно лежали на палитре. Я не стал рассматривать картину, так как предстояло много дел по дому,  решил сделать это позже и спустился вниз, в коридор, снял шапку и шубу и решил осмотреть все комнаты. 

               

Я ходил по дому и вспоминал, как рос здесь мальчишкой. В доме был порядок, но надо было просто протереть пыль и помыть пол. Я вышел во двор и пошел в сарай. А вот здесь было много хлама: старые поломанные стулья, куски ДВП, какие-то палки, обрезки картона, сухие, причудливые, кривые ветки, из которых отец, видно, что-то хотел сделать. В углу стояли старые деревянные ящики. Я решил освободить сарай и стал выносить все во двор к воротам, чтобы позже сжечь. Потом я смел веником паутину в сарае, вымел выложенный серой плиткой пол и пошел в небольшой садик за домом, посмотреть есть ли там хлам. Два абрикосовых дерева, яблоня, черешня и груша мирно спали, усыпанные снегом. Между летним туалетом и душем лежали обрезанные сухие ветви деревьев. Я брал их, стряхивал снег и носил к куче хлама, который вынес из сарая. Но картина не выходила у меня из головы. Я все делал машинально, так как думал о ней, настолько произошедшее ночью было необычным. За домом я увидел несколько старых рам. Они были прелыми, переплеты их перекошены, и они уже давно никуда не годились. Я их тоже бросил в кучу хлама. 

 

 

Мне захотелось есть, и я пошел на кухню. Нашел пару банок рыбных консервов в холодильнике, пачку вермишели на полке над кухонным столом. Немного картошки лежало в коробке у раковины, и я быстро почистил несколько. Бросил на сковородку кусок масла и высыпал нарезанную ломтиками картошку. Открыл банку бычков в томате, очистил и нарезал луковицу. Мой нехитрый обед напомнил мне студенческие годы, когда я вот так прибегал домой, готовил что-то быстро и садился за книги. Отец часто помогал мне. Ведь у него был большой опыт в судостроении, да еще в военном. Он мог ответить на любой вопрос и не просто ответить, а дать исчерпывающую информацию с примерами. Я быстро поел и пошел во двор.

             

Темнело, и я решил, что пора зажечь костер. Взял  пачку старых газет, кипу кусков обоев, набрал щепы, которая лежала в коробке под верстаком. Сразу я не мог зажечь бумагу. Слабый ветерок задувал пламя, и я нагнулся над костром, закрывая горевшую спичку собой. Огонь вспыхнул, побежал по бумаге, лизнул щепу и стал разгораться в полную силу, охватывая ящики и сухие ветви деревьев. А я пошел в дом, чтобы наконец-то как следует рассмотреть картину.

            

Она была примерно полтора метра на сто двадцать сантиметров, в простой, крытой лаком деревянной раме, и производила странное впечатление. Мне показалось, что на ней был изображен хаос. Я долго разглядывал ее, потом взял в руки и перевернул вверх ногами, но так ничего и не мог понять. Я рассматривал картину и так и эдак и, наконец, глаз стал отличать отдельные  фрагменты, которые будто оживали на моих глазах. И чем больше я всматривался в изображенное на ней, тем больше мелких деталей видел.  На переднем плане была изображена огромная территория, окруженная лесом. Что-то было знакомое в ее очертании, и я задумался. И тут меня осенило. Остров -- так я назвал эту территорию --  был похож на московскую область. Такой я видел ее на картах, когда  изучал в школе географию. А запомнилась мне эта область, так как я не выучил тогда уроки из-за того, что катался допоздна на санках, получил двойку,  учительница написала мне замечание в дневник и сказала, что спросит меня опять. На другой день на уроке я уже бойко рассказывал обо всем, что прочел в учебнике. 

            

Всю эту территорию, похожую на остров, окружала решетка из толстых прутьев. Такая, что человек не мог пролезть сквозь нее. Сверху этот остров также был накрыт огромной решеткой, которая крепилась на высоченных металлических мачтах, торчащих повсюду. То есть этот остров больше был похож на огромную клетку. На взгорке я увидел кремль, но на Спасской башне, которая имела жалкий вид, не было часов и ворот. Многие ее кирпичи осыпались, звезды  тоже не было, а сам шпиль покосился и вот-вот мог рухнуть. Мавзолей, накренившийся набок, был обветшалым, ступени развалились. На нем виднелись огромные гранитные фигуры Гитлера и Сталина. К мавзолею вела извилистая грунтовая дорога вся в  ухабах, а в начале ее был шлагбаум, с которого свисали обрывки колючей проволоки с прикрепленными к ее концам человеческими черепами. Возле шлагбаума сидел прикованный к нему цепью, в кресле с облезлой позолотой, очень худой человек в трусах и читал газету "Правда". На его груди синели  наколки портретов Ленина и Сталина. 

 

Повсюду на острове валялись человеческие  кости и черепа, с ними играли дети. Они насыпали в проломы черепов песок и он струился через глазные отверстия, что забавляло детей. Некоторые били берцовыми костями по черепам. Это вызывало восторг у детей и взрослых, отчего все смеялись. Остров был перегорожен покосившимися  столбами со свисающими с них кусками ржавой колючей проволоки. На многих столбах были укреплены то царская корона, то сплющенный церковный подсвечник, то человеческий череп, а на одном столбе я увидел головной убор священника. Я ходил по острову и не понимал, что все это значит.

 

Кругом было много уродливых статуй. В одной я признал Чингиз-хана, другая, с отбитыми руками, походила на Ивана Грозного. Еще одна, у шлагбаума, напоминала Пол Пота, который держал в руке кинжал с нанизанной на него головой человека. На краю острова высился огромный истукан, наклоненный вперед. Как он не упал -- оставалось загадкой. Это был Брежнев с царской короной на голове, а вместо галстука на его шее болталась на цепи красная звезда. По дороге к мавзолею шла колонна людей, в руках которых были портреты Сталина, Гитлера, Пол Пота, Фиделя Кастро, Брежнева, Хрущева, Бокассы, Наполеона, Александра Македонского и еще кого-то. Разглядеть было трудно, так как портреты были небольшого размера. 

 

Колонна подошла к шлагбауму. Человек в трусах встал, отдал честь, прокричал три раза "Слава!" и поднял шлагбаум. В этой колонне были также и дети-пионеры с красными галстуками. Они били в барабаны, трубили в горны и славили власть. Только какую власть они славили, я не мог понять. Из всех слов я разобрал только "Слава великому, слава мудрому". Передние пионеры с гордостью несли огромный плакат, на котором красовались большие золотые буквы: "Миру-Мир!" Приглядевшись я заметил, что у многих детей за плечами висели автоматы и гранатометы. У других на поясе виднелись гранаты и пистолеты. Я стоял в стороне от всего этого абсурда и не мог понять -- сон это, или нет. 

А колонна, между тем, подошла ко входу в мавзолей и остановилась. Из мавзолея вышел тощий человек в майке неопределенного цвета. Спереди и сзади на ней были нарисованы на красной звезде черной краской череп и кости. Он был в красных шароварах и тапочках на босу ногу. Поздоровавшись за руку с предводителем колонны, он ушел в мавзолей и вскоре выкатил ржавую инвалидную коляску и…  Меня охватили страх, брезгливость и оторопь, так как в коляске сидел, привязанный к ней веревкой, полусгнивший труп Ленина. Сразу забили барабаны, зазвучали горны, люди в колонне троекратно вскричали: "Слава! Слава! Слава!" И тут же все стихло. Из колонны вышел пожилой человек в костюме и галстуке, пригладил седые волосы на утюгообразной голове, откашлялся, поклонился трупу, раскрыл какой-то журнал и стал докладывать ему, на полном серьезе, об успехах и достижениях  острова счастливых людей -- так он назвал этот кусок суши, окруженный лесом и решетками. Все очень внимательно его слушали.

                  

Вдруг из дальнего конца острова послышались гулкие выстрелы. Я пригляделся и увидел несколько стоявших на взгорке пушек, которые стреляли по лесу. Недалеко от меня негромко переговаривались трое пионеров. Я шепотом спросил у них зачем стреляют пушки. Один из них снисходительно ответил, что кругом враги и выстрелы отпугивают их: 

– Враги должны знать, что мы всегда наготове и отразим любу атаку, - проговорил пионер с гордостью.  

 

Я удивился и сказал, что не вижу никаких врагов.

 

- Это так кажется, - ответил пионер, - а враги кругом, они затаились и хотят нас захватить и поработить, так говорит нам великий и мудрый. 

 

– Нет же, - отвечал я, - кругом развитые страны, в которых живут миллионы людей: они учатся, работают, что-то изобретают, любя, рожают детей, они живут полной жизнью -- не так, как живете вы; они даже не знают о вашем существовании, да и если бы знали, завоевывать вас им не нужно, они уважают права человека…

 

- Что вы тут нам сказки рассказываете? - обозлился пионер, - выходит наш великий и мудрый нас обманывает?! А эти танки и пушки врагов нам кажутся? Кто вы такой?  Откуда здесь взялись? Вас надо арестовать… 

 

Но тут снова заиграли горны и все стали славить великого и мудрого, пионер отвлекся, а я быстро ушел в сторону.

На этом загадочном острове было много обгоревших танков и пушек. То там, то здесь, торчали из земли хвосты сбитых самолетов. Я спросил у проходившего человека в грязной одежде, откуда эти танки, пушки. Он ответил: 

 

- Много лет назад на остров счастья напал враг, который говорил, что хочет освободить нас от диктатора -- так он называл великого и мудрого. Но наш великий и мудрый разгадал коварные планы врага и сказал нам, что враг хочет завоевать всех нас и превратить в рабов. Поэтому все, как один, встали на защиту нашего великого и мудрого. Он дал нам оружие и мы победили, а эта разбитая вражеская техника стоит здесь в назидание потомкам, чтобы они знали, какой был коварный враг и как славны наши предки, которые победили его. 

 

Мне было нечего говорить, да и что можно было сказать этому несчастному, который с горящими глазами убеждал меня в своей правоте. 

 

 

Я пошел дальше по острову. Меня поразили до брезгливости кучи и целые озера зловонных испражнений, видневшиеся повсюду. Наверное, здесь так любили власть и поклонялись ей, что даже не могли убрать за собой всю эту гадость. У  края острова я увидел с десяток людей, которые палками ковыряли песок, что-то ища в нем. Иногда кто-то нагибался, поднимал какой-то камень и совал его в сумку, висящую на поясе. Я подошел к этим людям и спросил, что они делают. 

 

Изможденный старый человек остановился, посмотрел мне в глаза потухшим взором и равнодушно ответил:

 

- Мы собираем балит, а когда наберется 100 килограммов, прилетает вертолет и забирает его.

 

Я спросил, что это за балит, и для чего он нужен. 

 

Старик задумался, поковырял большим пальцем правой ноги песок:

 

- Говорят, для создания какого-то оружия. Балит очень дорогой. Его покупают богатые страны. Где-то его добывают глубоко под землей и это очень дорого и тяжело. А у нас он попадается прямо в песке, словно выходит из глубины земли, так что нам повезло,– вздохнул человек.

 

- Я смотрю, вы тут не работаете, а…

 

Старик прервал меня:

 

- Вот это и есть наша работа, ищем по очереди.

 

Он снова задумался. А потом показал палкой в сторону каких-то полуразрушенных строений:

 

- Там раньше были цеха. Много чего делали и продавали. Но потом все бросили и вот ищем балит.

 

- А если балит закончится, что тогда будете делать?

 

- Великий и мудрый что-нибудь придумает. Нам хорошо, мы о завтрашнем дне не заботимся.

 

Старик пошел дальше, ковыряя песок палкой. А я продолжил путешествие по острову…

В центре его, в небольшой лощине, торчали несколько десятков старых одноэтажных бараков. Одни были сколочены из некрашеных досок, другие были сложены из кирпича. И те, и другие, являли собой жалкий, убогий вид. Рамы в них покосились и многие были без стекол. На крышах росла редкая трава. Во дворах сушилось на веревках, протянутых между вкопанными в землю ржавыми трубами, белье. У бараков играли дети человеческими черепами и костями. Из одного, ближнего барака вышла неопрятная женщина, и я спросил у нее что это за дома. Она удивленно посмотрела на меня, оглянулась испуганно и ответила:

 

- Мы здесь живем, все так живут.

 

Потом подумала и зашептала:

 

- Как великий и мудрый захватил нас, так и живем одними обещаниями…

Она не закончила, так как из барака вышел худой мужчина и бросил ей:

 

- Татьяна, не болтай с незнакомыми. Хочешь за колючку? 

                  

Я обратился к мужчине с вопросом, почему повсюду валяются человеческие кости и почему детям не запрещают играть с ними, почему останки людей не захоронены.

 

- Это кости казненных врагов великого и мудрого. Он приказал детям играть с ними в воспитательных целях. Вот и привыкли все.

 

- И вам это нравится, такая жизнь? - спросил я.

 

- А куда денешься? - отвечал он негромко с оглядкой, - отсюда не убежишь, кругом непроходимый, да еще заминированный лес. Мужчина вздохнул: - Все всё понимают, но боятся оказаться за колючкой и быть казненными, вот и играют роль преданных, идейных. Никто друг другу не доверяет. Ведь здесь развито доносительство. Донес на соседа и тебе в случае провинности только выговор объявят.

 

- Но вот вы говорите мне такое, значит не боитесь, - ответил я тоже негромко.

 

-Боюсь, - спокойно сказал он, - но говорю так, потому что мне казнь отсрочена. До исправления и я живу дома. Но дело не в исправлении, просто тут нет специалиста по определению качества балита, я единственный. Вот и живу пока. 

 

- Скажите, - обратился я к нему, - а откуда берется этот балит? Вы его собираете уже много времени, а он не иссякает…

 

-Не знаю, - задумался мужчина, - может, земля его выдавливает, избавляется от него. Но вот хожу по одним и тем же местам каждый день и нахожу его. Будто кто-то подбрасывает куски. Странно все это, - протянул он задумчиво, - сам все время удивляюсь. 

 

Он помолчал.

                

- Идите вон туда и там увидите приговоренных к казни, они вам расскажут про жизнь нашу. Сами виноваты, поверили когда-то обещаниям великого и мудрого -- как он себя назвал -- а на самом деле проходимца, вот и попали в клетку. Когда-то была у нас большая страна, жили не очень хорошо, но во сто крат лучше, чем сейчас. Но власть захватил великий и мудрый. Говорил, что поднимет жизненный уровень, избавит нас от доносительства, коррупции, преступности. Но живут хорошо только его приспешники. А страна приходит в упадок и он стал, чтобы удержаться у власти, распродавать земли. Вот теперь вы видите, что осталось. А вы откуда тут? Я раньше вас не видел.

 

- Я попал на остров случайно. Я из другого мира. У нас тоже не все гладко, но лучше, чем у вас тут. В прошлом наша страна тоже была под пятой палачей, жуликов и проходимцев, но мы избавились от них. Но последствия еще сказываются, и нескоро мы заживем, как нормальные страны.

 

Мужчина оглянулся. И сказал с сожалением:

 

- А нам не видать нормальной жизни, - он тяжело вздохнул, - если выберетесь отсюда, расскажите, что здесь творится, что мы просим о помощи…

 

- Помочь-то вам можно, но вы сами должны что-то сделать, чтобы было видно ваше стремление к нормальной жизни. А если вы все за такой кошмар, то кто же вам поможет?! Я вот с пионерами говорил только что, так они счастливы…

 

-С пионерами! - он засмеялся, - так это же дети! И обмануть их легко, они ведь не видели жизни нормальной. Родителям запрещено под страхом смерти рассказывать им, как жили раньше, что кругом живут нормальные люди. Да и детям с родителями разрешено встречаться только раз в месяц. И если родители начинают рассказывать им о прошлой жизни, они сразу бегут к наставнику и родителей… В общем, вон кости многих валяются.

 

Он немного помолчал, оглянулся и продолжил шепотом:

 

- Старые люди -- их уже давно нет в живых -- говорили мне, что вокруг нас не просто лес. Великий и мудрый насадил вокруг непроходимую чащу и мины замаскировал под каждым деревом, чтобы к нам никто не подошел, и мы не бежали. Да еще колючей проволокой все опутал. Чтобы мы не видели никого, и нас никто не видел. И чтобы не могли бежать, еще решетки поставил. Ему нужен балит. Мы тут рабы. Старики еще говорили, что он нанял каких-то головорезов, чтобы на нас напали, запугать нас, значит. Нашим дуракам оружие раздал, чтобы сопротивлялись. Никого из головорезов не убили, а они людей много положили,  потом бежали. Уже позже великий и мудрый привез сюда вот эти танки обгорелые, самолеты и пушки. И стал молодым внушать, что это побросали враги во время боя. Даже старые люди многие поверили, хотя видели, что всю эту ржавую технику привезли огромными вертолетами. Так он всех после этого поздравил с победой и этот день сделал праздником. И каждый год дает всем много еды и водки в этот день. Потом ввел свои законы и жирует:  балит-то очень дорогой. Сам живет, и его свора богатеет, а мы мучаемся.

 

Мужчина тяжело вздохнул:

 

- Ладно, пойду на работу, надо сортировать балит, скоро партия будет готова.

 

Он пошел прочь, и скоро его сутулая спина и опущенные плечи скрылись за бараками. 

 

А я продолжил свое путешествие по острову, обдумывая услышанное. Пройдя несколько сотен метров в том направлении, которое указал мужчина, в дальнем конце острова, за колючей проволокой, я увидел людей. Они сидели, лежали, ходили взад и вперед. 

 

Я подошел к ним и спросил, почему они за колючей проволокой. 

 

Один с бородой, благообразного вида пожилой человек, сказал, что он священник и на проповеди мало хвалил великого и мудрого, за что его арестовали. 

 

Худой, молодой парень ответил, что он поэт и арестовали его за  стихи, в которых он редко упоминал великого и мудрого. 

 

Тут же подошел к колючей проволоке пожилой мужчина и сказал, что он арестован за сочувствие к врагам. 

 

Я спросил:

 

- А кто враги? И где они? 

 

- Враги кругом. Они нам не дают жить, как хочет, чтобы мы жили наш великий и мудрый, - ответила мне старушка, опиравшаяся на кривую палку. 

 

Я сказал им, что вокруг острова никого нет и, значит, отсутствуют враги. 

 

- А их не видно. Но они есть и могут напасть на нас, - со злостью ответила старушка, выпучив глаза, - но мы дадим им отпор вместе с нашим великим и мудрым, как уже было много лет назад.

 

Эти люди разглядывали меня с любопытством и страхом. 

 

Я опять спросил, почему повсюду торчат статуи Сталина, Гитлера и других убийц. 

 

Все в один голос ответили:

 

- Никакие это не убийцы, они были за народ, но их враги оболгали и за это поплатились.

 

Я спросил, кто и когда их будет судить.

 

Священник спокойно ответил, что суда не будет, что раз их арестовали, значит, они виноваты и всех скоро лишат жизни, и что это справедливо, та как за ошибки и преступления надо отвечать перед народом и великим и мудрым. Он добавил, что без вины никого не арестовывают. 

 

В этой толпе несчастных была и женщина лет тридцати в купальнике, с красивой фигурой и приятным лицом. Она сказала, что задержана за то, что ласкала великого и мудрого с недостаточной любовью, и что это была чистая правда, так как она была  в дурном расположении духа.

 

- Значит, вы видели вашего великого и мудрого? - обратился я к ней, - какой он? Что из себя представляет? Расскажите. 

 

Она помялась, опустила глаза и прошептала:

 

- Он меня приглашал всегда в темную комнату, и я его не видела.

 

- Но, может, он урод! Или вообще не человек! - вскричал я.

 

-Вы что! Как смеете такое говорить! - завопила старуха с палкой, - он самый красивый и умный! 

 

- Но вы его не видели. Как можете о нем судить?

 

- Ну и что? - старуха подбоченилась и зло глянула на меня, - он нас всех любит!

 

А женщина продолжила:

 

- У него тело все в мышцах. Он говорил, что занимается какой-то японской борьбой, - она улыбнулась, - роста он ниже среднего. Как-то он разоткровенничался и сказал, что убил жену за то, что она стала критиковать его и все окружение. А сам он бывший чиновник безопасности страны. Это такая организация, которая следила за всеми и ловила врагов.

 

- Да, - пояснил я, - такие организации есть в каждой стране, но они подчиняются конгрессу, прокурору, правительству и президенту и не имеют права без них даже следить за каким-то человеком.  

 

Длинноволосый молодой человек сказал, что он арестован за то, что в его музыке было мало патриотических нот. 

 

- Но как можно определить патриотичность музыки? - вскричал я. 

 

- Великий и мудрый все может, - ответил композитор.

 

Я не мог найти слов от возмущения и стал рассказывать им о правах человека. Призвал бороться за свои права. Сказал, что такого быть не может:  как это -- без суда и следствия казнить? Сказал, что давно уже смертная казнь отменена во всех демократических странах. 

 

Седая, пожилая, благообразного вида женщина вышла вперед и с уверенностью заговорила:

 

- Великий и мудрый не может ошибаться. Он все знает. Значит, мы виноваты.

 

- Но где этот ваш великий и мудрый, где он? 

 

Мне ответил пожилой человек:

 

- Мы его не видели, но разве это главное? Он нас кормит, заботится о нас и любит нас. Каждую неделю прилетает вертолет с едой и одеждой для нас и забирает балит, который мы собираем в песке.

 

Я спросил, кто тогда находится в мавзолее. 

 

На что женщина в купальнике сказала, что в мавзолее живет наставник и учитель великого и мудрого. 

 

Я смотрел на этих, казалось мне, сумасшедших людей и, видя их убежденность, сам начинал думать:  "А не правда ли все это? Может быть, так и надо и так правильно?" Ведь эти люди были одухотворены своей правдой, которая казалась мне сумасшествием. Я был потрясен их рассуждениями. 

 

- И вы не боитесь смерти без вины и без суда? - обратился я к ним.

 

- Мы готовы умереть в любое время за нашего великого и мудрого! - вскричала женщина в купальнике, поправляя бюстгалтер.

 

- Но вы что -- сами считаете себя виновными? Вы согласны с такой несправедливостью?

 

- Никакой несправедливости нет, - ответил мне молодой человек в очках, - наш великий и мудрый самый справедливый человек, которому мы каждые пять лет отдаем свои голоса.

 

- Но какие выборы могут быть, если выдвигается один и тот же человек? - возмутился я.

 

- А нам другой и не нужен, - отвечал парень с потрясающей убежденностью, - мы любим нашего великого и мудрого. Он уже правит нашей страной 30 лет, и мы счастливы и довольны. Раньше он правил без выборов, а потом сказал, что это недемократично и ввел выборы. Видите, какой он справедливый? Он за народ…

 

- Чем вы довольны?! Да знаете ли вы, что за этим -- как вы называете -- лесом, в разных странах живут люди нормальной жизнью, в квартирах и частных домах? Работают, учатся, любят, женятся, рожают детей, получают хорошую зарплату, имеют машины и прочее. В отпуск путешествуют. И если кто совершил преступление, его расследуют. Потом человека судят и содержат в нормальных, человеческих условиях. А смертная казнь давно отменена. А у вас тут что? Посмотрите -- кругом разруха, везде дерьмо, дорог нет, ваши дома пришли в негодность, все в упадке, кругом помойки. Вы живете  фактически на кладбище, у вас человеческие кости валяются кругом. Вы бесправны. Рабы были в лучших условиях… Вас, вас... - от невероятного возмущения я стал задыхаться, - вас убьют без суда и следствия, без вины. Очнитесь… 

 

- Охрана! Охрана! - закричал благообразный человек в галстуке, - тут враг появился, хватайте его.

 

Ко мне подбежал откуда-то взявшийся человек средних лет в странном одеянии. На нем висел пиджак с чужого плеча белого цвета с царскими и советскими орденами на груди и на спине. Брюки у него были зеленые  с красными лампасами. На шее висели наручники, и к ним был прикреплен бинокль, а на поясе болталась кривая, ржавая сабля без ножен. Голову его покрывала буденовка с красной звездой. 

Я не успел ничего ни сказать, ни сделать, как он, обхватив меня руками, ловко перебросил меня за колючую проволоку. Я упал в пыль и больно ударился бедром.

 

- Еще один враг обезврежен! - вскричал он, и толпа за колючей проволокой радостно зааплодировала ему. 

 

Он достал из-за пазухи потрепанный блокнот и обратился к арестованным:

 

- Какая его вина? - он ткнул в мою сторону корявым, грязным пальцем.

 

- Этот незнакомец призывал нас бороться за свои права! - вскричала молодая женщина в купальнике. 

 

Охранник вынул из кармана пиджака химический карандаш, послюнявил его во рту и стал писать. 

 

От нервного напряжения меня бросило в дрожь. Потом наступила такая слабость, что я обмяк, повалился на спину и забылся сном.

 

Очнулся я, лежа на полу в комнате, рядом с опрокинутым стулом. Картина валялась у окна. Я долго не мог прийти в себя, никак не понимал, что есть явь, а что мне привиделось в картине. Но, может, и не привиделось, а это был сон. Голова плохо соображала, болел бок. Полежав немного и придя в себя, я встал с тяжелой головой и пошел по лестнице вниз, корчась от боли в боку. 

 

Уже стемнело, костер разгорелся в полную силу. Хотя ветра не было, огонь метался из стороны в сторону, отлетал языками в воздух, отрываясь от костра. Я долго стоял и тупо смотрел на огонь. Костер заслонял все передо мной: ворота, забор и дома напротив, на другой стороне улицы, и мне казалось, что горит весь мир, что огонь поглощает все живое, и я стою посреди огненного смерча.

 

Долго так смотрел я на костер, пока мне в лицо не полыхнуло пламя. Я отскочил назад и почувствовал запах обгоревших волос. Провел рукой по лицу и понял, что огонь сжег ресницы и частично брови. 

 

Открыв калитку, я вышел на улицу. Далеко за высотными домами всходила полная Луна. Она была ярко-желтой и очень большой. Какое-то нехорошее предчувствие мучило меня. На душе было гадко и тоскливо. Сзади меня в открытой калитке метался огонь, и моя огромная тень прыгала по домам на противоположной стороне улицы. Я казался великаном, который пытается разрушить дома. А слева и справа была темная, пустынная улица. Казалось, что на ней высятся не дома, а их тени. 

 

Я вернулся во двор к полыхающему костру. Бросил в него еще несколько поломанных стульев, крупные сухие ветви деревьев, два пустых ящика из-под бутылок, пачку старых газет и целую кипу обрезков обоев. Огонь притих, словно собираясь с силами. Я постоял поодаль и пошел в дом, медленно поднимаясь по ступеням наверх, обдумывал случившееся. 

 

Голова шла кругом, мысли метались в ней, как языки пламени костра. Я решил еще раз осмотреть картину. Мне не терпелось понять, что хотел изобразить отец на ней и как у него получилось оживлять написанное, мертвое, неживое. А что это было так, я не сомневался. Ведь всего каких-то несколько минут назад я бродил по картине и разговаривал с обитателями острова счастья. А по картине ли я бродил? Ведь это невозможно. Мысли путались в голове, я не мог осмыслить то, что произошло со мной. Я не мог осмыслить, понять картину, которая что-то хотела мне сказать. Вернее, хотел сказать отец, написав ее.

 

Я взял картину с пола и положил на стол. Поднял стул. Чтобы лучше все было видно на картине, я перенес с полки, укрепленной когда-то мною на стене, на стол две стопки книг, положил их перед собой и поставил картину на ребро между ними. Сел на стул и стал внимательно рассматривать уже знакомые мне детали загадочной картины. Мне снова пришлось напрягать зрение, чтобы увидеть все мелочи, изображенные на ней.

 

Я очнулся, лежа на песке на боку. Вокруг меня толпились осужденные на смерть. Бок болел. 

 

- Очнулся, - засмеялась женщина в купальнике, - поделом тебе. Нечего нас учить жить. Смотри, умник какой. 

 

Она подбоченилась и продолжала:

 

- Приходят сюда всякие откуда-то и …

 

- Да, - перебил ее священник, - мы сами с усами, даже смерть не заставит нас разлюбить нашего великого и мудрого. Согласитесь, люди всегда недовольны чем-то -- сколько им добра не делай. И мы это осознаем. Великий и мудрый заботился о наших предках, которые полегли в битве с врагами. Теперь он заботится и о нас. И мы научились ценить эту заботу, эту любовь…

 

- Мы патриоты, - вступил в беседу пожилой  мужчина, приговоренный к смерти за сочувствие к врагам.

 

Это он сказал с таким пафосом, выпятив вперед грудь и гордо подняв голову, что я уже перестал сомневаться в искренности остальных приговоренных к смерти. Мне ничего не оставалось делать, как просто промолчать. Я видел, что эти люди действительно верят в то, что говорят, в противном случае какой был смысл им притворяться преданными великому и мудрому, если их вот-вот убьют. Но возмущение во мне кипело и где-то в глубине моего естества забился страх за свою жизнь. Я стал обдумывать, как бежать из-за колючей проволоки. Мне совсем не хотелось умирать вместе с этими сумасшедшими, тем более, что я был на острове счастья посторонним человеком. 

 

Я встал и отошел в сторону. Все смотрели на меня и ждали, что я скажу.

 

- Вы не цените свою жизнь, так как жизнью ваше пребывание здесь назвать нельзя, - вырвалось у меня, - и поэтому вы с легкостью идете на смерть. Считаете смерть избавлением от рабского существования здесь. В вас забит инстинкт самосохранения, вы попались на удочку обычного жулика и изверга. Который просто издевается над вами и получает от этого удовольствие. Вы… 

 

Я не успел закончить, как смертники бросились на меня и стали бить ногами и кулаками… 

 

- Прекратить! Прекратить! - заорал человек в белом пиджаке, выхватил саблю из веревочной петли, которая висела на его поясе, и взмахнул ею. Все сразу угомонились.

 

- Вот видите, какой справедливый и гуманный великий и мудрый, - заговорил молодой поэт, - его помощник не дал нам убить вас за клевету на нашего великого и мудрого. И на нас. Вы должны теперь понять, что заблуждались в своих суждениях. Нет, скажу точнее:  что вы теперь сознаете, что клеветническими своими высказываниями оскорбили наши патриотические чувства по отношению к нашему великому и мудрому, оскорбили самого великого и мудрого.

 

Все одобрительно захлопали и стали выкрикивать хвалебные слова великому и мудрому.

 

В этот момент к нам подошел человек в красных шароварах и майке, на которой красовались череп и кости. Он был служителем в мавзолее. Вынув из-за пазухи листок бумаги, скрученный в рулон, развернул его и стал читать:

 

- Наш великий и мудрый объявил сегодняшний день -- и еще два дня -- праздником по случаю рождения у него второй дочки. Всем вольным жителям будут розданы непросроченные продукты и водка. А приговоренные к смерти будут немедленно казнены, чтобы не мучились, ожидая казни. Да здравствует великий и мудрый! Славьте отца нашего народа! Наш остров счастья это наш великий и мудрый! И наш великий и мудрый есть наш остров счастья! Без нашего великого и мудрого мы будем все несчастные и нас захватят и поработят враги!

 

Человек свернул бумагу и дернул какую-то грязную веревку, свисавшую сверху. И в этот момент с решетки полетела вниз, разматываясь, веревочная лестница. Охранник в белом пиджаке схватил ее рукой и крикнул:

 

- Давайте, живо поднимайтесь! Быстрее, не затягивайте. Нам всем надо как следует погулять на празднике…

 

И он первым, быстро, как матрос парусника, стал подниматься наверх по этой веревочной лестнице. Его сабля  болталась на боку, поблескивая в лучах заходящего солнца. За ним по лестнице, перекрестившись, полез священник, потом поэт и следом -- женщина в купальнике. Когда все поднялись наверх и стояли на сколоченных из двух узких досок щитах, охранник крикнул мне зло, чтобы я поднимался.

 

- Никуда я не полезу, - со страхом ответил я дрожащим голосом, - я тут случайно, я чужой вам всем, я не раб и не чокнутый… я… я ни в чем не виноват. 

 

Но тут кто-то схватил меня сзади и обмотал  веревкой, которая свешивалась сверху. Меня стал поднимать наверх охранник, которому дружно помогали поэт и женщина в купальнике. Остальные хлопали и громко восхваляли великого и мудрого за доброту. 

 

Я задыхался от страха, стал кричать, непроизвольно дрыгал ногами, но… Вот уже я стою рядом со всеми на дощатом помосте наверху, кручу головой и радуюсь, что остался жив. А внизу, потирая руки, стоит служитель мавзолея.

 

- А теперь идите сюда, - повел всех охранник по прутьям решетки, - осторожно, не провалитесь, не доставляйте нам всем хлопот. 

 

- Ты ложись тут, - сказал он женщине в купальнике.

 

- А ты иди сюда, - позвал он священника, который все время крестился. 

 

Так он положил на решетку всех и подошел ко мне:

 

- Что стоишь? Думаешь убежать? Ты никому там не нужен, - он махнул рукой в сторону леса, - там человек человеку волк. Только здесь великий и мудрый проявляет заботу о людях, думает о каждом. Ложись.

 

Как загипнотизированный, я улегся на ребристые арматурные прутья. С дрожью во всем теле. 

 

Охранник поднял лестницу, свернул ее и морским узлом привязал к решетке. Потом он  осторожно пошел по решетке в сторону мавзолея и там по другой веревочной лестнице спустился вниз. 

 

Все лежали тихо. 

Вдруг внизу забили колокола Василия Блаженного и сверху было видно, как к Собору стал собираться народ. 

 

В этот момент задрожала решетка, и я увидел, как по ней идет в огромных с подковами сапогах, в кожаных штанах с оголенным торсом, играя мышцами, злобный карлик с лицом монгольского типа. В правой руке у него был огромный топор, повернутый обухом вниз. 

 

Он подошел к лежащей на решетке женщине в купальнике и взмахнул топором. Голова ее, оторвавшись от туловища от страшного удара, медленно падала вниз. Она крутилась в воздухе, из нее брызгала кровь, глаза вращались, и рот открывался в судорожном, беззвучном крике. Из туловища, где только что была голова, била струя крови, висели жилы и лохмотья кожи. Голова упала в небольшое озеро испражнений, в котором виднелись грязные тряпки, бутылки, консервные банки, туалетные бумажки и прочая гадость. Карлик, злобно ухмыляясь, шел по решетке и бил, бил, бил. Человеческие головы падали вниз, в испражнения. Толпа у Собора ревела от восторга и улюлюкала. И вот он направился ко мне и взмахнул топором. Я увидел окровавленный обух и злобные глаза палача, который прошипел, словно змея: 

 

- Я великий и мудрый. А ты пошел против меня…

Я вскочил со стула, весь дрожа. Схватил картину и бросился вниз по лестнице, спотыкаясь от нервного напряжения и прыгая через две ступени. Я спешил быстрее избавиться от страшной картины. 

 

Костер горел в полную силу. Огонь метался из стороны в сторону, словно хотел воспламенить все, что окружало его. С каким-то облегчением и радостью я бросил  картину в огонь. Пламя на миг затихло, потом его языки лизнули раму, полотно, словно пробуя на вкус, и вот картина загорелась. Огонь взметнулся ввысь на десяток метров, будто это горела не картина, а озеро горючего. 

 

И вдруг из этого пламени раздался нечеловеческий рев, и я увидел метавшегося в огне карлика, который размахивал своим огромным топором. Он пытался вырваться из огня, но пламя, как живое, охватило его со всех сторон и не давало бежать. И вот загорелись его штаны и кожа, вспыхнуло топорище, и палач выпустил топор из руки, согнулся, зарычал что-то, метнулся было еще раз из последних сил из огня, но пламя цепко держало его, и он рухнул на колени. Огонь быстро пожирал его целиком, и он еще несколько секунд ревел, как зверь, и дергался в предсмертных судорогах. 

 

Я видел, как горит Мавзолей. Из него выкатился на ржавой коляске труп Ленина. Веревки, которыми он был привязан к коляске, загорелись, и труп ожил. Он стал рычать, злобно таращить глаза, пытался освободиться от пылающих веревок, вырваться из огня. Но тщетно. Огонь будто понимал, что его нельзя отпускать, нельзя оставить живым и поглотил полностью. Слышен был только скрежет зубов этого сгорающего изверга. Во всю горел Собор Василия Блаженного. Я видел, как мечутся в огне толпы народа, которые только что радовались казни приговоренных к смерти. Они жутко кричали. 

 

Горели и оживали статуи Ленина, Сталина и других палачей. Они тоже рвались из огня, но тщетно -- пламя  их быстро  пожирало. Пол Пот сбросил со своего кинжала голову человека и пытался вырваться из огня, размахивая им и рубя мечущихся, горящих людей. Но пламя цепко держало его. Он повалился на землю,  задергался и завыл, как стая волков. И через пару секунд я увидел, как он последний раз взмахнул своим кинжалом, и огонь его скрыл навсегда.

 

Рядом лежали еще два полугнилых ящика, и я бросил их в костер. Как раз ветер дунул в мою сторону, полетели тысячи искр, и огонь лизнул мою руку. Я не почувствовал боли, и это удивило меня. Я осторожно протянул другую руку к огню, и он стал бегать по руке, словно играя. И тогда я вообще засунул руку в огонь. Но он ее не жег. Он не видел во мне врага, негодяя, палача, зверя. Он был живой, как все на земле, как и сама земля. И он хотел избавить мир от зла. Я сказал огню:

 

- Спасибо тебе. Спасибо. Ты спас мир от зла.

 

Соседи выскочили из домов и кричали от страха. В высотных домах на противоположной стороне улицы в окнах загорелся свет, и жители выбегали на балконы. Они тоже кричали, спрашивали, что происходит. 

 

И тут я услышал рев сирены. К моему двору подъехала милицейская машина. Во двор вошли два милиционера. Огонь в это время стал стихать. Пламя было в человеческий рост и уже не казалось опасным и страшным. Жуткие крики, доносившиеся из огня, прекратились.

 

- Что у вас тут происходит ? - спросил взволнованно милиционер с погонами старшего лейтенанта, - нам позвонили, сказали, что вы тут кого-то сжигаете. Крики страшные людские были. Звонили очень много.

 

- Никого я не сжигаю, просто жгу мусор, - старался я говорить спокойно, - криков никаких не слышал.

 

-Странно, - протянул офицер, - нам с десяток звонков поступило, звонили перепуганные люди, ваши соседи. 

 

Он подошел к костру и стал всматриваться в огонь.

 

В этот момент у моего двора стали собираться полуодетые и испуганные люди, они шли из ближних домов. Одеты были кто во что. Даже двое мужчин прибежали в трусах и тапочках. Женщины шли в халатах. Все в страхе переговаривались и старались заглянуть во двор.

 

Костер стал угасать. Светлело. Наступало утро. Я даже не понял, как пролетела ночь. Офицер взял стоявшие у ворот грабли, которыми я подгребал сжигаемый мусор, и стал ворошить догорающие угли. Среди них показался огромный топор с почти сгоревшим топорищем, а рядом обугленные кости и череп карлика. 

 

- А это что?! - сказал офицер, - что это такое? Ведь это же кости человеческие и череп. Вы убили человека и заметаете следы преступления. 

 

Он продолжал ворошить граблями красные догорающие угли, среди которых виднелось множество человеческих костей и черепов. Офицер отбросил грабли.

             

- Саша, - берем его, - крикнул он нервно своему напарнику. 

 

Они схватили меня и надели наручники.

 

- Раз вы не хотите ничего объяснять, мы вызываем опергруппу и пусть они разбираются.

 

-Подождите, подождите, - остановил я их, - я никого не убивал и не совершал преступления. Я бросил в огонь картину. А что было нарисовано на ней, в огне стало оживать, ожил этот карлик с топором, посмотрите. Разве я с ним справился бы?! Да у него топор такой, что человек не смог бы поднять, даже очень сильный, попробуйте. Это колдовство какое-то. Я ни в чем не виноват.

 

Офицер попытался вытащить граблями из углей огромный топор и не смог. У граблей погнулись зубья.

 

- Да, дела, Саня. Тут и вправду что-то необычное, - обратился он к своему напарнику, - давай вызывать начальство, и они пусть решают, что делать.

 

С этими словами он вышел со двора и стал требовать, чтобы люди расходились.

 

Через час в моем дворе была толпа милиционеров и каких-то людей в штатском, которые приказали всем выйти на улицу. Они  завели меня в дом и допросили, записывая все на диктофон. Снимали и видеокамерой. Потом взяли с меня и двух милиционеров подписку о неразглашении. Подъехал воронок и нас увезли в психбольницу. Когда нас выводили со двора, приехала большая грузовая машина, и какие-то люди стали собирать обгоревшие черепа и кости в мешки и грузить в кузов. Забрали и огромный топор. Грузили его в машину двое, и то с трудом подняли, такой он был большой и тяжелый. 

 

В психушке мы уже  почти год.  Нам сказали, что будут нас лечить, но от чего? Мы здоровые люди, и у нас ничего не болит. Кормят нас хорошо, мы гуляем во дворе, но с другими больными встретиться не можем, держат нас отдельно. Дают читать книги и газеты. Персоналу больницы запрещено с нами разговаривать. На днях в "Правде" я прочел, что президент сдает в аренду китайцам огромную территорию Дальнего Востока нашей страны. 

 

И еще мне кажется, что я понял идею моего отца. Он изобразил на картине все зло, которое было и есть на земле, а потом картину хотел сжечь, чтобы уничтожить зло. Но, может быть, я не прав. Но ведь со злом сгорели и все люди, которые жили во зле. Но, может, и правильно. Они ведь не сопротивлялись злу, не боролись с ним, а приспосабливались к нему, восхваляли его, и многие были счастливы, живя во зле и все понимая. Значит, они сами были тоже зло?    

 

Ростов-на-Дону, май 2017 г.

 

Автор картин -- Витольд Абанькин